Медсестра для Сурового

Глава 1

— Совсем охренела?! — визгливый голос старшей медсестры вырывает меня из короткой дремы. Жанна стоит в дверях, скрестив руки на пышной груди. — Ты уснула, что ли? Восьмая палата уже три минуты ждет капельницу! Или ты думаешь, что VIP-клиенты платят бешеные деньги за то, чтобы ты тут штаны протирала?

— Иду, Жанна Аркадьевна. Раствор уже готов.

Подхватываю металлический лоток с препаратами и выхожу в коридор частной клиники «МедРенессанс».

Сворачиваю и едва не сталкиваюсь лоб в лоб с главврачом.

— Ой! Простите.

— Елена! — рявкает он так громко, что из соседней ординаторской выглядывают несколько врачей. — Это что за вид?

Замираю, бросая быстрый взгляд на свою униформу. Обычный костюм. Чистый, выглаженный.

— Что не так с моим видом, Борис Альбертович?

— Вы выглядите так, будто разгружаете вагоны, а не работаете в лучшей клинике города! — брезгливо морщится, окидывая меня взглядом. — Под глазами синяки, вид измученный! Вы своим постным лицом отпугиваете наших уважаемых пациентов. Птичкина, мы здесь продаем здоровье и красоту, а вы выглядите, как ходячий антирекламный плакат!

Сзади раздается приглушенный смешок Жанны. Пара хирургов в дверях многозначительно переглядываются.

Хочется сорвать с себя бейдж и сказать всё, что я думаю о его графике дежурств, о неоплачиваемых переработках и о том, что эти синяки под глазами — результат трех суток работы почти без сна, потому что сменщица ушла в запой, а мне просто не оставили выбора.

Но я молчу.

В голове, словно бегущая строка на табло, загораются безжалостные цифры.

Тридцать пять тысяч — аренда моей крошечной продуваемой всеми ветрами однушки на окраине, которую нужно оплатить послезавтра.

Двадцать тысяч — долг по кредитке.

Делаю глубокий вдох, пряча злость за почти извиняющейся полуулыбкой.

— Прошу прощения, — мягко говорю я. — Действительно, выдалась тяжелая смена. Я сейчас же приведу себя в порядок. Больше такого не повторится.

— Надеюсь на это, Елена. Потому что иначе нам придется прощаться. — Он поправляет галстук и бросает на меня тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд. — Поставьте капельницу и немедленно зайдите ко мне в кабинет. Разговор есть. И, поверьте, он вам не понравится.

Борис разворачивается и тяжело вышагивает по коридору. Смотрю ему в спину, чувствуя, как по позвоночнику пробегает липкий холодок. «Немедленно зайдите». «Вам не понравится».

Поставив капельницу, шагаю в кабинет. Дважды стучу в дверь.

Борис сидит за своим необъятным столом, мрачно разглядывая какую-то папку. В кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, расположилась старшая медсестра Жанна. На ее лице блуждает предвкушающая змеиная улыбка.

— Вызывали? — спрашиваю, останавливаясь в паре метров от стола.

Борис тяжело вздыхает, захлопывает папку и сцепляет пухлые пальцы в замок.

— Вызывал, Птичкина. У нас образовалась… скажем так, критическая ситуация. И ты ее решишь.

— Я? — искренне удивляюсь, мысленно перебирая все свои возможные косяки за последнюю неделю. — Каким образом?

— Имя Артура Гранда тебе о чем-нибудь говорит? — Главврач впивается в меня колючим взглядом.

Ну еще бы. В нашем городе, сложно найти человека, который бы не слышал об Артуре Гранде. Бывший спортсмен, жесткий бизнесмен, владелец крупной корпорации.

И человек, чья жизнь перевернулась пару лет назад после страшной автомобильной аварии на горном серпантине.

Газеты тогда пестрели заголовками о том, что непобедимый Гранд навсегда останется прикованным к инвалидному креслу, а его жена подала на развод, едва врачи озвучили неутешительный прогноз.

— Да, я знаю, кто это. Один из VIP-клиентов нашей клиники, — осторожно киваю.

— Именно, — Борис откидывается на спинку кресла. — Он не просто VIP-клиент. У нас с ним эксклюзивный контракт на реабилитацию и круглосуточный сестринский уход. Контракт, который приносит клинике колоссальные деньги. Но есть одна проблема. Гранд — невыносимый, жестокий, циничный ублюдок.

Жанна в соседнем кресле согласно фыркает, поправляя выбившуюся из идеальной укладки прядь.

— Сегодня утром от него сбежала пятая сиделка за этот месяц, — продолжает главврач. — Светлана — женщина с двадцатилетним стажем! — примчалась сюда в истерике. Рыдала, пила успокоительное и грозила подать на нас в суд за то, что мы отправили ее работать к монстру. Он швыряется вещами, оскорбляет персонал, отказывается выполнять предписания врачей и доводит людей до нервного срыва.

