Маска тени. Перерождение.

Глава первая. Тайна в ночи.

В небольшой деревне на опушке леса жила Сиф. За глаза её порой называли ведьмочкой — не со зла даже, а скорее по привычке: было в ней что-то такое, будто лесное, неуловимо странное. Может, дело было в её рыжих волосах, которые на солнце вспыхивали медью, или в слишком внимательном, чуть диковатом взгляде зелёных глаз. А может, в том, как она всегда прислушивалась к шелесту ветвей, словно понимала, о чём шепчется листва.

Сколько себя помнила, Сиф любила бабушкины сказки. Стоило вечеру опуститься на деревню, как в доме у очага начинались рассказы — о феях, леших, лесной нечисти и существах, что прячутся от людских глаз в тени старых деревьев. Сиф слушала, затаив дыхание, а потом ещё долго не могла успокоиться. Едва покончив с делами, она убегала за деревенский забор и спешила в лес — искать то, что другим казалось выдумкой.

Она могла часами бродить между корней и кустов, заглядывать под камни, раздвигать траву, останавливаться у поваленных стволов и всматриваться в мох так внимательно, будто вот-вот заметит там чей-то крошечный след. Иногда забиралась повыше на деревья и, цепляясь тонкими руками за шершавую кору, смотрела вдаль, надеясь увидеть что-нибудь необыкновенное: странную птицу, лешего, путника не из этого мира. Больше всего её манили Скайтуры — люди-птицы из старых легенд, способные взмывать в небо одним взмахом крыльев.

Почти всегда домой она возвращалась не с пустыми руками. То приносила шишку причудливой формы, то гладкий камешек, то веточку, изогнутую так, будто её нарочно скрутила чья-то маленькая ловкая рука. Для Сиф каждая такая находка была настоящим сокровищем. С порога, раскрасневшаяся после бега, с выбившимися из косы рыжими прядями, она выкладывала всё это перед бабушкой и тут же принималась рассказывать — сбивчиво, с жаром, на ходу придумывая целые истории.

Бабушка всегда слушала её с улыбкой. Иногда кивала, иногда вставляла слово-другое, а иногда просто молчала, глядя на внучку так внимательно, что Сиф чудилось: она и правда знает о лесе больше, чем говорит. Никогда не бранила её за эти вылазки, только всякий раз напоминала тихо, почти шёпотом:

— Будь осторожна, милая. Лес хранит не только чудеса.

В тот вечер Сиф возвращалась домой медленнее обычного. День выдался на редкость пустым и глухим: в лесу ей не попалось ничего необычного, и даже самые обыкновенные шишки и листья почему-то казались сегодня ненужными. Руки её были пусты, и от этого на душе становилось особенно тоскливо.

Когда она проходила через деревню, у колодца стояли двое мальчишек. Увидев её, они переглянулись и захихикали.

— Чего шепчетесь? — бросила Сиф, не останавливаясь.

Она сказала это резко, но голос прозвучал не так твёрдо, как хотелось. Один из мальчишек усмехнулся и шагнул ближе.

— Что, сегодня без своего лесного мусора?

Второй фыркнул. Сиф почувствовала, как внутри всё вспыхнуло. Сколько она себя помнила, деревенские смотрели на неё искоса: слишком худая, слишком странная, слишком себе на уме. Но хуже всего были эти усмешки, будто всё, что было ей дорого, на самом деле не стоило и горсти сухих листьев.

— Это не мусор, — отрезала она.

— А что тогда? Сокровища твои волшебные?

Они подошли ещё ближе. Сиф вскинула голову, и на щеках её проступил резкий румянец. Лицо у неё было ещё совсем детское, мягкое, с ямочками, которые появлялись, когда она смеялась, но сейчас от этой мягкости не осталось и следа — только упрямство и злость.

— Отстаньте от меня!

Но самый наглый уже протянул руку и схватил её за запястье.

Всё случилось быстро. Сиф дёрнулась, пытаясь вырваться, но хватка оказалась слишком крепкой. Боль обожгла руку, и от неожиданности у неё перехватило дыхание. Тогда, не думая, она резко подалась вперёд и укусила мальчишку за кисть.

