Mark on the skin

Глава 1

МЕТКА НА КОЖЕ
Полночь окутала Сан-Франциско тяжелым, мокрым снегом. Снег – редкий, почти кощунственный гость в этом городе у океана – падал густо и безостановочно, забиваясь в щели между булыжниками мостовой Тендерлойна, ложась пухлым покровом на ржавые пожарные лестницы и вывески давно умерших магазинов. Он не искрился, этот снег, а лишь глушил звуки, превращая мир в гигантскую звукоизолирующую камеру. В черных проемах подворотен, как угольные глаза в черепе, мерцали очаги уличных костров. Бездомные, сбившиеся в молчаливые стайки, грели у огня закоченевшие пальцы, их силуэты колыхались на кирпичных стенах, словно тени первобытных духов.

В одном таком переулке, зажатом между зарешеченной витриной магазинчика для художников и наглухо закрытым салоном видеопроката с осыпающейся рекламой порнофильмов светилось пятно. Кислотно-зеленое и сиреневое, оно пульсировало в такт неисправной неоновой трубке, отражаясь в черных, как нефть, лужах. Вывеска гласила: «НАКОВАЛЬНЯ». Бар, похожий на забытый всеми бункер.

Изнутри лился тусклый желтый свет, выхватывая из темноты запотевшее окно и массивную дубовую дверь, испещренную граффити и ударами. Воздух внутри был густым и многослойным: вязкий запах старого пива, прокисшего виски, дезинфектора, въевшегося в дерево табачного дыма и под ним – вечная, непроглядная тоска мест, где люди приходят не за весельем, а чтобы на время остановить внутреннюю боль.

За главным и единственным украшением заведения – стойкой, вырезанной из цельного дубового бруса еще в славные семидесятые и с тех пор вобравшей в себя тысячи историй, – без движения сидел Тайлер Миллер. Его тело обмякло, будто из него вынули позвоночник. Рыжие, коротко стриженные волосы слиплись от пота и падали на лоб. Лицо было утоплено в полированной столешнице, щека прилипла к холодному дереву. Правая рука свисала вдоль тела, пальцы чуть подрагивали. Левая – с белыми костяшками – судорожно сжимала низкий бокал. Внутри позванивали о толстые стенки два кубика льда, почти растаявшие в остатках янтарного виски. На нем была темно-синяя куртка с огромной белой надписью «POLICE» на спине, расстегнутая настежь. Под ней мелькала серая футболка. Он был один в зале, если не считать бармена – тощего, лысеющего мужчину лет пятидесяти с лицом, на котором усталость прописалась как хроническая болезнь. Тот нервно переминался с ноги на ногу, поглядывая то на часы, то на массивную спину копа. Выгнать его не хватало духу, но и оставаться здесь до утра не было ни малейшего желания.
Дверь с протяжным, скрипучим стоном отворилась. Ворвался ледяной воздух, закружил снежную пыль на полу и заставил бармена вздрогнуть.

На пороге стояла девушка. Она казалась абсолютно инородным телом в этой унылой реальности, словно сошла со страниц журнала о деловой моде прямо в эту помойку. Длинное черное пальто из тонкой шерсти, безупречно сидящее на стройной фигуре. Под ним – белая шелковая блуза и черные узкие брюки. На ногах – практичные, но элегантные полусапожки на невысоком каблуке, уже подернутые влажными разводами от снега. Ее лицо было бледным, без макияжа, что только подчеркивало идеальные линии и крупные, выразительные карие глаза. Они были холодны и предельно сфокусированы. Взгляд быстро прошелся по грязному полу, пустым столам, бармену и, наконец, нашел свою цель – сгорбленную фигуру у стойки.

Это была Лана Бирюкова.

Она не стала тратить время на оценки или вопросы. Ее шаги по скрипучему полу были быстрыми, четкими, решительными. Подойдя к Тайлеру вплотную, она без лишних церемоний вынула стакан из его ослабевших пальцев. Стекло звонко стукнуло о дерево стойки.
— Пора домой, — сказала она. Голос был низким, чуть хрипловатым от усталости и холода, но в его интонациях не было ни капли сомнения.

Она наклонилась, взяла его под локоть, пытаясь приподнять его тушу, которая казалась вдвое тяжелее обычного. Тайлер отреагировал с пьяной, животной скоростью. Его рука, тяжелая и мускулистая, рванулась вверх, и открытая ладонь с силой уткнулась ей прямо в грудину, резко отталкивая.
— Отвали, — прохрипел он, с трудом отрывая голову от столешницы. Веки были опухшими, глаза – воспаленными, с сеткой лопнувших капилляров на белках. Они с трудом сфокусировались на ее лице, пробежались по нему, как бы не узнавая, потом по шее, и в них мелькнуло что-то мутное и злое. Он тут же потянулся к стакану, его пальцы снова обхватили холодное стекло. Он сделал глубокий, шумный глоток, будто глотая не виски, а воздух, который в его легких превратился в яд.

