Мандариновое дерево

Глава 1

Воздух в парке был хрустальным, морозным и сладким от запаха жареного миндаля и ваты. С каждым выдохом Аглая Степановна выпускала в сумеречную синеву маленькое призрачное облачко, которое таяло, словно ее тихие вздохи. Она сидела на холодной деревянной лавке, закутанная в старый, но верный дубленый полушубок, и смотрела. Просто смотрела.

Прямо перед ней, в центре залитого льдом катка, сияла исполинская ель. Ее нарядили с царственной щедростью: тысячи лампочек, переливающихся холодным серебром, теплым золотом и алыми вспышками, были рассыпаны по пушистым лапам. Казалось, это не гирлянды, а сами звезды, спустившиеся с небес и запутавшиеся в ветвях. Верхушку венчала сверкающая винтажная пика, словно ледяной кристалл, поймавший последний луч ушедшего солнца. Под тяжестью огней ветви слегка клонились, образуя уютный светящийся шатер, под которым так и норовили проскользнуть, смеясь, парочки.

Каток гудел, как растревоженный улей, но это был радостный, праздничный гул. Под бодрую музыку, лившуюся из динамиков, скользили, падали и вновь поднимались десятки людей. Вот пронеслась, грациозно раскинув руки, маленькая девочка в розовой пуховой жилетке и стразах на штанишках, а следом, согнувшись в три погибели, спешил ее отец, боясь упустить свое сокровище из виду. Рядом смеющаяся молодая пара держалась за руки, и даже их неуверенные, спотыкающиеся движения выглядели как особый, трогательный танец. За перилами, упираясь носами в сетку, толпились подростки с горящими глазами, крича что-то своим товарищам на льду. Воздух вибрировал от праздничной музыки, звонкого смеха, ободряющих возгласов и скрипа коньков, врезающихся в лед.

Аглая сидела неподвижно, лишь ее глаза, уставшие и мудрые, медленно скользили от одной сцены к другой. Она не завидовала. Нет. Она… собирала. Как нищая, подбирающая оброненные монетки, она украдкой воровала кусочки чужого счастья, тепла, которого самой так не хватало в эту ночь: улыбку молодой матери, поправляющей шапку на ребенке; заботливый жест мужчины, укутывающего шарфом свою спутницу; общий дружный хохот упавшей компании друзей. Каждый такой миг она бережно забирала себе, складывала в невидимую шкатулку у сердца, чтобы потом, в тишине пустой квартиры, иметь чем согреться.

Так она проводила канун Нового года уже много лет подряд, хотя дома, в её уютной гостиной, тоже стояла наряженная красавица-елка. Искусственная, но очень пушистая, увешанная коллекцией стеклянных шаров, доставшихся еще от мамы, и самодельными игрушками, которые когда-то клеил маленький Коля. Под елью, аккуратно завернутый в блестящую бумагу с ангелочками, лежал одинокий подарок. Он ждал. Как и она.

Первый Новый год, который ей довелось встретить в одиночестве, она по привычке провела дома. Вычистила до блеска квартиру, украсила, наготовила целый стол. Был традиционный салат «Оливье», винегрет, и тот, который обожал сын, с фирменной колбасой и солеными огурчиками. В центре расположилось блюдо с запеченной курочкой с хрустящей кожицей, как любил Коля. Конечно же, шампанское и домашний морс из смородины, который сын мог пить литрами. Она накрыла на два прибора, зажгла свечи и села ждать. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно. Бой курантов она встретила в гордом, ледяном одиночестве, подняв бокал и глядя в пустоту напротив. Боль в груди была такой острой, что хотелось кричать. Но она предпочла просто сильнее, до онемения, обидеться на него. Обида была щитом, который хоть как-то защищал от пустоты.

На следующий год обиды уже не было. Она прошла, растаяла, как тот первый невысказанный крик. Ведь мамы не могут долго сердиться на своих сыновей. Она снова накрыла стол, но уже скромнее, и снова ждала. Вот только и в этот праздник он о ней не вспомнил, даже не позвонил.

В третий Новый год Аглая не села за стол, уставленный теперь бесполезным праздничным изобилием. Она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и всматривалась в лица редких прохожих, мечтая, что вот-вот узнает в одном из торопящихся мужчин родную улыбку или знакомую походку своего Коленьки. Но и это новогоднее желание, загаданное с отчаянной надеждой, не сбылось.

А всему виной была та нелепая, роковая ссора. Если бы Аглая только могла повернуть время вспять, отмотать пленку назад, к тому дню! Она бы повела себя иначе. Не сказала бы тех страшных, режущих слов, которые, словно занозы, засели в сердце сына. Выразилась бы точнее, мягче, мудрее. Но, увы, время неумолимо, и слова, как выпущенные стрелы, не возвращаются.

Глава 2

Коленька был поздним, выстраданным, вымоленным у судьбы ребенком. Как часто выражаются, родила для себя. Ее бывший муж, Александр, детей не хотел. Ну, как не хотел, оттягивал. Все повторял, что они еще молоды, не пожили для себя. А она любила его безоглядно, слепо, во всем ему поддакивала, со всем соглашалась, верила, что он лучше знает. А годы текли, как вода сквозь пальцы. Когда Аглае исполнилось тридцать шесть, в ней зашевелился тихий, но настойчивый материнский инстинкт. Она стала чаще задумываться, осторожно намекать. Но Александр лишь отмахивался: «Может, и вовсе не надо? Нам и вдвоем хорошо. От кота грязи и хлопот хватает, а ребенок вообще парализует нашу жизнь, похоронит все планы».