Я слушаю это все, и липкий холодок предчувствия, который появился еще в коридоре, превращается в ледяную удавку.

— И при чем здесь я? — Мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

— А при том, Елена Хотелось бы кого получше направить, да только вы и остались, — Борис подается вперед, опираясь грузным телом на стол. — Все остальные либо боятся, либо уже там были и категорически отказываются возвращаться. Так вот, Птичкина. Завтра утром ты переезжаешь в особняк Гранда. С полным проживанием. Будешь его личной сиделкой, медсестрой и, если понадобится, боксерской грушей для его паршивого характера.

Я замираю, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Переехать в дом к агрессивному инвалиду, который ненавидит весь мир? Жить там?

— Борис Альбертович, я не могу. У меня здесь смены. У меня съемная квартира, которую нельзя оставлять, у меня…

— Это не предложение, Птичкина, — жестко обрывает, и его лицо каменеет. — Это ультиматум. Либо ты сейчас же подписываешь согласие на перевод, едешь домой, собираешь вещи и завтра утром отбываешь в резиденцию Гранда… Либо я увольняю тебя прямо сейчас.

В кабинете повисает тяжелая тишина.

— Увольняете? — эхом повторяю.

— По статье, — с садистским удовольствием добавляет Жанна. — За халатность, нарушение субординации или профнепригодность. Борис Альбертович найдет, что написать в твоей трудовой. Ты с такой характеристикой даже в муниципальную поликлинику утки выносить не устроишься, не говоря уже о частных центрах. Волчий билет, Леночка.

Глава 2

Молния на моем стареньком чемодане в очередной раз заедает на повороте. С силой дергаю собачку, рискуя окончательно сломать замок, и пластиковые зубья неохотно смыкаются, скрывая мою скромную жизнь.

Окидываю прощальным взглядом свою съемную однушку. Выцветшие обои, подтекающий кран в кухне, продавленный диван.

Закрываю глаза и медленно выдыхаю. Подхватив чемодан, выхожу в промозглое утро. Водитель клиники встречает меня у подъезда.

Он молча забирает мой чемодан, закидывает его в багажник корпоративного кроссовера и бросает на меня взгляд, полный искреннего сочувствия.

— Рисковая ты девка, Птичкина, — хрипит он, садясь за руль. — Светка, когда я ее оттуда вчера увозил, крестилась всю дорогу. Сказала, лучше в психдиспансере уколы буйным ставить, чем у Гранда работать.

— Ничего. Поехали.

Городской пейзаж за окном с его серыми панельками, грязным снегом и суетой постепенно сменяется идеальным асфальтом загородного шоссе.

Въезжаем в элитный поселок, скрытый от простых смертных густым сосновым лесом.

Здесь нет привычных улиц — только высоченные глухие заборы, камеры видеонаблюдения на каждом столбе и кованые ворота, за которыми прячутся без малого дворцы.

Останавливаемся перед монументальными воротами из черного металла, украшенными строгим геометрическим узором.

Водитель опускает стекло, что-то говорит в интерком, и створки отползают в стороны.

Особняк Артура Гранда подавляет своим масштабом.

Это шедевр современной архитектуры — строгий, брутальный, состоящий из темного дерева, дикого серого камня и огромных панорамных окон. Темные стекла отражают свинцовое небо, не позволяя заглянуть внутрь.

— Дальше сама, Ленок. Если что — звони, приеду заберу.

— Спасибо.

Выхожу из машины, забираю чемодан и слышу, как шуршат по гравию шины уезжающего кроссовера.

Делаю глубокий вдох, наполняя легкие холодным воздухом с запахом хвои, натягиваю на лицо свою фирменную полуулыбку и иду к массивной входной двери.

Не успеваю поднять руку к звонку, как дверь открывается.

На пороге стоит невысокая сухонькая женщина лет шестидесяти. На ней строгий темно-серый костюм и безупречно белый фартук. Ее седые волосы убраны в идеальную ракушку, но руки, сжимающие край фартука, мелко дрожат.

— Вы… от Бориса Альбертовича?

— Здравствуйте. Я Елена Птичкина, — вежливо киваю. — Новая медицинская сестра и сиделка Артура Эдуардовича.

Женщина судорожно сглатывает, бросая быстрый затравленный взгляд куда-то вглубь темного холла, и поспешно отступает в сторону, пропуская меня.

— Проходите, деточка. Я Антонина Васильевна, экономка. Только… — она понижает голос до едва слышного шепота, когда массивная дверь отрезает нас от улицы, погружая в гулкую тишину огромного дома. — Только ради бога, ступайте тихо. Хозяин сегодня с самого утра в бешенстве. Вчера разбил телевизор, сегодня швырнул поднос с завтраком в стену.

— Понятно. Обычное утро понедельника. Будь моя воля — тоже сделала бы что-то подобное. Где я могу переодеться в униформу, Антонина Васильевна?

