Между Мною и Тобой — Вечность

Предисловие

«Не ищи в этих строках спасения. Ищи в них себя — того, кто однажды уже любил так, что разбил вселенную.»

Предисловие

Тишина воцарилась в зале чёрных роз.
И в этой тишине уже не было вопросов.
Была только истина.
Холодная.
Совершенная.
И навеки одинокая.

И тогда из самой глубины небытия, куда даже эхо не долетает, прозвучал Голос. Не Создателя и не Богини. Голос самой Любви, подводящей итог своему самому великому и самому неудачному творению:

«Вы спрашиваете, что сильнее — Свет или Тьма? Время или Забвение?
Я скажу вам.
Сильнее всего — Разлука.
Ибо только она, беспощадный художник, способна взять два духа
и растянуть ткань их единства на бескрайний станок вечности,
чтобы выткать полотно столь гигантское,
что его изнанка станет ликом всего сущего,
а лицевая сторона — вечным упрёком самому понятию "вместе".

Но вслушайтесь теперь в самую сердцевину этой ткани. В точку, где золотая нить её души сплетается с чёрной нитью его.

Его любовь была не чувством. Она была законом физики, до которого не додумались вселенные.
Он не просто любил её. Он признал её единственной истиной в мире лжи, единственной реальностью в океане иллюзий.
И когда её свет начал угасать, заточенный в жертве, которую она сама избрала, он не стал молить о пощаде.
Он объявил войну самому мирозданию.
Не из гордыни. Из математической ясности: если этот мир позволяет страдать её свету, то этот мир — ошибка.

Он гасил солнца не со злобой. С методичностью садовника, выпалывающего сорняки, чтобы расчистить место для одного - единственного цветка.
Он разрушал миры не в безумии, а в кристально холодной ясности — он сравнивал ценность всех вселенных и одну её душу. И вселенные проигрывали. Каждый раз.

Его любовь была абсолютным императивом: «Пусть лучше не будет ничего, чем будет всё — но без неё».
Он стал апокалипсисом в образе бога. И в сердце этого апокалипсиса билась лишь одна простая, детская мысль: «Если я уничтожу всё, что может причинить ей боль, может быть, её боль прекратится?»

А её любовь... её любовь была противоположной вселенной.
Она видела, как он, её гордый, блистательный, сжигает себя в пламени собственной ярости, превращаясь в монстра ради того, чтобы стать её рыцарем.
И она любила этого монстра. Любила каждое искажение его сущности, каждую трещину в его божественной природе.
Она любила бога, каким он был создан. Она любила и того бога, каким он стал, — изуродованного, опозоренного, бесконечно могущественного в своём разрушении и бесконечно беспомощного перед лицом её страдания.
Принимать всю эту космическую бойню, этот патологический, вселенский жест отчаяния как... любовное письмо.
Написанное огнём галактик на пергаменте пустоты.
В котором было всего три слова: «Ты не одна».

И вот он — парадокс, который разбил сердце самому Создателю:
Он уничтожал миры, чтобы донести до неё: «Я здесь».
Она позволяла себя заточить, чтобы донести до него: «Я не уйду».
И вся эта бесконечная, ужасающая драма — всего лишь разговор двух любящих душ, переведённый на язык богов.
Где «Я люблю тебя» звучит как грохот рушащихся реальностей.
А «Не оставляй меня» выглядит как вечная тюрьма из чёрных роз.

Их наказали не за любовь. Их наказала сама любовь.
Она стала их палачом и их единственной тюрьмой.
Он не может перестать разрушать, потому что разрушение — единственный язык, на котором его крик ещё может долететь до её темницы.
Она не может перестать страдать, потому что страдание — единственная нить, связывающая её с тем мальчиком - богом, что когда-то боялся темноты, а теперь стал ею.

Они проиграли всё. Кроме одного:
ни одна сила во всех мирах не смогла заставить их разлюбить.

И потому внимайте финалу, что затмит собою все вселенные:
Сила их любви не в разрушении, а в памяти — той, что глубже забвения и вернее любого закона.
Он найдёт её. Не может не найти.
Ибо душа его соткана из звёздной пыли, что помнит её свет, и каждый атом его существа ищет её гармонии в хаосе мироздания.
Он уничтожал галактики не из ненависти, но из отчаянной попытки стереть всё, что не есть она, дабы на очищенном холсте бытия проступил наконец её единственный, незамутнённый лик.
Он будет искать, покуда дышит, — а дышать он будет вечно, ибо его дыхание есть сама её память о нём.