— Отвалю, как только мы сядем в машину, — парировала Лана, коротко хмыкнув. Она вынула пустой стакан из его руки и сунула его в растопыренную пятерню бармена, который замер в нерешительности. — Я тебя весь вечер искала. Мог бы приехать ко мне и напиться, если так хотелось, — добавила она уже более тихо, снова беря его под руку, на этот раз крепче, чувствуя под пальцами жесткую ткань куртки и напряженные мышцы предплечья.

Тайлер внезапно развернулся к ней. Его движение было резким и некоординированным. Он перехватил ее за запястье, и его пальцы, сильные и грубые, впились в шерсть ее пальто у самого ворота, подтягивая ее лицо к своему. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Она почувствовала на своей коже его дыхание — горячее, спертое, густо пропитанное алкоголем и горечью.
— Нашла? Поздравляю, — проговорил он, и его голос был низким, хриплым. Он медленно, почти театрально, провел взглядом по ее лицу, остановился на губах, потом снова поднялся к глазам. Что-то в его взгляде было оскорбительно-оценивающим. И снова он оттолкнул ее, отпустив воротник. — А теперь отвали.
Он полез в карман узких, потертых джинсов, с трудом вытащил смятую двадцатидолларовую купюру, шлепнул ею по влажной от пролитых напитков стойке.
— Пов… — он хмыкнул, легонько встряхнул головой, будто пытаясь стряхнуть туман. — Повтори.

— Ты в курсе, что всю зарплату здесь просадить можешь? — выдохнула Лана, и в ее голосе впервые прозвучала нота раздражения. Она ловко подхватила купюру и сунула ее во внутренний карман своего пальто. — Давай, идем, — ее хватка стала железной.

Он резко развернулся к ней всем телом, и его рука сжала ее ладонь с такой силой, что кости хрустнули. Боль, острая и неожиданная, пронзила ее запястье. Его лицо было совсем близко. Глаза, все еще мутные, но теперь наполненные какой-то дикой, неконтролируемой яростью, впились в нее, будто пытались прожить насквозь.
— Что тебе не понятно в слове «отвали»? — прорычал он, и каждое слово было тяжелым, как свинцовая пуля.

— А тебе что не понятно в словосочетании «едем домой»? — ее голос не дрогнул. Она подняла свободную руку, и ее пальцы, холодные и нежные, впутались в его рыжие, непослушные, чуть влажные от пота волосы. Движение было мягким, ласковым. Она погладила его, будто усмиряя дикого зверя. — Тайлер.

Он вырвал свою кисть из ее хватки, как будто ее прикосновение обожгло его. Развернулся к стойке, уставившись в темное, запотевшее зеркало за полками с бутылками. Его спина, широкая и напряженная под курткой с роковой надписью, стала непреодолимой стеной, возведенной из упрямства, злости и отчаяния.
— Отстань.

— Отстань, отвали, — повторила она, и в ее тоне прозвучала та самая стальная решимость, которую коллеги по юридической фирме боялись и уважали в зале суда. Она вдохнула полной грудью, собрала все силы, которые давала адреналиновая ярость и что-то еще, глубоко спрятанное. Наклонилась, обхватила его туловище под мышками и с титаническим усилием, заставившим мышцы на ее руках и спине выступить под тонкой тканью блузки, подняла его на ноги. Он почти не помогал, его тело было тяжелым, инертным, враждебным мешком с костями и мышцами. Но она, эта хрупкая с виду девушка, потащила его, упершись, к выходу. На ходу ее взгляд упал на скомканную куртку, валявшуюся на соседнем стуле. Она подхватила и ее.

Морозный воздух ударил им в лица, как пощечина. Снег тут же начал таять на их разгоряченной коже. Тайлер почти не сопротивлялся теперь, лишь тяжело переставлял ноги, позволяя ей вести себя сквозь снежную круговерть к припаркованной у тротуара старой, но ухоженной «Хонде-Сивик» серого цвета. Она с трудом открыла заднюю дверь, почти втолкнула его внутрь. Он тяжело плюхнулся на сиденье, его ноги беспомощно свалились на пол. Лана хлопнула дверью, звук был глухим и окончательным.

Она обошла машину, села за руль, положила ладони на прохладную кожу руля. Ее пальцы дрожали – от усилия, от холода, от всего этого кошмара. Она сделала глубокий, шумный вдох, пытаясь унять тремор. Потом потянулась к замку зажигания. Двигатель завелся с тихим, послушным урчанием.

Только тогда, когда машина плавно тронулась с места, погружаясь в белую пелену ночи, он заговорил. Его голос донесся с заднего сиденья, приглушенный и потерянный.
— Лана…
— Что такое? — она мельком, на долю секунды, встретилась с его взглядом в зеркале заднего вида. Он лежал на сиденьях, уставившись в потолок.