Экономка смотрит на меня округлившимися глазами.

— Я провожу вас в вашу комнату. Это в левом крыле, рядом с кухней, — суетливо шепчет она, подхватывая мой чемодан, хотя я пытаюсь ее остановить. — Вы только, Леночка… вы поосторожнее. Он ведь никого к себе не подпускает. И собака эта его, Блэк… Сущий дьявол, а не пес! Слушается только хозяина, на остальных рычит. Прошлая медсестра от него на шкаф залезла…

— Собака — это хорошо, — искренне улыбаюсь, следуя за семенящей экономкой по длинному коридору, украшенному абстрактными картинами. — С собаками всегда можно договориться.

Антонина Васильевна только горестно качает головой, бормоча что-то себе под нос. Открывает небольшую, но уютную комнату с окном во внутренний двор, ставит чемодан и замирает в дверях.

— Переодевайтесь. Артур ждет вас в гостиной. Главное, не спорьте с ним, деточка. Просто молчите и кивайте, иначе он вас со свету сживет.

Она уходит, прикрыв дверь. Я остаюсь одна. Молчать и кивать? Быть бессловесной мебелью, о которую можно вытирать ноги?

Быстро переодеваюсь в свежий костюм, проверяю, надежно ли заколоты волосы, и достаю из сумочки бейдж с именем «Елена Птичкина». Цепляю его на грудь.

Что ж, Артур Гранд. Говорят, вы монстр, который откусывает головы сиделкам. Посмотрим, не сломаете ли вы зубы об меня.

Расправляю плечи, выхожу из комнаты и направляюсь в сторону гостиной, откуда уже доносится низкий, устрашающий собачий рык.

Гулкое эхо моих шагов тонет в мягком ковре гостиной.

В центре комнаты спиной ко мне темнеет массивная инвалидная коляска. Высокотехнологичная, матово-черная, она выглядит, как трон из какого-то футуристического фильма.

Возле нее, замерев в боевой стойке, стоит доберман. Крупный, мускулистый, с блестящей черной шерстью и настороженными ушами.

Он скалит зубы, издавая тот самый низкий вибрирующий рык, от которого нормальному человеку захотелось бы немедленно сбежать обратно в прихожую.

Я же останавливаюсь в паре метров, скрестив руки на груди, и спокойно жду.

— Блэк, место, — раздается хриплый надтреснутый голос.

В нем столько властности и скрытой угрозы, что собака мгновенно замолкает, но продолжает сверлить меня тяжелым взглядом.

Коляска плавно разворачивается с тихим жужжанием электромотора.

Я впервые вижу Артура Гранда не на страницах пабликов или светской хронике, а вживую. И то, что я вижу, разительно отличается от фотографий улыбающегося лощеного плейбоя.

Передо мной сидит мужчина, в котором словно погасили свет. На нем простые темные спортивные штаны и черная футболка, плотно обтягивающая широкую грудь.

Плечи по-прежнему мощные, руки рельефные, с выступающими венами (видимо, он активно тренирует верхнюю часть тела, компенсируя неподвижность ног). Но его лицо…

Оно обросло жесткой темной щетиной, скулы заострились, а под глазами залегли глубокие тени. Губы плотно сжаты в презрительную линию.

Глава 3

Артур

Смотрю на эту девчонку в медицинском костюме, и внутри меня привычно закипает глухое бешенство. Очередная овца на заклание.

Сколько их уже было?

Плаксивых, заискивающих, суетливых клуш, которые смотрели на меня с омерзительной липкой жалостью.

Они раздражали меня своим чириканьем, дрожащими ручонками и этим фальшивым «Всё будет хорошо, Артур Эдуардович».

Ни хрена не будет хорошо.

Я — кусок мяса в высокотехнологичном кресле.

Мои ноги — мертвый груз, от которого нет никакого толку.

Мой бизнес крутится по инерции, пока шакалы-конкуренты ждут, когда я окончательно сдохну или сойду с ума в этих четырех стенах.

А моя шлюха-жена собрала чемоданы на следующий же день после того, как профессор вынес вердикт «необратимо».

И теперь этот урод Альбертович присылает мне это.

Мелкую, тощую, с бледным лицом и собранными в мышиный хвостик волосами.

Она стоит передо мной, скрестив руки на груди, и смотрит так, словно я не разъяренный монстр, а капризный детсадовец, отказавшийся есть манную кашу.

Меня трясет от ярости.

Я швырнул пепельницу в стену — любимый фокус, который заставлял предыдущих сиделок визжать и забиваться в угол.

А эта даже не вздрогнула. Ни один мускул на ее постном лице не дрогнул.

Только бровь чуть изогнулась, когда стекло со звоном осыпалось на паркет.

С силой сжимаю подлокотники коляски. Хочется вскочить, схватить ее за плечи и вышвырнуть вон. Но я не могу вскочить.