И придёт день, не ведомый ни времени, ни пространству, когда он, пройдя сквозь пепел всех своих ошибок, вспомнит.
Не умом вспомнит — душой.
Той частью себя, что никогда не переставала быть её частью.
Он поднимет голову, остывшую от плача по мирам, и узрит:
каждое уничтоженное солнце было буквой.
Каждая разорванная галактика — словом.
Весь этот апокалипсис, что он учинил, — не проклятие, но обетование, выжженное огнём на скрижалях небытия.
Обещание, данное им себе в ту самую секунду, когда её свет погас в его небе:
«Я уничтожу всё сущее, но в самом сердце этого ничто сохраню одну -единственную истину — тебя».

И тогда, когда последняя звезда обратится в прах, а эхо последнего взрыва затихнет в вечной ночи,
он протянет руку — не для разрушения, но для прикосновения —
и коснётся не пустоты, но сути.
Сути, что есть она.
И стены её темницы, что казались неприступнее всех законов мироздания,
окажутся тоньше лепестка, ибо построены были не из камня, но из его тоски —
а тоска эта растает от первого же луча его вспомнившей любви.

Пролог

Если ты читаешь это – мы снова умерли.
Но помни:

Я искал тебя там, где пепел закрыл наш остров, где наши пальцы сплелись в последнем объятии, превратившись в камень. Искал в чернилах сожжённых библиотек – там, где мы когда-то писали друг другу письма кровью вместо чернил. В последнем вздохе затопленных мореплавателей – ведь ты всегда была моим маяком, даже когда вела меня на дно.

Я искала тебя в узорах инея на тюремных окнах, где ты оставлял мне послания кончиками пальцев. В шрамах старых дубов, что помнят, как мы клялись друг другу под их кроной в семи разных веках. В криках чаек, уносящих в небо обрывки наших «прости» и «вернись».

Мы – вечный парадокс:
Ты – моя тьма в самом ярком свете.
Я – твой свет в самой густой тьме.
Вместе мы – сумерки, где боль становится священной, а любовь обжигает сильнее любого ада.

— Приди.
— Убей меня снова.

Я научился любить даже звук твоего ножа, входящего в мою плоть. Ведь только так ты касаешься моей души – через раны, через кровь, через невыносимую нежность этой муки.

— Сломай меня.

Я собрала все свои осколки в хрустальную вазу – ту самую, что ты разбил, когда мы впервые поняли: мы не можем жить вместе, но и умереть порознь не получится.

Соль моих слёз и порох твоих поцелуев.
Наша история написана не чернилами,
а слезами, что превращаются в алмазы под давлением веков,
кровью, что становится вином для новых встреч,
и пеплом, из которого мы снова восстаём –
чуть более сломанными,
чуть более прекрасными,
чуть ближе к тому, чтобы наконец...

— Перестать убивать любовь?
— Перестать бояться этой любви.

И когда в последний раз твои пальцы дрожали, стирая мои слёзы, ты прошептал:
«Если в следующей жизни мы снова встретимся...
Позволь мне на этот раз
не ранить тебя.
Позволь мне просто
обнять тебя
до тех пор, пока
вечность не покажется
слишком короткой
для нашей любви.
Я буду любить тебя вечно,
буду искать тебя всегда,
ты мой единственный свет,
мой рай и моё падение».

Когда в следующий раз проснёшься с моим именем на губах – знай: где-то в другом времени я только что умерла, шепча твоё. Но мы ведь привыкли.
Смерть – всего лишь пауза между нашими встречами.

Глава I. Королевство Покинутых Богов

«Не пытайся накормить бездну. Чем больше ты отдашь, тем голоднее она станет. И однажды ты поймёшь, что кормил её собой.»

Передо мной раскрылась книга, страницы которой хранили не буквы — они хранили тайны Аваллона. Проклятой земли, где деревья пели, камни говорили, а солнце и луна танцевали смертельный вальс в небе. Но страницы были пусты, словно сама история стремилась скрыть своё лицо от посторонних глаз, пряча ответы в тени веков, куда не проникал даже свет умирающих звёзд.

Говорят, боги создали Аваллон не как тюрьму. Они создали его как ларец — для самого прекрасного и самого опасного своего творения. Древа Двух Солнц.

Его корни уходили в саму первоматерию, туда, где время ещё не научилось течь. Ветви пронзали небеса, собирая росу с утренней зари и пепел с ночных звёзд. В его плодах, светящихся то мягким золотом, то тёмным багрянцем, зрела сама Дуальность Бытия — неразрывное сплетение Света и Тьмы, Созидания и Растворения. Тот, кто вкушал зрелое яблоко с пониманием и смирением, обретал не силу — он обретал Целостность. Мудрость видеть мир без разделения на добро и зло, без страха и без гордыни.