Он вскрикнул и тут же оттолкнул её.

— Сумасшедшая ведьма!

Сиф не удержалась на ногах и упала, больно ударившись локтем о землю. На глаза навернулись слёзы — больше от обиды, чем от боли. Она быстро поднялась, глядя на них так яростно, что мальчишки даже попятились.

— Вы идиоты! — выкрикнула она и, не дожидаясь ответа, бросилась прочь.

До самого дома она бежала, не разбирая дороги. В груди всё дрожало, в горле стоял тяжёлый ком, и чем ближе был дом, тем сильнее ей хотелось то ли расплакаться, то ли снова разозлиться.

Бабушка заметила неладное сразу. Обычно Сиф влетала в дом вихрем — шумная, взволнованная, со словами, готовыми сорваться с губ раньше, чем она переступит порог. Сегодня же она вошла тихо, почти неслышно, и только молча села у стены, опустив глаза.

За ужином она несколько раз пыталась заговорить с девочкой, но Сиф отвечала коротко и невпопад. А когда пришло время ложиться, послушно забралась под одеяло и отвернулась к стене.

Женщина присела рядом, поправила ей край одеяла и легко коснулась лба губами.

— Ну всё, милая. Пора спать.

Комната погрузилась в мягкий полумрак. Некоторое время стояла тишина, и Сиф уже почти решила промолчать, но слова сами сорвались с губ:

— Бабушка… ребята смеются надо мной. Говорят, я странная.

Старушка не ответила сразу. Только положила ладонь ей на голову и бережно пригладила растрепавшиеся волосы.

— Люди часто смеются над тем, чего не понимают, — сказала она наконец. — Это ещё не значит, что с тобой что-то не так.

Сиф перевернулась на спину и посмотрела на неё. В полумраке её глаза казались особенно большими.

— А вдруг они правы? — спросила она тихо. — Вдруг всё это и правда глупости? Всё, что ты рассказываешь… про лес, про существ… вдруг этого нет?

Бабушка улыбнулась, но в улыбке её не было насмешки — только усталая нежность и что-то ещё, глубже и старше слов.

— Конечно, есть, — сказала она. — Просто не всё открывается каждому взгляду.

Глава вторая. Последний очаг.

Прошло почти десять лет с того ночного разговора.

За это время детская вера Сиф не исчезла, а только ушла глубже, стала тише и упрямее. Она больше не ждала чудес каждый день и не искала их в каждой тени, но по-прежнему помнила слова бабушки о пятом дне пятого месяца и полной луне. Такое совпадение случалось редко, почти неправдоподобно, и всё же однажды должно было наступить.

К этому времени Сиф уже давно перестали считать ребёнком. Она выросла высокой, тонкой, крепкой не вопреки, а благодаря той жизни, которую вела. Много работала, много ходила, подолгу пропадала в лесу и возвращалась оттуда усталой, исцарапанной, но спокойной — как будто только там и могла дышать свободно. Волосы, густые и рыжие, она обычно собирала высоко, чтобы не мешали; распущенными они бывали редко. В её лице ещё сохранялось что-то мягкое, почти девичье, но взгляд давно изменился: стал внимательнее, жёстче, будто она слишком рано научилась не ждать от людей доброты.

С деревней у неё так ничего и не сложилось. Сиф терпели, иногда пользовались её помощью, но своей так и не признали. Она не старалась это исправить. С возрастом насмешек стало меньше — отчасти потому, что она научилась отвечать, отчасти потому, что люди стали обходить её стороной. За ней тянулась старая слава странной девчонки, которая предпочитает лес людскому обществу и умеет ладить с тем, к чему другие боятся даже приближаться.

Это было недалеко от правды.

Сиф и правда приносила домой подранков, выхаживала их, кормила с рук и отпускала, когда те могли снова уйти. Всё началось много лет назад с искалеченного ястреба, которого она притащила, прижимая к груди, перепачканная кровью и перьями. Бабушка тогда только посмотрела на неё долгим взглядом и сказала:

— Ну, вот и до этого дошло.