Я прикован к этому проклятому креслу. Я привык к жизни, движению и драйву, а все, что происходит со мной сейчас, — хуже смерти.

— Ты слишком много о себе возомнила, Птичкина, — хриплю я, чувствуя, как в груди разгорается желание стереть эту невозмутимую масочку с ее лица. Любой ценой. — Думаешь, твоя наглость тебя спасет? Ты в моем доме. Здесь мои правила.

Откидываюсь на спинку и щелкаю пальцами.

Блэк, который до этого момента просто угрожающе рычал у моей коляски, мгновенно напрягается, ловя мой сигнал.

— Взять, — тихо, почти ласково командую я.

Блэк срывается с места. Огромная черная торпеда из литых мышц и острых зубов с глухим лаем бросается прямо на эту несносную девчонку.

Я жду крика, паники, слез, мольбы о пощаде. Жду, что она бросится бежать к спасительной двери, роняя свой дурацкий блокнотик.

Это всегда работало. Это был мой излюбленный метод проверки на прочность, который не проходила ни одна из этих куриц.

Но то, что происходит дальше, заставляет меня застыть в шоке.

Птичкина не убегает. Вместо этого она плавно, без резких движений, опускается на корточки прямо на пути несущегося на нее добермана.

Расставляет руки в стороны, ладонями вверх, и ее лицо озаряется абсолютно искренней широкой улыбкой. Не той дежурной, пластиковой, которой она одарила меня минуту назад, а настоящей. Теплой.

— Привет, красавец, — ее голос звучит низко, бархатисто, с какими-то странными, успокаивающими воркующими нотками. — Какой же ты огромный и страшный охранник. Иди сюда. Иди ко мне, хороший мальчик.

Блэк, машина для убийства, натренированная лучшими кинологами рвать нарушителей в клочья, в метре от нее внезапно тормозит. Его лай обрывается на полуноте.

Собака неуверенно переступает лапами, наклоняя голову набок. Пес смотрит на нее, потом оглядывается на меня, словно спрашивая: «Хозяин, а что делать с этой ненормальной? Она не боится».

— Иди-иди, не бойся, я тебя не обижу, — продолжает ворковать Птичкина, чуть подаваясь вперед и предлагая псу обнюхать свои открытые ладони. — Тебя Блэк зовут, да? Какое красивое имя. А меня Лена. Будем дружить?

Мой пес — мой свирепый, неподкупный Блэк, который однажды чуть не отгрыз руку курьеру, сделавшему резкое движение — медленно, настороженно подходит к ней. Вытягивает шею, шумно втягивает носом воздух возле ее ладоней, потом обнюхивает ее костюм.

Птичкина замирает, позволяя зверю изучить себя. А затем совершенно невозмутимо зарывается тонкими пальцами в густую черную шерсть на его загривке и начинает почесывать.

Блэк издает странный сдавленный звук, похожий на вздох облегчения, утыкается мордой прямо в ее колени и… начинает вилять своим куцым хвостом.

Смотрю на эту картину, и у меня отвисает челюсть. Этого просто не может быть. Моя собака только что сдалась без боя какой-то мелкой сиделке.

— Предатель, — выдыхаю я, не веря своим глазам.

Птичкина поднимает на меня взгляд. В ее серых глазах пляшут озорные победные искры. Поднимается на ноги, отряхивая колени, пока Блэк трется о ее ногу, как переросший кот.

— Пес гораздо воспитаннее хозяина. И, в отличие от вас, у него отличная интуиция на хороших людей. Так что там насчет таблеток?

Молчу, стискивая зубы с такой силой, что сводит челюсть.

— Таблетки в верхнем ящике комода в моей спальне. — И резко разворачиваю коляску. Электромотор тихо жужжит, унося меня в коридор. — И не смей прикасаться к моим вещам без спроса.

— Как скажете. Пойду вымою руки после собаки.

Останавливаюсь в коридоре, а по венам вместо привычной апатии растекается горячий адреналин. Что ж. Кажется, эта сиделка задержится здесь дольше остальных.

Въезжаю в свою спальню — огромную мрачную берлогу, окна которой надежно задернуты плотными блэкаут-шторами. Я стал ненавидеть солнечный свет.

Он слишком назойливо напоминает о том, что где-то там, за этими стенами, кипит жизнь, в которой я больше не участвую.

Торможу коляску возле огромной кровати, откидываюсь на спинку и скрещиваю руки на груди. Жду.

В коридоре раздаются легкие ритмичные шаги. Дверь приоткрывается без стука.

— Я же сказал, без спроса не входить!

Сиделка лишь невозмутимо проходит внутрь. В руках у нее небольшой металлический поднос со стаканом воды и пластиковым органайзером для таблеток.

— Вы сказали не прикасаться к вашим вещам без спроса, — спокойно поправляет она, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Про то, чтобы не входить в комнату, речи не было. К тому же время приема препаратов.

