Между нами ночь

Глава 1. Свет чужих окон

Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как через пожелтевшие обои просачивается сырость. Она будто специально тянула из меня остатки тепла, пытаясь удержать здесь, в этом гнилом прошлом, которое я так отчаянно хотела покинуть. Подо мной — старый матрас… вернее, то, что от него осталось. Лоскуты поролона, как внутренности убитого зверя, раскиданы на полу. Мать кромсала его так яростно, будто не просто искала деньги, а пыталась убить во мне последнюю надежду, что так её бесила.

Пальцами я механически сжимала рюкзак. Шероховатая ткань, почти жёсткая, с краями, потёртыми от времени. Внутри — остатки моей жизни: свёрнутые джинсы, бельё, старый блокнот и двадцать долларов. Двадцать грёбаных баксов. Я пересчитала их уже раз пятьдесят, будто от этого можно было вырастить ещё доллар, если смотреть достаточно долго.

И всё же… этот рюкзак был тяжелее, чем казалось. Он был набит страхом, который я несла с собой всю жизнь, и надеждой, которая — смешно — всё ещё теплилась во мне.

За стеной сопела мать. Так глубоко, так равномерно, будто это не она всего час назад называла меня неблагодарной сукой. Будто не она швыряла меня на пол и держала за волосы, пока рыскала в матрасе, выдирая из него мои деньги, мечты и последний шанс на нормальную жизнь.

Я часто ловила себя на мысли, что она спит лучше всего именно после того, как сделает мне больно. Как хищник после трапезы. Я слушала её тяжёлое дыхание, а внутри что-то сжималось. В груди, в животе — везде. Сжималось так, что становилось трудно дышать.

Я провела ладонью по щеке. Слеза скатилась раньше, чем я успела заметить. Потом ещё одна. Они падали на колени, впитывались в старые джинсы, оставляя тёмные пятна.

Интересно.

Сегодня всё должно было быть иначе. Я должна была танцевать после вручения аттестатов. Смеяться. Писать Аде, что еду к ней — наконец-то. Мечтала об этом годами: о комнате без запаха сигарет, о чистой кухне, о кровати с мягким матрасом. О том, что буду учиться, работать.

Жить.

Сегодня должна была начаться моя жизнь. А вместо этого она закончилась.

Все годы учёбы, все ночные смены в кафе…

Всё лежало в старом пыльном матрасе.

А теперь там только порезы.

Я смотрела на эти рваные полосы и чувствовала, как что-то внутри меня окончательно ломается. Не кости. Гораздо хуже — какая-то внутренняя ось, которая всегда держала дух в вертикальном положении, несмотря на эту поганую жизнь. Теперь я стала прямо как этот матрас — порезанная и пустая внутри.

Снаружи — летняя ночь. Через грязное окно было видно, как мимо проезжали машины, оставляя полосы света на стене. Мир дышал. Радовался. Люди спешили в кафе, в кино, на свидания. Строили планы на лето, желания, мечты.

Я же устала так, будто прожила несколько жизней, и каждая из них была хуже предыдущей.

Больше всего я устала бояться.

Уставать — нормально. Бояться — смертельно.

И мысль пришла внезапно, как электрический разряд:

Если я останусь — я умру здесь. Не физически. Хуже. Внутри.

Я медленно подняла голову и осмотрела комнату. Обои, пожелтевшие от времени и дыма. Потолок с пятнами от протечки. Книги — потёртые, но единственные настоящие в этой комнате.

Выбрать мечту, выбрать мечту, выбрать…

Себя.

За спиной снова послышался храп матери — низкий, влажный, отвратительный. И эта волна отвращения, страха, злости, обиды — всего — поднялась так резко, что я чуть ли не зарычала в пустоту. Зажмурилась. Прикусила разбитую губу. Попробовала вдохнуть медленно, но получилось рывками.

Я не хочу жить её жизнью. Не хочу стать ею. Не хочу однажды проснуться и понять, что прожила жизнь зря.

Я поднялась на ноги. Нестабильно, словно маленький ребёнок. Взяла рюкзак, поправила лямку. Ещё раз прошлась взглядом по комнате.

