Массакра

Пролог

Оолго́й-хорго́й некогда взнял к пустоте небосвода Луну, её малую тень и сестру, и все Звёзды, какие создал из своих зорких глаз… Каалу́н-барала́й вслед за ним воспалил в вышине ослепительный пламень, вложив в зев разорванной раны небес полыхающий уголь, чей неистовый жар он извлёк из груди из глубин его сердца.

Кандыръе́к своим семенем чресел наполнил всю пустошь, дав жизнь на земле и в воде и под тучами – породив из бездонного лона Кулгъи́нн и оленей, и серых песцов, и кусачий гнус мокрых болот, и волков, и китов – и людей.

Впрочем, как молвили предки людей тарабу́й, кандыкча́нцев создал не хозяин всей тундры, болот и морей Кандыръе́к – а угрюмый и тёмный, белёсый как кости уме́рших владыка подземного чума, сам трижды немёртвый буру́й Оулугме́к…

Во тьме холода но́чи вой ве́тра взреза́л волчий вой. Стая шла за ним следом с тех пор, как он вынужден был отступить – бросить стойбище с собственным чумом, жену, кого взяли средь прочих в добычу враги, тела дочери с сыном и многих других, кого в нижний мир к Белому Чуму отправили стрелы и копья пришедших в ночи кандыкчанцев. Выбор был ему прост – пасть в бою или выжить – чтобы встав после ран, пойти позже по следу, искать и найти – и воздать, как сумеет всей силой.

Во тьме холода но́чи вой ве́тра взреза́л волчий вой. Скрипел снег под тяжёлою поступью ног и под постуком множества лап и когтей. Хрип дыханий гремел на морозе в хрустящем шуршании льдинок застывшего пара на рту и на пастях – и стих, точно резко оборванный.

А потом взошло солнце.

Глава 1

Жар объятий пылавшего се́рдца небес Каалу́н-барала́я гнал снег, оголяя лик тундры весне, её жарким объятиям. Свет гнал тьму, и ночь шла на уклон, отдавая то право на мир вновь пришедшему дню. Стужа долгой зимы уходила во мрак, где спят тени уме́рших и духи, буру́и и сам Оулугме́к – в нижний мир по ту сторону тундры.

Ноги тихо касались земли, утопая во мху, не оставив и следа, когда тени волков шли за ним, шаг в шаг рядом идя с Энчикъе́ном. Их брат в шкуре людей тараба́й, с ними ставший един, побратавшийся кровью в кости́ и плоти́ – кто сам выжил и их победил, стал со зверем един, их троих побратимом – вёл их всех по следам, что давно уж исчезли, истёртые снегом. Но как лучший охотник, погонщик их стад, зрящий лучше иных средь их рода людей тарабу́й – он зрил то, что незримо для прочих, сокрыто, утаено тундрой – и вёл братьев следом на юг. Кандыкча́нцы шли дальше, вдоль русла впадающей в море голодной, бушующей матери рек, разливавшейся в топи Мунгу́й – но их след был и тут – стёртый, давний – и вёл в ту же сторону, что и их новый – когда они в зиму пришли к тарабу́й за добычей.

А кандыкча́ны уходят всегда не с пустыми руками…

На краю неба, слитого с тундрой, вдали показалось вдруг стойбище. Энчикъе́н подозвал серых братьев, махнув тем рукой – и три тени безмолвно ускорили шаг, всеми лапами грузня во мху, не оставив в нём следа – идя за четвёртой.

Это стойбище было мертво. Слишком долго мертво – старше и Экчикъе́на, и братьев всех взятых – бессчётные зимы и лета – едва ль не десятки их. Убелённые солнцем, торчали как рёбра основы от множества чумов. Хребтами взмывали в обрывках истрёпанных ветрами взмахов ресниц моргновенья Кулгъи́нн клочьев шкур колья лиственниц, что служили когда-то опорами. Среди голой земли, где был вытоптан мох, Каалу́н-барала́й освещал своим ликом обломки хореев, саней, луков с копьями, стрел из кости и бивня моржа, из точёного сланца и кремня. И костей – и собак, и оленей, и многих людей – мужчин, женщин, детей. Много их было прежде сожжёнными, чёрными. Но ещё больше нетронутых пламенем – белых.

Много белых костей, как в задымленном чуме всех снятых соку́ев, где был властелином сам Оулугме́к.

Как и там в эту ночь, когда в стойбище их точно так же пришли кандыкча́нцы…

Но тут было иначе. Богатства, добыча и утварь лежали нетронуты в чумах. Сани брошены тут же, скребки и котлы, иглы, гребни, соку́и – всё кинуто в спешке, забыто, оставлено.

Братья принюхались, скаля клыки и подняв дыбом холки. Им то место не нравилось.

Не нравилось стойбище и Энчикъе́ну…

Пора было вновь уходить, искать след кандыкча́нцев.

– Ты пришёл куда нужно, заблудший.

Слова были тихими, но он и братья вдруг вздрогнули. Среди стойбища – мёртвого вот уже много десятков зим с ле́тами – был ещё кто-то. И он подал голос.

Она.

Вся изрытая сетью морщин, как усохшая шкура оленя, старуха в потрёпанном рубище вместо соку́я стояла у чума, взирая с усмешкой на них. Ветер рвал её волосы, серые словно зола. Все белёсые словно истлевшие кости.

– Давно не было тут человека. Не бойся, заблудший. Тут нет никого, кто тебе был бы страшен.

– Ищу кандыкча́нцев, беззубая. Где они?