Глава 4

Лена

Закрываю за собой тяжелую дверь спальни, делаю пару шагов по коридору и только тогда позволяю себе прислониться спиной к прохладной стене. Выдыхаю. Раз, два, три.

Поднимаю руки и смотрю на свои пальцы — они дрожат. Адреналин, который держал меня последние двадцать минут, начинает отступать, оставляя после себя сосущую пустоту под ложечкой.

Артур Гранд — не просто капризный пациент. Он — сгусток концентрированной черной ярости. От него фонит болью так сильно, что ею можно отравиться, если стоять слишком близко.

Когда я стягивала с него футболку, мне стоило колоссальных усилий не пялиться на него откровенно. Хоть Артур и в кресле, но от него исходит такая сексуальная энергия…

Но вряд ли этот вредный красавчик обратил бы на меня внимание всерьез, будучи даже в инвалидной коляске.

Сжимаю кулаки, прячу их в карманы брюк и иду в кухню. Мне нужен кофе. Черный, крепкий, без сахара.

Просторная, сверкающая сталью и мрамором кухня встречает меня запахом свежей выпечки. Антонина Васильевна вздрагивает и роняет кухонное полотенце, когда я появляюсь в дверях.

— Леночка! — прижимает руки к груди, окидывая меня испуганным взглядом, словно ожидая увидеть на мне рваные раны или синяки. — Живая?

— Вполне, — киваю, подходя к кофемашине. — Можно мне чашку?

— Да-да, конечно, сейчас. — Она суетливо достает из шкафчика изящную кружку. — Я слышала, как Блэк лаял. Думала, всё, разорвет. Артур Эдуардович так кричал… Как вы спаслись?

— Мы с Блэком нашли общий язык, — с улыбкой принимаю из ее дрожащих рук чашку с ароматным эспрессо. — Замечательный пес. Просто ему не хватает внимания.

Антонина Васильевна смотрит на меня так, будто я сообщила, что умею дышать под водой.

Сажусь за высокий островной стол и достаю свой планшет. Пока есть время, мне нужно изучить анамнез Гранда не по верхам, как в клинике, а досконально.

Открываю электронную медкарту. Две тяжелейшие операции в Германии. Реабилитация в Израиле. Прогноз — отсутствие положительной динамики.

Пробегаю глазами по списку назначений. Антидепрессанты в лошадиных дозах, от которых он, судя по всему, отказывается. Миорелаксанты для снятия спастики. Сильнейшие обезболивающие.

Господи. Он не просто злится. Он ежесекундно страдает физически. Это не оправдывает его скотского поведения, но объясняет многое.

Два часа пролетают незаметно за составлением графика процедур.

Ровно в 14:00 я поднимаюсь, споласкиваю чашку и направляюсь обратно. Пора пересаживать его на кровать для дневного отдыха и профилактики пролежней.

Открываю дверь и вхожу.

В спальне все тот же полумрак. Гранд сидит в коляске на том же самом месте, где я его оставила. Он даже не надел футболку.

Блэк спит у его колес, но, заслышав мои шаги, поднимает голову и приветливо стучит обрубком хвоста.

Артур медленно поворачивает голову в мою сторону.

— Время пересаживаться на кровать, Артур Эдуардович, — будничным тоном сообщаю, подходя к нему. Откидываю легкое одеяло на кровати, поправляю подушки.

— Я не хочу на кровать, — чеканит он, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Это не обсуждается. Вы сидите в коляске с самого утра. Нарушение кровообращения и пролежни нам не нужны, — подкатываю его коляску вплотную к кровати под углом в сорок пять градусов. Ставлю на тормоз. Снимаю подлокотник со стороны кровати.

— Я сказал — нет, — его голос понижается до опасного рокочущего шепота. — Отойди от меня.

— А я сказала — да, — встаю прямо перед ним, расставляя ноги для устойчивости. — Послушайте меня внимательно. Вы можете ненавидеть меня, клинику, весь мир и свою жизнь. Но я здесь для того, чтобы ваше тело не покрылось некротическими язвами. Поэтому мы будем делать то, что положено.

Наклоняюсь к нему. Близко. Слишком близко.

— Я не буду тебе помогать, и ты надорвешься, — цедит он мне прямо в лицо.

— Я и не прошу помогать, — шепчу в ответ, обхватывая его руками и впиваясь пальцами в горячую, литую спину. — Обхватите меня за шею.

— Еще чего! Чтоб я за девчонку хватался?

Упирается мощными ручищами и практически без моей помощи заваливается на кровать.

***

Артур

— Поднять вам ноги… или справитесь сами?

Эти слова звучат как издевательство. Но в ее голосе нет ни капли насмешки.

— Справлюсь сам.

Откидываюсь на подушки, тяжело сглатывая. Птичкина тут же делает шаг вперед и накидывает на мои ноги легкий плед.

