Марина детектив. Записки неопытного сыщика

ГЛАВА 1. Марина и её сериалы

Время: 11:23 утра. Октябрь. За окном моросит дождь, и в ресторане горят все лампы — от этого кажется, что внутри всегда вечер.

Место: Ресторан «У трёх вилок». Название придумывал лично Виктор Петрович, когда ему было 25 и он верил, что вилки — это смешно и современно. Сейчас ему 55, вилки давно не смешные, но вывеску менять поздно.

Внутри пахнет борщом, мокрыми зонтами и кофе из кофемашины, которая старше, чем дочь Петровича от первого брака. Кофемашина чихает, плюется, но работает. Как и все здесь.

Тарелки звенят на раздаче. Ложка падает на пол — кто-то промахнулся мимо чашки. Лёня орёт на поставщика рыбы в телефон так, что дрожат плафоны.

— Я тебе русским языком сказал: горбуша, а не кета! Ты понимаешь разницу?! Горбуша — она розовая! А кета — она бледная, как твоя совесть!.. Нет, я не ору, я культурно объясняю!

Культурные объяснения Лёни слышат все тридцать два квадратных метра зала, включая туалетную комнату, где в этот момент моет руки командировочный в дешёвом костюме. Он выходит бледный, решает, что борщ брать не будет.

Марина плывёт между столиками.

У неё сегодня семь столов на обеденной смене, но она не бегает. Она движется. Плавно, как баржа по Неве. Никто не знает, как у неё это получается: в одной руке поднос с тремя тарелками солянки, в другой — графин с клюквенным морсом, а она ещё успевает подмигнуть дяде Коле, который уже двадцать минут делает вид, что читает газету, а сам спит с открытыми глазами.

— Дядя Коля, — говорит Марина, проходя мимо, — «Спорт-экспресс» вверх ногами держите.

Дядя Коля вздрагивает, переворачивает газету, бормочет что-то про молодёжь, которая ничего не понимает в чтении.

Марина улыбается.

Столик №4: Зинаида Петровна и Раиса Марковна.

Им обеим за семьдесят. Они приходят сюда каждый вторник и четверг с 1998 года. Пережили дефолт, кризис 2008-го, ковид, санкции и смерть мужа Зинаиды Петровны. Муж умер 10 лет назад, но Зинаида Петровна до сих пор кладёт на соседний стул его кепку.

— Он же любил здесь сидеть, — объясняет она. — Пусть полежит.

Раиса Марковна считает, что это шизофрения. Но вслух не говорит, потому что Зинаида Петровна — единственная подруга, которая осталась.

Сегодня у них:

Борщ для Зинаиды Петровны (без сметаны, давление).

Уха для Раисы Марковны (с укропом, без перца, желудок не тот).

Чай с лимоном на двоих.

И пирожное «Картошка» — делить пополам.

Лёня, закончив с поставщиком (рыбу привезут завтра, свежую, с утра, и он всё равно не верит ни единому слову), высовывается из кухонного окна на раздачу.

— Марина! — орёт он. — Твой двадцать пятый столик уже минуту ждёт!

Марина не оборачивается. Она как раз ставит чай командировочному.

— Он ждёт не еду, — говорит она спокойно. — Он ждёт, когда я спрошу про его кота.

Лёня замолкает. Переваривает.

— ...Чей кот?

— Его. Двадцать пятого столика. Кот болел две недели, сейчас лучше. Он мне в прошлый раз рассказывал, когда я ему плов подавала. Он тогда очень переживал. Даже плов не доел.

Лёня смотрит на неё. Потом на двадцать пятый столик, где сидит мужчина лет пятидесяти, в очках, и действительно — вертит в руках салфетку, ждёт, поглядывает на Марину.

— Откуда ты... — начинает Лёня.

— Ладно, не отвечай, — перебивает он сам себя. — Я знаю. Ты у нас экстрасенс.

— Я не экстрасенс, — Марина наконец поворачивается. — Я просто запоминаю. Кот болел — сейчас лучше. Человек волнуется. Надо спросить. Это же не сложно.

Лёня молчит. В этом «не сложно» умещается всё, чего он не понимает в Марине уже пятнадцать лет.

Марина подходит к двадцать пятому столику.

— Здравствуйте. Как ваш кот?

Мужчина (паспортные данные: Сергей Викторович, 48 лет, менеджер среднего звена, живёт один с котом) расплывается в улыбке.