— Я тебя точно когда-нибудь убью… — пробормотал он, и тут же его нога, обутая в тяжелый черный ботинок, с силой ткнулась в спинку ее кресла. Удар был не слабым, не игривым. Он был наполнен всей накопленной за ночь злобой. Кожа сиденья прогнулась, а по ее спине пробежала неприятная, сдавливающая волна.

— Нет, язык… Язык я тебе первым оторву, — прохрипел он следом, и в его голосе звучала какая-то почти детская, извращенная убежденность. Он приподнялся, упираясь головой в холодное стекло бокового окна, глядя в темную бездну за ним, где мелькали редкие огни и неслись хлопья снега.
— Все что тебе угодно, дорогой, — парировала она, включая дворники. Резиновые лезвия заскребли по стеклу, сметая налипший снег, ритмично, как метроном.

— Угодно? — он усмехнулся где-то за ее спиной, и этот смех был пустым, горьким, лишенным какой-либо радости. — Еще виски. И… да и больше ничего.

Они ехали в тишине, нарушаемой только шуршанием шин по мокрому асфальту, скрежетом дворников и ровным гулом двигателя. Эта тишина была громче любого крика. Лана смотрела на дорогу, вырисовывающуюся в конусах света фар, на летящий навстречу снег, и чувствовала, как внутри нее копится не просто усталость, а что-то более глубокое – разочарование, граничащее с отчаянием. Она не выдержала.
— Зачем? — ее голос прозвучал в тишине салона резко и неожиданно. — Зачем ты вообще решил так напиться? Сегодня ведь даже не пятница.

Позади послышалось шуршание одежды, пружины сиденья скрипнули.
— А нахрена ты меня искала? — его вопрос повис в воздухе.

— Волновалась, — ответила она просто, без пафоса. Потом, после паузы, добавила, и в ее голосе прозвучала горькая ирония: — Или тебя больше устроит версия, что я для секса поехала тебя искать? — она снова мельком глянула в зеркало, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке.

— Ну да, ты ведь обожаешь ебать мне мозги, — он усмехнулся снова, и эта усмешка резанула ее по живому.
— А ты – мою задницу, — парировала она, стиснув зубы. — По-моему, отлично сходимся. Ты, кстати, не ответил на мой вопрос.
— А ты – на мой.
— Я ответила, — она нащупала правой рукой на пассажирском сиденье пластиковую бутылку с водой и протянула ее назад, через промежуток между креслами. — Ты не брал трубку, даже на сообщения не отвечал. В участке я тебя не нашла.

Тыльной стороной ладони он шлепнул по бутылке. Удар был резким и неожиданным. Бутылка вылетела из ее рук, отскочила от сиденья и с глухим стуком упала на пол.
— Я тебя разве не заблокировал? — ехидный, пьяный смех заполнил салон, звуча громко. — Не на этот вопрос, Лана.

— А на какой тогда? — спросила она, уже не скрывая раздражения. Она наклонилась, подняла бутылку и просто кинула ее ему на заднее сиденье, берясь левой рукой за рычаг коробки передач.

Он внезапно придвинулся. Она услышала его тяжелое дыхание прямо у своего уха, почувствовала исходящий от него жар. Его голос стал тише, интимнее и оттого еще более опасным.
— Уже набила мое имя на своей заднице?

И прежде чем она успела что-то ответить – сарказмом, злостью, чем угодно – его зубы впились в ее ухо. Не в мочку для нежного укуса, а выше, в саму хрящеватую раковину. Это не было игрой. Это было жестоко. Он вцепился с силой, разрывая кожу, и острая, жгучая боль пронзила ее. Она почувствовала, как теплая, липкая струйка крови тут же потекла по шее, под воротник блузки. Он, не отпуская, провел по ранке языком – одним грубым, влажным движением, слизывая кровь. Потом отвалился назад на сиденье, с глухим стуком ударившись головой о боковую дверь.
— Сразу после тебя, — пробормотал он в ответ на ее невысказанный, немой вопрос, доносящийся из зеркала заднего вида.

— Что ты делаешь? — она шикнула сквозь зубы, резкая боль заставила ее глаза на мгновение зажмуриться. Она дотронулась до уха кончиками пальцев, и они тут же окрасились липкой алостью.

— То же, что и всегда. Издеваюсь, — прорычал он, и его голос стал тише, глуше, будто силы наконец покидали его.

Больше они не разговаривали почти до самого конца пути. Пейзаж за окном менялся: грязные промзоны уступали место спящим жилым кварталам, редкие фары встречных машин скользили по мокрому асфальту. Она сказала только, уже почти подъезжая к своему дому в более спокойном районе:
— Мы скоро приедем.