— Убери руки, — рычу я, когда она наклоняется, чтобы поправить подушку у меня под головой.

Она послушно отступает на шаг, закладывая руки за спину.

— Чего ты добиваешься, Птичкина? Денег? Альбертович пообещал тебе двойной тариф, если ты продержишься хотя бы неделю? Или ты из этих… сестер милосердия с комплексом спасательницы? Любишь убогих, да? Возбуждает чужая беспомощность?

— Я делаю свою работу, Артур Эдуардович, за которую мне действительно хорошо платят. А ваши мотивы злиться на весь мир и жалеть себя меня не касаются.

Разворачивается и уходит.

Блэк подходит к кровати и кладет морду на край матраса, преданно глядя на меня своими карими глазами. Я тянусь рукой и зарываюсь пальцами в его жесткую черную шерсть на загривке. Точно там же, где недавно были ее пальцы.

Время тянется, как липкая смола. Электронные часы на прикроватной тумбочке бесстрастно отсчитывают минуты. Пятнадцать пятьдесят восемь. Пятнадцать пятьдесят девять.

Я лежу на спине, уставившись в темный потолок.

Ровно в шестнадцать ноль-ноль ручка двери бесшумно опускается.

Лена входит в комнату. В руках небольшой флакон с массажным маслом.

— Время лечебной физкультуры.

Я молчу. Просто смотрю на нее немигающим взглядом серийного убийцы.

Лена откидывает плед, обнажая мои ноги. Затем разогревает масло в ладонях. Слышен тихий звук трения кожи о кожу. Потом кладет руки на мою правую лодыжку.

Глава 5

Лена

Время близится к ужину. Антонина Васильевна суетится у плиты, раскладывая по тарелкам запеченную рыбу и овощи.

Она то и дело бросает тревожные взгляды на потолок, словно ожидая, что там в любой момент может обрушиться штукатурка.

— Леночка, — она вытирает руки о передник, заметив меня. — Как все прошло? Я прислушивалась… вроде тихо было.

— Все по расписанию, Антонина Васильевна, — подхожу к столешнице и достаю свой пластиковый органайзер. — Артур Эдуардович сейчас отдыхает.

— Слава богу, — экономка крестится, глядя на меня с неприкрытым облегчением. — Я ужин на поднос составила. Отнесете?

— Отнесу.

В комнате Гранда, как в склепе.

— Я не буду есть. Убери.

— Как скажете. Прием пищи — дело добровольное. Ужин останется на столике. Я зайду через полчаса, чтобы выключить свет.

Спускаюсь на лифте на первый этаж. Захожу в небольшую комнату рядом с кухней, отведенную мне для отдыха.

После полуночи сажусь за стол, включаю настольную лампу и открываю электронную карту на планшете, заполняя ее.

Не раздеваясь, ложусь поверх застеленной кровати. Ставлю будильник на часах. Каждые три часа — смена положения тела пациента.

Закрываю глаза. Вибрация на запястье вырывает меня из сна ровно в 03:00.

Дом погружен в абсолютный вязкий мрак. Подхожу к двери спальни Гранда, медленно нажимаю на ручку и вхожу внутрь.

Ночник у плинтуса отбрасывает на ковер бледное желтое пятно. Блэк спит на своем месте, но при моем появлении лишь тихо стучит хвостом по полу и снова закрывает глаза.

Я подхожу к кровати.

Артур спит. Лекарство, которое я ввела ему вечером, сделало свое дело — его тело утратило пугающую каменную жесткость.

Широкая грудь мерно вздымается. Лицо, лишенное привычной гримасы презрения, кажется даже милым.

Осторожно откидываю край пледа. Мне нужно перевернуть его на правый бок.

Прикасаюсь ладонью к его мощному плечу, ощущая под пальцами твердость и жар мышц, а еще силу. Завораживает. Забывшись, поглаживаю его руку. В этот момент Артур резко открывает глаза.

— Какого... черта... — хрипит он с трудом, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. — Уйди.

Одергиваю от него руку. Кажется, я покраснела от корней волос до пяток! Меня спасает только полумрак.

— Нам… нам нужно сменить позу, — растерянно бормочу.

— Позу? И какую ты предпочитаешь?

— Конкретно сейчас — боком.

— Заманчиво.

— Я проглочу ваш сарказм.

— Только сарказм?

— И это тоже.

— Интересная ты женщина… Птичкина. Незаурядная.

Я все-таки переворачиваю его.

— Ты вообще спишь? — вдруг глухо спрашивает он.

В его голосе нет яда. Только странная, хриплая усталость.

— Сплю. Между процедурами. — Отступаю на шаг от кровати. — До утра я вас больше не потревожу. Постарайтесь уснуть, Артур Эдуардович.

Разворачиваюсь и иду к выходу, физически ощущая его пристальный взгляд, прожигающий пространство между лопатками.