А через год он пришел с работы с необычно хмурым, отчужденным лицом. За ужином, разглядывая вилку, будто впервые ее видя, Саша сообщил, что уходит. К другой. Молодой. И, что стало самым сокрушительным ударом, беременной от него. А главное – произнес это так буднично, словно говорил о смене поставщика на работе: «Каждый мужчина мечтает иметь наследника, свое продолжение. Я не исключение».

Аглая выронила ложку. Она смотрела на нее, лежащую в лужице супа, и не могла пошевелиться. Она-то тоже мечтала стать мамой! Но из-за любви к нему добровольно закопала эту мечту в дальний угол души. А муж, оказывается, и не любил ее вовсе. Просто использовал как удобную, покладистую жену, тихую прислугу. И, как выяснилось, верностью не отличался.

Останавливать, унижаться, умолять она не стала. Пока он, шумя чемоданами, собирал свои вещи в спальне, Аглая сидела на кухне. Ее взгляд прилип к большим настенным часам с маятником. Она следила, как неумолимо, с гипнотическим равнодушием бежит по кругу тонкая секундная стрелка, и ловила в ее движении жуткое сходство с собой. Аглая ведь тоже день за днем, месяц за месяцем, год за годом неслась по замкнутому кругу: работа, магазин, дом. Утром – завтрак для мужа, целый день в поту – чтобы заработать на новую мебель, дорогие обои, отпуск у моря, который они проведут вдвоем. Вечером – ужин, стирка, уборка, глажка. А теперь она смотрела на секундную стрелку и с пронзительной ясностью понимала: все это – тряпки, шкафы, техника – всего лишь шелуха. Пыль. Дом от этого уютнее не становился, потому что тепло и благополучие строятся не на вещах, а на любви, доверии и общих мечтах. А их не было.

После развода жизнь Аглаи окрасилась в оттенки пепельно-серых будней. Освободившееся время по вечерам она убивала у телевизора, ведь теперь не нужно было колдовать у плиты, радуя «благоверного» кулинарными изысками, заготавливая судочки с обедами на будущий день. Изредка Аглая ходила в гости к подругам или они заглядывали к ней. Но эти встречи постепенно сходили на нет. Интересы давно разошлись: они были поглощены семьями, детскими утренниками, школьными проблемами и мужьями, а она – одинокая, свободная и не познавшая главной для женщины прелести материнства. Между ними выросла невидимая стена из разного жизненного опыта, и пробить ее было нечем.

А потом, когда ей уже стукнуло сорок три, Аглая познакомилась с мужчиной. В обычном супермаркете. Она пыталась вытащить тяжелую тележку из цепкой линии других таких же, и вдруг чья-то сильная рука ловко пришла на помощь.

– Позвольте, – сказал приятный бархатный голос.

Мужчина лет пятидесяти на вид, с умными глазами и сединой у висков, ей с теплотой улыбнулся. А, когда они повстречались на кассе, он, смеясь, заметил, что она один в поле не воин с таким арбузом, и помог донести сумки до самого дома. Аглая тогда, вопреки здравому смыслу, купила огромный полосатый арбуз – уж очень захотелось вдоволь наесться сладкой, освежающей мякоти, почувствовать вкус лета среди осенней слякоти.

По дороге они разговорились. Его звали Семен. Он оказался интересным собеседником, с мягким юмором и без навязчивости. Так, с легкой улыбки и арбуза, начался их неторопливый роман.

К ней переезжать Семен не спешил, как и делать предложение. Но Аглая и не настаивала. Трезво понимала, что невеста из нее уже не та, и других претендентов на горизонте не маячило. Да и привыкла она уже к своей независимости, к тихим вечерам наедине с собой, когда не нужно никому угождать. Встречи два-три раза в неделю, совместные походы в кино или прогулки ее вполне устраивали. Это была удобная, спокойная привязанность без обязательств.

И вот, спустя время, случилось то, чего Аглая вовсе не ожидала. Сначала она списала всё на возрастные изменения, но врач огорошил: «Беременность. Десять недель». Аглая с минуту просто сидела, хлопая глазами, не в силах осознать. А потом губы сами собой, без ее воли, растянулись в широкую, счастливую, почти девичью улыбку, а ладони нежно легли на еще плоский, ничем не выдающий себя живот. Пожилая докторша с каменным, не видящим лицом уже выводила в направлении страшное слово «аборт», но Аглая решительно встала, расправила плечи и твердо сказала:

– Спасибо за чудесную новость. Ничего подобного я делать не собираюсь. Прощайте.

На следующий день, полная несгибаемой решимости, она отправилась к заведующей консультацией и потребовала назначить ей другого врача.

Ей повезло. Зинаида Федоровна, женщина ее возраста, с теплым, усталым взглядом, долго и обстоятельно говорила о рисках, о возрасте, о возможных осложнениях, но в то же в время успокаивала, озвучив процент положительного исхода. Аглая слушала и кивала, а в ее глазах горел неукротимый свет. Зинаида Федоровна в тот же день поставила ее на учет, взяв с Аглаи обещание – не пропускать ни одного приема.

Семен, узнав новость, сперва опешил, потом стал давить, настаивать на «решении проблемы», а услышав ее спокойный, непреклонный отказ, просто испарился, будто его и не было. И что удивительно – Аглаю это вовсе не задело. Она была на седьмом небе от счастья, окрыленная, полная невероятной энергии. В ней будто проснулась мощная, дремавшая сила.