— Лучше высади меня, — донесся сзади глухой голос, уже почти лишенный интонаций.
— Ты же знаешь, что я этого не сделаю.
— Тогда… — он забормотал, слова сливались. — Тогда я арестую тебя по… по сто двадцать шестой статье…

Она резко, почти на рефлексе, ударила по тормозам. Машина мягко, но ощутимо дернулась. Она включила «нейтраль» и обернулась на сиденье, глядя на него в полутьме салона. Уличный фонарь бросал на его лицо полосы света и тени.
— Да? — спросила она, и в этом одном слове был вызов.

Он лежал, отвернувшись, но что-то в ее тоне заставило его медленно повернуть голову. Их взгляды встретились.
— Всегда мечтал… с тех пор как тебя увидел… набросить на тебя браслеты, — выдавил он, и в его пьяном бормотании вдруг прорвалась странная, искренняя нота.

— Я думала, когда ты меня увидел, о чем-то другом думал, — ее губы дрогнули в горькой, кривой усмешке. — Хотя… да, — она выдохнула, и усмешка растаяла. — Это явно не про тебя.

— А ты вообще помнишь нашу первую встречу? — спросил он неожиданно, и голос его стал чуть тише, будто воспоминание ненадолго прорезало алкогольный туман.
— Помню, — ответила она, пристально глядя на него. — А ты?
— Ты предъявляла много претензий и никак не могла заткнуться, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало знакомое раздражение, но уже без злобы, скорее с усталой констатацией факта. — С тех пор мало что изменилось.

— Был бы ты чуть милее, претензий бы не было, — парировала она, чуть изогнув бровь.
— Да ты со всеми так, — он махнул рукой, которая тут же бессильно упала. — Особенно когда находишь очередную ошибку в протоколе или обращении с задержанными. А ведь я все еще стараюсь скрывать наши отношения.

— Отношения? — она усмехнулась, и это был сухой, безрадостный звук, полный накопленной горечи. — Это не отношения, Тайлер.

— Ладно, — он усмехнулся. — Стараюсь скрывать, что все еще тебя имею. Так сойдет?
— Сойдет, — она выдохнула и отвернулась, снова глядя на пустую ночную дорогу. Ее пальцы сжали руль.
— Тебе так важна официальность?
— Важна, — ее ответ был коротким и твердым, как удар молотка. — Но тебя это ни разу не волновало. А теперь сиди молча, пока я везу тебя домой.

— Лана, ты же трудоголик, — вздохнул он, глядя в потолок. — Ну будем мы вместе, ну будем держаться за ручку. Что изменится?

Она резко развернулась к нему. В ее глазах, которые секунду назад были просто усталыми, вспыхнул тот самый огонь.
— Я похожа на шлюху? — ее вопрос прозвучал тихо, разочаровано, кажется, температура в салоне упала на несколько градусов.

— Шлюха с единственным клиентом? — он усмехнулся, глядя куда-то мимо нее. — Звучит нелогично.

— Если нелогично, так какого хрена? — ее голос дрогнул, и в нем впервые за всю эту ночь прорвалось хрупкое и яростное одновременно. — Какого хрена, Тайлер?! Я хочу держаться за ручку, ясно? Хочу, черт тебя дери, чтобы ты любил меня! — она ударила ладонью по кожаной обивке своего сиденья, и звук был громким в тишине. — Ты знал, что за все время, что мы… что это продолжается, ты ни разу слова об этом не проронил?

— Ты о ручке? — тупо, как будто не понимая, переспросил он.
— Да, — выдохнула она, и весь пыл внезапно ушел, сменившись глухой, усталой покорностью. — О ручке.

— Давай, скажи еще, что хочешь выйти замуж, сделать детей, умереть в один день, — проворчал он, и в его тоне была привычная ехидная насмешка, но что-то в нем дрогнуло.
— Хочу, — ее ответ прозвучал тихо, но с невероятной, стальной решимостью, с которой она тащила его из бара. Она взялась за рычаг коробки передач, ее костяшки побелели.

Он замер. В салоне повисла тишина, напряженная, как струна.
— А тату набьешь? — спросил он вдруг, и голос его был странно приглушенным.

— Набью, — она врубила первую передачу, и машина снова тронулась с места. — Спи уже.

Он зевнул, широко и некрасиво, поворачивая голову к боковому окну.
— Набьешь, сам с кольцом приду, — пробормотал он почти неслышно, слова растворились в шуме двигателя.

Она ничего не ответила. Ее рука потянулась к блоку управления на центральной консоли и нажала кнопку. Свет в салоне погас, погрузив заднее сиденье в полную темноту. Дальше была только дорога, белая полоса асфальта в свете фар, ритмичное движение дворников и густой, всепоглощающий мрак ночи за окнами.