Мать двух драконов

Глава 1. Наследник пепла

Сознание возвращалось медленно. Оно просачивалось сквозь ватную пелену небытия тонкими, болезненными иглами, каждая из которых была воспоминанием. Грохот. Падение. Боль. Тьма.

Первым, что Венетия ощутила, была боль. Не та острая, режущая боль схваток, что рвала ее на части совсем недавно. Эта была другой — тупой, всеобъемлющей, она разлилась по всему телу, будто ее кости превратились в осколки стекла, а мышцы — в один сплошной, ноющий синяк. Она лежала на чем-то мягком, но неровном, и каждый вдох отдавался тупым ударом в ребрах.

Она с трудом разлепила веки. Мир был размытым, серым, плывущим. Потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы зрение сфокусировалось. Она находилась в одной из боковых комнат дворца, той, что примыкала к главному залу. Вернее, в том, что от нее осталось. Потолок над головой провис, и сквозь огромную трещину сочился бледный, безрадостный свет рассвета. В стене зиял пролом, через который виднелся двор, усыпанный телами и дымящимися обломками. Воздух был тяжелым, его было больно вдыхать — он пах гарью, кровью, сырой каменной пылью и смертью.

Вокруг нее был хаос. Несколько уцелевших служанок в изорванных, испачканных платьях метались по комнате, как тени. Кто-то пытался разжечь огонь в разбитом камине, кто-то рвал на бинты уцелевший кусок гобелена. В углу тихо стонал раненый гвардеец.

Рассвет над Багряным Пиком был цвета запекшейся крови и старого, выцветшего золота. Он не принес с собой ни нового дня, ни надежды. Лишь осветил апокалипсис. Лучи, густые от дыма и каменной пыли, пробивались сквозь рваные дыры в сводчатых потолках и через разбитые витражи, выхватывая из полумрака сцены разрушения. Воздух был тяжелым, его было больно вдыхать — он пах озоном после грозы, раскаленным камнем, гарью и смертью. Но тишина, пришедшая на смену реву битвы, была какой-то неправильной.

Это была не просто тишина. Венетия, приходя в себя, почувствовала это всем своим измученным телом. От самого камня под ней, от стен, от уцелевших башен вдалеке исходил низкий, непрекращающийся, вибрирующий гул. Он был едва слышен ухом, но проникал в самую грудь, заставляя кости резонировать в такт с этой вселенской скорбью. Это не было эхом обвала. Звучала «Драконья Скорбь» — прощальная песнь самой горы, оплакивающей гибель своих могущественных детей.

Она приподнялась на локте, превозмогая боль, и посмотрела в пролом в стене. Там, во дворе, лежали они. И она увидела, что их смерть — не просто угасание плоти. Это было событие, изменившее саму природу этого места.

Кровь Випсания, вытекшая из его бесчисленных ран, не застыла бурыми лужами. Она кристаллизовалась. Тысячи мелких, острых, как иглы, осколков чистого, но тусклого, неживого золота покрывали камни вокруг его тела, слабо мерцая в утреннем свете. Казалось, сама земля исторгла из себя золото, чтобы почтить своего павшего короля.

А тело Лисистрата не остывало. Из глубоких ран на его алой чешуе все еще сочились тонкие, едва заметные струйки черного дыма, пахнущего серой. Его кровь не запеклась — она продолжала медленно тлеть, шипя при соприкосновении с утренней росой. Огонь, который был его сутью, не хотел умирать вместе с ним.

Два бога были мертвы, и сама земля, сама гора, отказывалась принять их уход, застыв в этом противоестественном, скорбном ритуале. Венетия смотрела на это, и ее личная трагедия на мгновение утонула в ощущении чего-то гораздо большего. Это была не просто гибель двух врагов. Произошел разлом в мироздании. И посреди этого разлома, в эпицентре вселенской скорби, лежала она. И ее ребенок, который был причиной и следствием всего этого.

И тут она вспомнила.

Память о последнем, самом главном событии этой ночи ударила ее с новой силой. Ребенок. Ее ребенок.

Паника, холодная и липкая, охватила ее. Она резко, превозмогая боль, попыталась сесть.
— Где он? — ее голос был хриплым, едва слышным шепотом. — Где мой ребенок?!

Одна из служанок, старая женщина с седыми прядями, выбившимися из-под грязного чепца, подбежала к ней.
— Тише, госпожа, тише, — пробормотала она, ее руки дрожали. — Он здесь. С вами.

И только тогда Венетия опустила взгляд. Рядом с ней, на той же груде мехов и гобеленов, лежал крошечный сверток из окровавленного полотна. Он был так неподвижен, так тих, что у нее на мгновение остановилось сердце. Мертв. После всего этого… он родился мертвым.

Но потом сверток шевельнулся.

Венетия, не обращая внимания на боль во всем теле, приподнялась на локте и дрожащими руками потянулась к нему. Она осторожно, почти со страхом, откинула край ткани и замерла.

Она знала, что он не будет обычным, и была готова ко всему — к уродству, к гибриду, к чему-то немыслимому. Но реальность превзошла все ее самые смелые и самые страшные ожидания.

Это был не человеческий младенец. Это был дракон. Крошечный, совершенный в своих пропорциях, едва ли больше ее предплечья. Его тело было еще влажным, но уже сильным, сбитым. Маленькие, еще не раскрывшиеся крылья были плотно прижаты к спине. Когти на лапах, острые, как иглы, были выточены из черного обсидиана. Из приоткрытой пасти, в которой виднелись крошечные, жемчужно-белые зубы, вырывалось едва заметное облачко пара.

И его чешуя… Она переливалась, как жидкий, расплавленный металл в тусклом утреннем свете, постоянно, медленно меняя свой цвет в гипнотическом танце. В один миг она казалась чисто золотой, сияющей тем самым благородным, солнечным блеском, который был знаком отличия рода Випсания. Но в следующий миг по этой золотой поверхности, как капли крови в воде, пробегали и расплывались глубокие, багровые всполохи, окрашивая целые участки его тела в яростный, вулканический цвет рода Лисистрата.

Золото и кровь.

Венетия смотрела на своего сына, и видение из пещеры у Сердца Горы встало перед ее глазами с оглушительной, ужасающей ясностью. Золото-Алый Дракон. Он был здесь. Он был реален.

Она протянула палец и коснулась его головы. Чешуйки были гладкими и горячими, как нагретые солнцем камни. В этот момент ребенок открыл глаза. Один глаз был цвета чистого, расплавленного золота — спокойный, глубокий, древний. Другой — яркоалый, с темным, как обсидиан, зрачком — яростный, требовательный, живой.