— Это не мой дом… — прошептала в пустоту. — Это просто место, где я стала сильнее.

И, может быть, впервые в жизни, я не врала себе.

Я подошла к двери. Рука легла на холодную металлическую ручку. Казалось, что дверь стала тяжелее, чем раньше, будто дом пытался удержать меня в последний раз.

— Пожалуйста… — выдыхаю одними губами. — Дай мне ещё один шанс. Я сделаю всё правильно. Прошу…

Смешно просить. Некого.

Но иногда молитва — это не слова к Богу. Это способ поверить в себя, когда всем вокруг плевать.

Я нажала на ручку. Дверь заскрипела, будто возмущаясь. Я выглянула в коридор — тёмный, пахнущий сыростью и дешёвым освежителем. Половицы скрипели под ногами, пока я осторожно кралась мимо комнаты матери.

Шаг.
Ещё один.
Ещё.

Щелчок.

Дверь закрылась за моей спиной, и впервые за долгие годы я услышала своё сердце.

Я спустилась по лестнице и вышла на улицу. Воздух пах свежестью, нагретым асфальтом и ночной свободой. Волосы щекотал лёгкий ветер. Где-то вдали смеялись подростки. Жизнь дышала. И я — впервые — тоже.

Я бежала.

Из ада. Из прошлого. Из детства, которое никогда не было детством.

И пусть впереди ждала пустота и неизвестность, но хуже того, что я оставила позади, уже точно не будет.

Я сделала шаг. Один-единственный. Но он изменил всё.

Так началась моя ночь. Моя свобода. Моя новая жизнь.

Глава 2. Пепел на ладони

Если бы кто-то спросил меня о детстве, я бы, наверное, соврала. Сказала бы что-нибудь безобидное: мол, росла в старой квартире, мама много работала, денег было мало, но мы держались. Люди любят такие истории — они звучат правильно, чисто, почти трогательно.

Но правда — грязная. И пахнет она так же.

Я никогда не видела своего отца. Никогда. Ни фотографий, ни писем, ни даже имени. Мать сожгла всё, что от него осталось, когда была особенно пьяной. Тогда я ещё была маленькой, лет пять. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как в раковине горят бумажные клочки. Они вспыхивали жёлтым, потом красным, потом превращались в тёмный пепел.

Мать только хмыкала:

— Зачем оно тебе? Он не хотел детей и бросил меня одну с тобой на руках. Это он виноват в том, что мы живём в таком дерьме.

Мы жили в социальной квартире на пятом этаже. Старый дом, обшарпанные стены, кухня два на два, где зимой было холоднее, чем на улице. Обои местами отваливались, пахло сыростью и чем-то металлическим. Полы скрипели, как будто жаловались на каждое моё движение. У нас почти ничего не было — два матраса на полу, один стол, две тарелки, ложка и кружка, но я привыкла не жаловаться. А кому? Мать слушала только бутылку и своих ухажёров.

Когда мне исполнилось десять, она начала пропадать неделями. Просто исчезала. Иногда на три дня. Иногда на пять. Иногда больше. Я просыпалась утром, шла на кухню — пусто. Ни еды, ни записки. Только грязная посуда и запах дешёвого алкоголя.

Я быстро поняла: если не начну работать — умру от голода.

Так я стала мыть посуду в кафе на углу. Маленькое захолустное место, где всегда пахло жареным маслом и старым кофе. Я драила тарелки до поздней ночи, пока руки не краснели от горячей воды. Мне платили гроши, но этих грошей хватало на хлеб, молоко, кашу и пару яблок на неделю.

Когда мать возвращалась домой, я всё надеялась, что она спросит:

«Почему ты такая худющая? Давай что-нибудь приготовим вместе?»

Но она спрашивала другое:

— Где деньги? Ты же работаешь, маленькая крыса.

Она забирала почти всё. Отдавала кому-то или пропивала.

Я привыкла прятать мелочь по всему дому. Под обоями. В книге. В старом ботинке. Это была такая игра: найдёт — умрёшь. Не найдёт — проживёшь неделю.

Когда мне стукнуло двенадцать, она впервые ударила меня так, что я упала. Когда мне исполнилось четырнадцать, она начала бить уже по-настоящему, нередко оставляя огромные синяки и даже шрамы.