***

Протираю прикроватную тумбочку антисептиком, стараясь не обращать внимания на тяжелый взгляд, которым

Гранд сверлит мою спину. Процедуры на сегодня почти закончены, но напряжение в комнате все еще есть.

— Птичкина...

— Да, Артур Эдуардович?

Разглядывает меня внимательнее чем обычно.

— От этого ублюдского больничного цвета у меня уже рябит в глазах. Ты выглядишь, как ходячий кусок тоски. Меня тошнит от одного вида этой робы.

— Это медицинский костюм. Он соответствует санитарным нормам.

— Мне плевать на твои нормы. Сними это убожество. Чтобы завтра я этого куска брезента на тебе не видел, — отрезает он, отворачиваясь к окну. — Это приказ.

Во мне закипает глухое упрямое раздражение. Хочет избавиться от униформы? Пожалуйста.

— Как скажете, — бросаю я и выхожу из спальни.

В своей комнате достаю со дна сумки самые узкие темно-синие джинсы, которые плотно облегают бедра и ноги. Наверх натягиваю простую белую майку на тонких бретелях.

Возвращаюсь к Гранду с подносом для вечерних медикаментов. Ступаю нарочито громко.

— Время приема лекарств, — объявляю, подходя к кровати.

***

Артур

У меня на языке уже крутится очередная жесткая фраза, но слова застревают в горле.

Она больше не похожа на бесполую сиделку в мешковатом скафандре. На ней узкие джинсы, которые сидят, как вторая кожа, туго обтягивая стройные ноги и крутые бедра.

Обычная белая майка плотно прилегает к телу, подчеркивая высокую грудь и тонкую талию.

Я не могу отвести взгляд. Мои глаза, вопреки воле, жадно скользят по изгибам ее фигуры, пожирая каждую деталь.

В ней нет ни капли вульгарности, но эта повседневная одежда дерзко бьет по моим натянутым нервам с силой кувалды, в паху сворачивается тугой горячий узел почти забытого желания.

— Твои вещи, — мой голос звучит глуше и ниже обычного. Слишком хрипло. — Собирай их.

— Что? Вы меня увольняете?

— Я перевожу тебя. Комната для прислуги на первом этаже — это слишком далеко. Твои вещи перенесут в гостевую спальню. Смежную с моей.

— В этом нет необходимости...

— Это не обсуждается, — обрываю, впиваясь в нее тяжелым не терпящим возражений взглядом. — Ты должна быть под рукой. Всегда. Слышишь меня?

Глядя на то, как облегающая ткань подчеркивает линию ее бедра, я прекрасно понимаю: я просто хочу, чтобы она была за стенкой. В пределах досягаемости.

Вечер. В комнате горит только тусклый торшер. Я лежу на спине, уставившись в потолок, пока Птичкина проводит вечерний сеанс массажа.

Птичкина стоит над кроватью в своей обтягивающей майке, слегка наклонившись вперед, и я снова ловлю себя на том, что пялюсь в вырез ее майки.

Ее ладони, скользкие от мази, продвигаются выше. По внутренней стороне бедра. Все ближе к паху, и я ловлю себя на том, что не будь я прикован, трахнул бы ее так, что она забыла бы собственное имя.

Глава 6

Очередной раскат грома сотрясает особняк.

Кажется, вибрируют даже массивные каменные стены. Вздрагиваю, натягивая одеяло до подбородка. За окном бушует настоящий хаос: ветер рвет ветви деревьев, а сплошная стена ливня с остервенением бьет по стеклам.

В короткой паузе между ударами грома я улавливаю звук. Тонкий жалобный скулеж. Блэк, который днем выглядит как машина для убийства, до одури боится грозы.

Откидываю одеяло и спускаю ноги на прохладный паркет. Моя новая комната — та самая гостевая спальня, куда Артур приказал перенести мои вещи, — находится прямо по соседству с его.

На мне только короткая шелковая сорочка на тонких бретелях, едва прикрывающая бедра. Я не стала переодеваться, надеясь, что просто выйду в коридор, успокою пса и вернусь в постель.

Осторожно открываю дверь. В коридоре темно, только вспарывающие темноту вспышки молний заливают пространство белым светом.

Блэк сидит у дверей спальни Артура, жмется к косяку и тихо прерывисто поскуливает. А сама дверь... приоткрыта.

Замираю на месте. Артур никогда не оставляет дверь открытой на ночь. Делаю несколько бесшумных шагов вперед. Очередная вспышка молнии освещает огромную спальню.

Артур не спит. Сидит на кровати, опираясь спиной на высоко поднятые подушки. Верхнего света нет, комната погружена в пульсирующий полумрак грозы.

Его мощный торс обнажен, грудная клетка размеренно вздымается. Он смотрит на панорамное окно, за которым разворачивается буря.

Пес замечает меня, тихо скулит и тыкается мокрым носом в мою голую ногу.

Я глажу Блэка по жесткой шерсти, собираясь развернуться и уйти в свою комнату, чтобы не нарушать личные границы хозяина дома.