— Спасибо, выздоровел! Вчера уже батарею царапал! А ему же нельзя, у него когти слабые, но я всё равно обрадовался, потому что если царапает — значит, живой!

— Это хорошо, — Марина ставит перед ним тарелку. — Царапать батарею — полезно для иммунитета. Коту, не батарее.

Мужчина смеётся. Ест. Ему уже не важно, что именно в тарелке. Его услышали. Про его кота спросили.

День прожит не зря.

Когда Марина возвращается на раздачу за следующим заказом, Лёня уже держит тарелку.

В тарелке — сырники. Три штуки. Золотистые, пухлые, с корочкой. Посыпаны сахарной пудрой. Рядом — сметана в отдельном соуснике.

Лёня ставит тарелку на стойку.

— Забери. А то выкину.

Марина смотрит на сырники. Потом на Лёню. Потом опять на сырники.

— Лёнь, ты их специально жаришь с утра, хотя у нас в меню сырников нет. И кладёшь мне в тарелку. Уже пятнадцать лет.

Лёня багровеет. Усы топорщатся.

— Ничего я не жарю специально. Просто творог пропадает. Не пропадать же добру.

— И сметана, — кивает Марина. — Тоже пропадает.

— И сметана! — рявкает Лёня. — У тебя проблемы?!

— Никаких проблем, — Марина забирает тарелку. — Спасибо.

— Не за что.

— И не смотри на меня так.

— Я вообще на тебя не смотрю.

Он уже смотрит в другую сторону, но краем глаза всё равно видит, как она несёт сырники в подсобку, к себе в «кабинет». И улыбается.

Лёня ненавидит свою работу ровно 364 дня в году. Один день — сегодня, когда он испёк сырники, а она их взяла, — он её любит.

Но никогда в этом не признается.

Виктор Петрович. Он сидит за кассой.

На самом деле у него есть кабинет. Маленькая комнатка за кухней, где стоят стол, компьютер, сейф с выручкой и фотография бывшей жены, которую он так и не убрал, хотя развёлся десять лет назад и год назад женился снова. Просто фотография хорошая. Там она смеётся. И платье красивое.

Но сегодня Петрович сидит в зале. Потому что у него язва, а Марина — единственная официантка, которая помнит, что ему нельзя кислый кофе.

— Виктор Петрович, — Марина ставит перед ним чашку. — Эспрессо без кислинки. Я попросила Лёню сварить отдельно. Там бразильский бленд, он мягче.

ГЛАВА 2. Открытие агентства

Утро встретило Марину моросящим дождём и автобусом, который пришёл с опозданием на семь минут.

Семь минут она простояла на остановке под козырьком, который протекал ровно посередине, и капли методично долбили по капюшону её старого плаща. Не детективного, а своего — обычного, купленного на распродаже три года назад. Вода скатывалась по синтетической ткани, собиралась на подоле и противно холодила ноги. Марина переминалась с каблука на каблук и думала о том, что сегодня всё будет иначе.

Она не спала почти всю ночь.

Автобус пришёл с опозданием на семь минут, и теперь Марина стояла у дверей ресторана на двадцать минут раньше обычного.

«У трёх вилок» ещё спало.

Окна были тёмными, вывеска не горела, на двери висел тяжёлый замок. Марина достала ключи — у неё их было три: от служебного входа, от подсобки и от маленького сейфа в кабинете Петровича, куда она складывала дневную выручку. Она вставила ключ в скважину, провернула два раза.

Замок щёлкнул, дверь открылась, и ресторан вдохнул Марину в себя.

Внутри пахло вчерашним борщом, чистящими средствами и тем особенным запахом пустого заведения, который бывает только по утрам, когда стулья ещё стоят на столах вверх ножками, пол влажный после уборки, а кофемашина молчит, набираясь сил перед дневным наплывом.

Марина включила свет в зале, но сразу же погасила — незачем. Она прошла через кухню, где сверкали никелем пустые плиты и огромные кастрюли ждали своего часа, и остановилась перед дверью в подсобку.

Она толкнула дверь, вошла.

Здесь ничего не изменилось с прошлого вечера. Мешки с картошкой в углу, ящики с луком, консервы на стеллажах, старый вентилятор на шкафу, плакат «Техника безопасности при работе с овощерезкой» на стене. И вешалка — железная, продавленная, с крючками.