Но самое страшное случилось тогда, когда я начала взрослеть, когда моё тело стало напоминать тело девушки. Мамины ухажёры — потные, вонючие мужчины с красными лицами и жирными пальцами — стали смотреть на меня иначе. Их взгляды липли к моей груди, к ногам, к губам. Один из них однажды попытался приставить ко мне свой грязный член, пока я спала, но мне удалось сбежать прежде, чем случилось непоправимое.

Мать знала.

И что она сделала?

— Ты сама виновата! — кричала она, вбивая меня ремнём в стену. — Ходишь тут, вертишься! Ты давно мечтаешь увезти у меня мужика, мелкая шлюха!

Я стояла, прижавшись к обоям, что впивались в кожу, и думала: если бы я могла умереть прямо сейчас — я бы сделала это.

Синяки я прятала под одеждой. Шрамы — под улыбкой. Страх — под уроками. В школе я была никому не нужной тенью. Дети сторонились меня — знали, кто моя мать, видели мою одежду, пускали слухи. Учителя меня любили, но их любовь была бесполезной. Она не могла накормить. Не могла защитить.

Я училась, как сумасшедшая. Только это давало мне сил и веру в спасение, ведь если у меня не было нормальной жизни сейчас, я могла хотя бы попытаться сделать всё, чтобы она была счастливой потом.

В пятнадцать я устроилась работать официанткой. Это была лучшая работа в мире, потому что там давали чаевые. Я начала прятать деньги в старом пыльном матрасе, чтобы мать точно не смогла найти их.

Они пахли надеждой, новой жизнью, свободой. Я вложила в них всё:
каждую сплющенную усталостью смену,
каждую ночь, когда засыпала за учебником, каждый обед, который себе не купила.

Каждый раз перед сном я представляла, как после школы уеду отсюда. В другой город. В нормальный университет.

Harrington Institute of Technology, Портленд.

Я нашла его в интернете, когда искала, куда можно поступить с моей любовью к цифрам. Это место выглядело как другой мир. Кампус среди зелёных деревьев, лаборатории, в которых пахло будущим, улыбки студентов, которые были свободны.

Там никто не бил.
Никто не кричал.
Никто не называл тебя мусором.

Тогда я встретила Аду. Обычный форум HIT. Ветка про подготовку к экзаменам. Я просто спросила, как лучше учить механику, а она ответила. Потом ответила ещё раз. И ещё. Она уже училась на первом курсе в HIT, но возраст не помешал нам начать общение.

Каждый день я с упоением ждала окончания уроков, чтобы побежать в библиотеку, зайти в сеть и написать Аде. Она была светом. Она была добротой. Она была тем человеком, который впервые сказал мне:

— У тебя всё получится, малышка! Ты самая умная из всех, кого я знаю!

Иногда я думала, что если бы не Ада, я бы давно сдалась.

Шло время. Я копила деньги. Училась. Работала. Жила между страхом и мечтой. И шаг за шагом приближалась к точке, где моё прошлое должно было закончиться.

Так я думала.

Думала, пока в один вечер, когда я торопилась домой со своим аттестатом в руках и счастьем в душе, мать не вскрыла матрас.

И не уничтожила всё, к чему я так стремилась.

Финал этой главы — тишина.

Глава 3. Надломленный полёт

Я шла домой, почти не касаясь ногами асфальта. Всё было таким лёгким — небо, здания, даже этот мир вокруг, который вдруг, как по волшебству, стал ярким и полным. Аттестат в руках казался тяжёлым, но только потому, что я держала в нём всё, к чему шла последние годы. Мой шанс. Мечта становилась реальностью, и я почти ощущала её дыхание рядом.

Выпускной…

И эта новая жизнь, без грязи, без нищеты, без тех стен, которые всегда казались для меня змеями, что пожирают всё живое внутри.

Неважно, что будет дальше. Важно, что я, наконец, смогу выбраться из этого дерьма. Из этой бездны, из этой жестокой реальности, которая была со мной с самого начала. Пускай мне предстоит долгий путь, но ведь я выдержала всё, а значит, смогу справиться с любыми трудностями.

