Майор, стажёры и зоопарк в погонах. Том 2

Глава 1. Странный ёж

Моя старенькая, видавшая виды «Нива» в очередной раз превратилась в центр управления полётами. Очень бюджетный, с плохой звукоизоляцией и стойким запахом дешёвого кофе и моего двадцатилетнего полицейского цинизма. Я сидела на водительском сиденье, которое за годы службы не просто приняло, а буквально сроднилось с формой моего тела, и чувствовала себя авиадиспетчером на грани нервного срыва. Мне предстояло одновременно посадить на одну взлётно-посадочную полосу два совершенно неисправных самолёта. Один — сверхзвуковой истребитель с искусственным интеллектом и эго размером с Юпитер. Второй — кукурузник, у которого вместо навигационной системы — вера в чудо, гороскопы и доброту во Вселенной.

В правом ухе у меня раздавался тихий треск и едва слышное шипение — это Коля, мой гений-разгильдяй, вёл свою молчаливую войну в цифровых джунглях. В левом — восторженное щебетание, драматичные вздохи и периодические визги, от которых хотелось немедленно проверить, не началась ли где-то поблизости распродажа. Это была Лиза, мой агент под прикрытием на фестивале уличного искусства, которая, кажется, воспринимала свою задачу слишком буквально и уже сама была готова стать произведением авангарда.

— База, приём, я Сокол, — раздался в левом ухе шёпот Лизы, который по громкости мог бы конкурировать с сиреной воздушной тревоги. — Кажется, я нашла его! Тут есть один тип с зелёными волосами, очень подозрительный! Я его почти расколола! Он сначала отнекивался, а потом признался, что слышал про какого-то Кукловода! Говорит, это городская легенда, что он живёт в подземельях и питается только краской и вдохновением! Я думаю, это наш человек! Точно он!

— Лиза, приём, — устало выдохнула я, массируя висок. — Во-первых, твой позывной «Ромашка», а не «Сокол». Во-вторых, отбой по зелёным волосам. Не надо его раскалывать, он нам ещё целый понадобится для дачи показаний, если что. Просто наблюдай. И, ради всего святого, говори тише. Тебя, по-моему, слышно даже в кабинете Сидорчука, а ему лишние децибелы вредны для цвета лица.

— Но он так похож на злодея из того сериала! — не унималась Лиза. — Может, мне применить к нему технику «психологического давления»? Я вчера как раз новую главу в книге прочитала!

— Технику «посиди и попей лимонад» примени, Ромашка. Конец связи.

Я сдержала стон и переключила канал.

— Лебедев, что у тебя? Наш гений зла ещё не сдался на милость победителя? Не запросил пощады у короля даркнета?

— Пока нет, товарищ майор, — донёсся из правого уха ленивый, но донельзя самодовольный голос Коли. — Он злится. Пыхтит, как паровоз. Я это чувствую по тому, как неумело он пытается пробить мой IP-адрес. Наивный. Это всё равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Я ему только что отправил ещё одно сообщение от имени анонимного ценителя искусства: «Скучно, девочки. Ваши стены — это просто холст. А я рисую на душах». Кажется, после этого он сломал клавиатуру. По крайней мере, активность с его стороны прекратилась.

— Очень поэтично, Лебедев. Прямо Лермонтов в камуфляже. Продолжай в том же духе, только не переусердствуй. А то у него от твоей сетевой поэзии случится инфаркт, и нам придётся искать нового подозреваемого. А у меня на это нет ни времени, ни нервов. Конец связи.

Я откинулась на спинку сиденья и на пару секунд закрыла глаза. Стажёры. Подарок от полковника Сидорчука. «Вот тебе, Истомина, свежая кровь, — говорил он, сверкая лысиной. — Будешь делать из них настоящих профессионалов!» Ага, профессионалов. Один — цифровой хулиган, который знает Уголовный кодекс только с той стороны, с какой его обходят. Вторая — восторженная фанатка детективных сериалов, которая думает, что главное в работе следователя — это эффектно снимать солнечные очки. И я между ними, как прокладка в старом кране, которая вот-вот не выдержит давления.

Бездействие убивало меня медленнее, чем отчёты, но гораздо мучительнее. Мне нужно было чем-то занять свой мозг, пока он окончательно не атрофировался от прослушивания Лизиных теорий и Колиных кибер-подколов.

Я достала свой старенький, поцарапанный планшет, который мне выдали ещё при царе Горохе, и снова открыла карту города. Ту самую, с жирной синей змеёй подземного коллектора и четырьмя красными точками. Мэрия, суд, центральный супермаркет, банк. Барсук в костюме чиновника, мудрый филин в мантии судьи, хитрый енот с тележкой продуктов и наглая лиса с мешком денег. Всё логично. Всё укладывалось в стройную, красивую и оттого ещё более зловещую схему. Маршрут. Чёткий, выверенный, ведущий от окраины к самому сердцу города, к его финансовому центру.

Я водила пальцем по экрану, снова и снова проходя этот путь. Что-то не давало мне покоя. Какая-то мелочь, заноза в мозгу, которую я чувствовала, но не могла вытащить. Всё было слишком правильно. Слишком идеально. Преступники, особенно такие умные и самовлюблённые, как наш Кукловод, всегда оставляют след. Иногда из-за ошибки. А иногда — намеренно. Чтобы потешить своё эго. Чтобы поиграть со следствием. Чтобы крикнуть на весь мир: «Смотрите, какой я умный, а вы все дураки!»

Мой палец скользил по карте, выходя за пределы синей линии. Я просто бездумно рассматривала улицы, переулки, скверы… И тут мой взгляд зацепился. На самой окраине, далеко в стороне от основного маршрута, в совершенно противоположном направлении, мигала ещё одна крошечная точка. Пятая. Коля, видимо, отметил её при первичном сканировании сети и отбросил как не имеющую отношения к делу. Она выбивалась из общей картины. Она была неправильной. Она портила всю симфонию.

Точка находилась на стене старого, заброшенного Дома Культуры «Рассвет». Когда-то там гремели концерты и работали детские кружки, а теперь, я знала, там собирались только бомжи, бродячие собаки и любители пощекотать себе нервы. Я увеличила изображение. К точке была прикреплена фотография. Маленькое, почти незаметное на фоне облупившейся стены, граффити.

Это был ёж.

Не наглый, не хитрый, не сатирический. Просто маленький, грустный ёжик, который свернулся в клубок и как будто пытался спрятаться от всего мира. Стиль был тот же. Та же уверенная линия, та же техника. Это была работа нашего художника, я была уверена. Но она была другой. В ней не было вызова, не было насмешки. Только какая-то тихая, вселенская тоска.