Маркиза из усадьбы Карантар

Глава 1

Я стояла перед высоким зеркалом в оправе из темного дерева, медленно осматривая свое отражение. Платье было тяжелым и пышным, из плотного бархата цвета спелой сливы. Рукава, узкие от плеча до локтя, резко расширялись книзу, обнажая тонкую льняную рубашку. Я провела ладонями по гладкой ткани на бедрах, расправляя несуществующие складки. Прическа, туго заплетенная и уложенная вокруг головы, казалась чужой, слишком сложной для обычного дня.

Мне предстояло спуститься в большой зал. Скоро придут они — кузены, тетушки, дальние родственники с детьми. Человек двадцать-тридцать. Раз в году, в день летнего солнцестояния, двери моей усадьбы по традиции раскрывались для них. Они приедут в своих поношенных камзолах и перешитых платьях, с жадными и усталыми глазами. Будут есть мою дичь, пить мое вино, осматривать каждый новый гобелен или серебряный кубок с немым укором.

Я не хотела этого приема. Шум, суета, чужие запахи, заполнявшие привычные покои. Но отказаться — значило нарушить древний обычай, бросить вызов самой ткани нашего мира, где такие ритуалы скрепляли даже самые шаткие связи.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате был напоен ароматом сушеной полыни и лаванды, который я всегда любила. За моей спиной в камине тихо потрескивали поленья, хотя летний вечер был теплым. Огонь — для уюта, для себя. Пусть внизу жгут факелы и свечи, чтобы поразить гостей.

Мне тридцать пять. По меркам королевства я уже почти старуха, незамужняя женщина без детей. Но, глядя в свои спокойные глаза в зеркале, я не чувствовала ни старости, ни ущербности. Моя усадьба была крепкой, земли — плодородными, магические печати на хранилищах — надежными. У меня были книги, сад с целебными травами, верные слуги и тишина. Та самая драгоценная тишина, которую вот-вот нарушат.

Я была высокой и худощавой. Моя худоба не была хрупкой; в ней чувствовалась жилистая, привычная к движению сила. Длинные руки, тонкие пальцы — руки, которые могли одинаково уверенно держать перо для ведения счетов или перелистывать страницы древних фолиантов.

Волосы, бледные, как лен, выгоревший на солнце, были сегодня скрыты под сложной укладкой. Но обычно они были моей единственной неуемной чертой — густые, тяжелые, они не хотели лежать гладко и часто выбивались из косы серебристыми прядями. Сейчас же каждая прядь была прибрана и закреплена.

Лицо, с резковатыми, не мягкими скулами и прямым носом, казалось мне в этой̆ пышности платья особенно аскетичным. Но я не стремилась его смягчить. А глаза… Глаза были светлыми, синими, цвета зимнего неба перед снегопадом. Сейчас в них не было ни волнения, ни досады. Лишь привычная, чуть отстраненная ясность. Взгляд женщины, привыкшей обозревать свои владения — и библиотеку, и сад, и душевное состояние — с одной и той же спокойной внимательностью.

Бархат платья лишь подчеркивал бледность кожи, которой редко касалось открытое солнце, и ту самую худощавость, которую пышные рукава и широкий силуэт скрадывали, но не могли полностью скрыть. Я держалась прямо, без сутулости, и это добавляло росту, позволяя смотреть на многих гостей чуть сверху вниз, что было не физической, а скорее внутренней необходимостью для предстоящего вечера. В этом наряде я была похожа на строгую, немного холодную икону в богатом окладе — именно то впечатление, которое и требовалось создать.

Я поправила тяжелое ожерелье на шее — массивный кулон с дымчатым кристаллом, холодный на ощупь. Все было в порядке. Платье — безупречно, хозяйка — готова. Это всего лишь несколько часов. Несколько часов вежливых улыбок, разговоров об урожае и здоровье, вручения мелких, но обязательных подарков. А потом они уедут. И снова наступит тишина, мой привычный, устроенный мир, где все было так, как я хотела.

Я повернулась от зеркала и пошла к двери, чувствуя, как тяжелая ткань платья шелестит по каменному полу.