С тех пор подобное стало обычным делом. В их доме оказывались лисицы с разорванным боком, зайцы со сломанными лапами, ежи, исхудавшие после зимы, птицы с перебитыми крыльями. Не всех удавалось спасти. Не все возвращались. Но иногда поутру у порога обнаруживалось что-нибудь оставленное будто в уплату: блестящий камешек, кость необычной формы, пучок редких трав или ягоды, которых поблизости не росло.

Сиф никогда не говорила об этом вслух.

Чем старше она становилась, тем больше работы брала на себя. Сначала понемногу, потом почти без остатка. К пятнадцати годам она уже вела половину хозяйства, а ещё через год — почти всё. Со стороны можно было подумать, что дело только в привычке или ответственности, но на самом деле за этим стоял страх, который она никому не показывала. Бабушка старела. Не сразу, не резко, но с каждым годом заметнее. Сиф видела это лучше всех и потому спешила — как будто, если успеет взять на себя больше, сумеет хоть что-то удержать.

О родителях в доме почти не говорили. Сиф знала только обрывки, подслушанные когда-то в детстве: что они уехали вскоре после её рождения, что не вернулись и что ждать их бессмысленно. Со временем эта пустота перестала болеть остро. Она просто была — как факт, который невозможно ни исправить, ни осмыслить до конца.

Когда бабушка слегла, Сиф сначала отказалась в это верить.

Она ещё несколько недель убеждала себя, что это обычная слабость, усталость, затянувшаяся хворь, которая отступит, если заварить нужные травы, растопить печь посильнее, не отходить от постели и следить за каждым вдохом. Но болезнь не отступала. Она медленно, без суеты делала своё дело, день за днём лишая старушку сил, пока та не стала почти невесомой, сухой и бледной, будто сама жизнь уже держалась в ней лишь по привычке.

Вечерами Сиф сидела у её кровати. В комнате обычно стоял полумрак; света маленькой лампы едва хватало, чтобы различать черты лица. Тени ложились на стены, и всё вокруг казалось неподвижным, застывшим в ожидании. Чтобы не слушать тяжёлое дыхание и не думать о том, о чём думать было невозможно, Сиф рассказывала истории. Те самые, которые когда-то слышала от бабушки. Повторяла их по памяти, иногда сбивалась, иногда переставляла слова, иногда замолкала, подбирая продолжение, но всё равно продолжала говорить — лишь бы не наступала тишина.

— Вот и всё, — сказала она однажды, закончив очередной рассказ. — Не знаю, хорошо ли вышло.

Она попыталась усмехнуться, но голос прозвучал глухо.

Бабушка чуть повернула голову на подушке.

— Хорошо, — ответила она тихо. — Даже лучше, чем ты думаешь. Люди редко понимают, что слово остаётся дольше, чем голос. А ты запомнила.

Сиф опустила глаза.

— Как я могла не запомнить?

Она хотела сказать это спокойно, но последние слова сорвались. Бабушка осторожно сжала её пальцы своей сухой, почти прозрачной рукой.

— Ты стала взрослой слишком быстро, — проговорила она после долгой паузы. — Наверное, иначе и не могло быть.

Сиф молчала. Она уже знала этот тон. Так говорят перед тем, что нельзя отменить.

— Скоро придёт твоя восемнадцатая весна, — продолжила бабушка, — и у тебя должно остаться кое-что от меня.

Она с усилием приподняла подушку. Под ней лежала небольшая коробочка, обтянутая зелёной тканью, потёртой на сгибах.

Сиф сразу напряглась.

— Не надо сейчас, — сказала она быстро. — Потом.

— Нет. Сейчас.

— Бабушка...

— Послушай меня.

Голос был слабым, но твёрдым, и Сиф замолчала. Несколько секунд в комнате стояла только тишина и потрескивание масла в лампе.

— Я не хочу уходить, ничего тебе не передав, — сказала старушка. — Возьми.

Она вложила коробочку в руки внучки. Та держала её, не открывая, будто сама вещь уже означала признание того, от чего она всё это время отворачивалась.

— Я не могу, — выдохнула Сиф. — Не сейчас.

— Можешь.

Пришлось подчиниться. Она медленно подняла крышку.