— Зайди, — его низкий вибрирующий голос прорезает шум дождя.

Вздрагиваю. Гранд даже не повернул головы, но почувствовал мое присутствие. Почувствовал мой взгляд.

Я замираю на пороге, судорожно осознавая, в каком я виде. Тонкий шелк сорочки — это ничто. Он не скрывает ни затвердевших от прохлады сосков, ни линии талии, ни ног.

— Артур Эдуардович, я только хотела увести Блэка...

Он медленно поворачивает голову. Его темный взгляд скользит по мне. Сверху вниз. Медленно. Осязаемо. От этого взгляда по коже бежит обжигающий мороз, а внизу живота собирается возбуждение.

— Я сказал — зайди, Лена. Оставь собаку.

Он впервые назвал меня по имени. Не «Птичкина». Лена.

Робко переступаю порог и делаю несколько шагов вглубь спальни. Останавливаюсь в паре метров от кровати.

— Вам нездоровится? — тихо спрашиваю. — Давление?

Артур усмехается. Коротко, горько, без капли веселья.

— Давление, — эхом отзывается он. — Нет. Мое давление в норме. Просто... чертова тишина. Когда снаружи буря, в этой комнате становится слишком тихо.

Он смотрит на свои неподвижные ноги, скрытые под темным покрывалом, а затем переводит взгляд на меня. В его глазах зияет такая бездонная черная пустота, что мне становится страшно.

— Знаешь, что самое паршивое в этой коляске? — его голос звучит тихо, но каждое слово падает как свинцовая гиря. — Не то, что ты не можешь ходить. А то, что ты остаешься один на один со своим мозгом. В идеальной изоляции. Люди смотрят на тебя и видят калеку. Они отводят глаза. Боятся заразиться твоей слабостью. Ты заперт в склепе собственного тела, и никто, ни одна живая душа не рискнет спуститься к тебе в этот ад.

Слушаю его, затаив дыхание. Этот суровый человек, привыкший ломать других, сейчас обнажает передо мной свою самую страшную рану.

— Вы не один, Артур, — слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их обдумать. — Я здесь.

Его ноздри чуть расширяются. Взгляд снова падает на мои голые бедра, затем поднимается к губам. Атмосфера в комнате меняется за долю секунды.

Тоска и отчаяние мгновенно трансформируются в нечто иное.

— Подойди, — хрипло приказывает он.

Я делаю шаг. Еще один. Останавливаюсь у самого края матраса.

Молния вспыхивает за окном, ослепляя комнату белым светом. И в эту же секунду сильная рука с невероятной звериной скоростью взмывает вверх.

Артур берет меня за запястье. Я даже не успеваю вскрикнуть. Артур дергает меня на себя с такой непреодолимой мощью, что я теряю равновесие.

Мои ноги подкашиваются, и я с размаху падаю прямо на него, на его широкую горячую грудь.

— Вы… — выдыхаю я, пытаясь опереться свободной рукой на матрас.

— Хватит играть в милосердие, Лена, — рычит он прямо мне в губы. Кладет руку на мой затылок, фиксируя, пальцами зарывается в волосы. — Хватит.

Он не дает мне опомниться. Его губы обрушиваются на мои с жестокой собственнической силой. Это не поцелуй-просьба. Это захват.

Его рот жесткий, требовательный. Он сминает мои губы, язык властно и глубоко проникает внутрь, забирая мое дыхание, подчиняя себе каждый мой вздох.

У меня кружится голова. Вкус его слюны, запах его разгоряченной кожи, пульсирующая сила в его руках — все это обрушивается на меня лавиной, погребая под собой остатки здравого смысла.

Я пытаюсь упереться ладонями в его плечи, чтобы хоть немного отстраниться, но его хватка, как капкан. Мое слабое сопротивление только разжигает его.

Артур глухо рычит в поцелуе, рукой скользит с моего запястья на талию, грубо сминает тонкую сорочку. С силой перехватывает меня, поднимает, как пушинку, и усаживает верхом на свои бедра.

Я оказываюсь над ним. Мои колени упираются в матрас по бокам от его тела. Я смотрю на него сверху вниз, задыхаясь.

Его лицо искажено страстью, глаза потемнели, грудь тяжело вздымается. Он парализован ниже пояса, но прямо сейчас, в эту секунду, он излучает такую подавляющую альфа-самцовую энергетику, что я чувствую себя в его тотальной власти.

— Артур… — стону, когда он кладет ладони на мои бедра.

Скользит вверх по коже, оставляя на ней дорожки обжигающего огня. Сжимает мои ягодицы, заставляя меня прижаться еще плотнее к его паху.

Берется за подол моей сорочки и одним резким движением стягивает ее с меня через голову. Я инстинктивно пытаюсь прикрыть грудь руками, но Гранд жестко перехватывает мои запястья.