Стражем этого хрупкого равновесия боги избрали род Вендензоров. Или нет — история в этом умалчивает. Быть может, они сами выбрали свою судьбу, даже не подозревая об этом.

Веками они служили верно, как верховные жрецы-садовники. Они построили замок Сильверспайр — Серебряный Шпиль, чьи башни, казалось, были выточены из лунного света и застывших облаков. Они разбили сады, где алые маки росли рядом с лилиями цвета первозданного снега, а ручьи пели дуэтом с перезвоном хрустальных колокольчиков. Аваллон был сияющим сном, висящим над бездной.

Пока не взошёл на престол Король Морвен Вендензор.

Он был прекрасен, как падший архангел. И умён настолько, что мудрость его изогнулась в гордыню, словно клинок, перекованный во тьме. Он смотрел на Древо и видел не священный символ — он видел инструмент. Зачем довольствоваться мудростью, когда можно получить Власть? Зачем принимать смерть, когда можно вкусить Бессмертие, сконцентрированное в ядре Тьмы, дремавшей в сердцевине Древа?

Морвен возвёл вокруг священной рощи Искажённый Купол — невидимую глазу сферу из застывшего страха и запретных рун. Отныне ничьё око, даже божественное, не могло видеть, что творится у корней Яблони. Под предлогом «более глубокого постижения» он начал подносить Древу дары. Сначала — плоды самого изысканного урожая. Сосуды с вином столетней выдержки. Золотые статуэтки, отлитые в форме упавших звёзд.

Но Тьма в Древе, веками сдерживаемая светлой половиной, проснулась. И она была голодна.

Она отвечала не мудростью — она отвечала шёпотом, звучащим прямо в душе Морвена. Шёпотом, который казался его собственными, самыми сокровенными мыслями, лишь усиленными в тысячу раз. Она желала не вещей. Она желала жизненной силы.

И Морвен, опьянённый первыми проблесками нечеловественной мощи — тени начали слушаться его мыслей, раны на теле затягивались за мгновение, — переступил роковую черту.

В жертву были принесены преступники, приговорённые к смерти. Древо приняло жертву. И ответило. Король почувствовал, как его тело наполняется энергией веков, как время замедляет для него свой бег. Жажда стала всепоглощающей.

Жертвами стали пленные с войны.
Потом — неугодные советники.
Потом — слуги, посмевшие взглянуть на него не так.

Тёмная половина Древа росла, питаемая страхом и болью. Её багровое свечение стало проступать сквозь кору, затмевая золотистый свет. Светлая сущность слабела, не в силах противостоять такому целенаправленному отравлению. Аваллон ответил на это болезнью: в садах Сильверспайра самые прекрасные розы стали источать сладковатый трупный запах, а в зеркалах по ночам отражались не лица — искажённые гримасы прошлых жертв.

Морвен больше не правил. Им правила Жажда.

Он возжелал не просто продлить жизнь. Он возжелал раскрыть в Древе то, что древние манускрипты называли Вратами Бездны — легендарный источник абсолютной, ничем не сдерживаемой силы, запечатанный в самой сердцевине Тьмы. Для финального ритуала требовалась жертва величайшей чистоты и силы. Жертва, связанная с ним кровными узами.

Безумие, отточенное до ледяной, чудовищной ясности, привело его в покои семьи.

История умалчивает, какие слова он говорил им — своей королеве Эларии с глазами цвета моря и детям-близнецам Лиреану и Сильване. Сохранилась лишь легенда: в ночь кровавого полнолуния в Запретной Роще раздались не крики, а тихие, прерывистые песни, которые вдруг оборвались. И Древо, приняв эту последнюю, непоправимую жертву, взорвалось светом — но светом лилово-багровым, болезненным, кричащим. Купол треснул, и на мгновение по всему острову пронёсся душераздирающий вопль самой земли.

Наутро Морвена нашли у подножия Древа. Он не умер. Он был пуст.

Его красота превратилась в мертвенную, мраморную статую. Глаза потухли, словно забрызганные пеплом. Он больше не говорил, лишь иногда его пальцы судорожно сжимались, будто в поисках несуществующего яблока. А по замку и садам поползли слухи. Что король стал демоном, питающимся эхом страданий. Что он — вампир, прикованный к месту своей величайшей измены. Что его душа заточена в самом Древе, вечно терзаемая светлой половиной того, что он пытался поглотить.

Но самое страшное было не в его судьбе.