Марина сняла свой обычный плащ, повесила на свободный крючок. Потом взяла коробку с визитками, поставила на ящик с картошкой.

Отошла на шаг. Посмотрела.

Картошка — это, конечно, не офисный стол. И даже не тумбочка. Но коробка стояла устойчиво, визитки лежали ровно, и в полумраке подсобки этот маленький картонный прямоугольник казался Марине самым важным предметом во всей вселенной.

Она переставила коробку на ящик с морковью.

Нет. Морковь — это слишком жёлто. Картошка — серенькая, незаметная, фоновая. Пусть будет на картошке.

Она вернула коробку на место.

Снова отошла.

Идеально.

Марина села на мешок с картошкой, который заменил ей кресло, и достала из кармана фартука телефон.

Без пятнадцати восемь. Лёня обычно приходит в восемь пятнадцать, Петрович — в полдевятого, официанты — к девяти. У неё есть почти час.

Час, чтобы привыкнуть к мысли, что она это сделала.

Она открыла коробку, высыпала часть визиток на ладонь. Пятьсот штук — это много. Это почти килограмм бумаги. Это целая стопка высотой сантиметров десять. Это её имя, её номер телефона, её обещание.

«Найдем всё».

Лёня скажет, что это глупость. Петрович покрутит пальцем у виска. Дядя Коля, может быть, одобрит — но с оговоркой, что «в наше время визитки делали на хорошей бумаге, а не на этой китайской дешёвке».

А она будет молчать и улыбаться. Потому что это — её.

Марина взяла одну визитку, повертела в пальцах, поднесла к свету. Сова получилась немножко размытая, но всё равно симпатичная. Телефон она указала свой, личный, который сменила пять лет назад, когда Илья поступил в университет, чтобы быть на связи. Номер легко запоминался — заканчивался на 77-77.

— Красиво, — сказала Марина вслух. — И номер красивый, и сова красивая. И вообще всё красивое.

Подсобка молчала, но, кажется, была согласна.

Она сидела и смотрела на визитки, и перед её внутренним взором проплывали картинки.

Вот она приходит в чей-то дом, строгая, с блокнотом и ручкой. Её встречает взволнованная женщина, у которой пропала кошка, или муж, который подозревает соседа в краже велосипеда, или старушка, уверенная, что почтальон ворует пенсию. Марина задаёт вопросы, записывает, кивает. А потом находит — кошку, велосипед, пенсию. И все счастливы.

Вот она идёт по улице, и прохожие оборачиваются, шепчут:

— Смотрите, это та самая Марина, знаменитый сыщик.

А она делает вид, что не замечает, поправляет очки и шагает дальше.

Марина поймала себя на том, что улыбается во весь рот.

— Мечтательница, — сказала она себе. — Сначала дело найди, потом уже славу делить.

Она сунула визитку обратно в коробку, закрыла крышку. Потом подумала и открыла снова. Достала одну, положила в карман фартука. На всякий случай.

— Клиенты сами не придут, — сказала она. — Надо их искать. Или хотя бы разложить визитки где-нибудь. На кассе. На столиках. В туалете, в конце концов.

Она представила, как завсегдатаи ресторана обнаруживают на столах вместо меню карточки с надписью

«Частный сыщик Марина».

Представила лица Зинаиды Петровны и Раисы Марковны, которые точно захотят записаться на приём, просто чтобы посмотреть на подсобку. Представила дядю Колю, который будет собирать эти визитки и раздавать своим знакомым пенсионерам со словами: «А вот в наше время я сам таких визиток нараздавал — вагон!»

И ей стало тепло.

В коридоре послышались шаги.

Марина вздрогнула, быстро захлопнула коробку, сунула её под ящик с картошкой. Сердце забилось часто-часто, как у школьницы, которую застали за списыванием.

Дверь приоткрылась, и в подсобку заглянул Лёня.

— Ты чего так рано? — спросил он хмуро. — Петрович сказал, у тебя смена в одиннадцать.

— Я... — Марина замялась. — Решила пораньше. Помочь с подготовкой.

Лёня подозрительно сощурился, обвёл взглядом подсобку. Увидел плащ Марины на вешалке, коробку, прикрытую мешком, и лицо Марины — слегка виноватое, но счастливое.

— Ну-ну, — сказал он. — Помогательница.

И ушёл на кухню, громыхая башмаками.

Марина выдохнула.