Вот-вот я буду смеяться, танцевать на выпускном. Соберу вещи, напишу Аде, что еду к ней, что я на пороге другой жизни. Я чувствовала это всем своим существом. И эта радость в груди… она была настоящей. Она сверкала, как солнце, что, наконец, вышло после долгой серой зимы.

Но когда я подошла к дому, тень тревоги вдруг поселилась в воздухе. Лёгкий страх как-то прокрался в душу, будто меня обнял кто-то невидимый холодными пальцами. Я посмотрела на своё окно, и сердце укатилось в пятки.

Внутри горел свет.

Мать.

Она редко заходила в мою комнату, поэтому я сразу поняла, что случилось что-то плохое. Ладони вспотели, по телу пробежали мурашки. Сердце бешено застучало в груди. С каждой секундой тревога разрасталась, сжимая горло.

Я зашла в квартиру, медленно потянула за дверную ручку и услышала, как щёлкнул замок.

И тут я увидела её.

Мать сидела на вспоротом матрасе, а перед ней были раскинуты годы моей жизни. Она смотрела на них так, будто выиграла в лотерею безлимитную карту. Мне было трудно понять, что именно я чувствовала в тот момент, потому что всё внутри меня мгновенно затихло, а потом сжалось в холодную, болезненную точку.

— Мам, что ты… — я не успела договорить, как она перебила меня.

— И долго ты собиралась скрывать это от меня? М? — её голос был ледяным, резким, а взгляд… Он был полон того, что я так долго боялась. Ненависть, злоба, презрение.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я снова увидела всю ту грязь и боль, с которой она вела меня по жизни. Я почувствовала, как что-то тяжёлое садится на грудь, как становится трудно дышать.

И тогда я, наконец, заговорила, не в силах больше молчать:

— Ты никогда не заботилась обо мне! Тебе просто было плевать! Плевать, что мне нечего есть, носить, что я вынуждена выживать вместо того, чтобы играть в песочнице и смотреть мультики! Я копила деньги, чтобы вырваться из этой жизни, чтобы выбраться из ямы, которую ты сама для нас выкопала! Тебе были интересны только твои попойки и мужики, от которых мне приходилось скрываться, чтобы не подцепить всю таблицу Менделеева! — я кричала, и в моём голосе была такая сила, что мне казалось, будто я говорю не с матерью, а с надзирателем, с бесконечным ужасом, который я так долго пыталась терпеть.

Мать не выдержала. Неудивительно. Она вскочила с матраса так резко, что я едва смогла отступить. Я не успела понять, как её рука, словно камень, ударила меня по лицу. Боль пронзила моё тело так, что я почувствовала, как губа разрывается, а по коже, как по веткам деревьев, бегут раскалённые полосы.

Всё вокруг качнулось. Мир стал каким-то нечётким, расплывчатым, но самое страшное было не это. Она схватила меня за волосы. Так сильно, что мне показалось, будто тысячи иголок пробили голову. Я застонала от боли, но всё было словно в тумане. Перед глазами лишь яростное лицо матери, её неистовый крик и ощущение, что я, наверное, больше никогда не буду живой внутри.

Она снова начала рыться в матрасе, точнее, в том, что от него осталось. Когда она наткнулась на вторую часть моих накоплений, её глаза сверкнули таким безумным блеском, что я поняла: она снова это сделает. Она снова причинит мне неимоверную боль и отнимет всё, к чему я так долго стремилась.

В порыве ярости мать резко схватила нож, и я почувствовала, как холодный металл полоснул моё плечо. Это не было смертельно, но боль… Боль была такой острой, что я потеряла всякую способность чувствовать что-то, кроме неё. Кровь потекла по коже. Всё моё тело затихло, ожидая последнего, смертельного удара.

— Ты не уйдёшь от меня, неблагодарная сука! Я заберу все деньги, и тебе будет некуда идти! — кричала она, но я уже не могла ответить.

Я не могла встать. Не могла дышать. Я просто лежала в углу, как кукла, которую выбросили на помойку.

— Я потратила на тебя лучшие годы своей жизни! Родила, хотя все уговаривали сделать аборт! И вот твоя благодарность? Ты знала, какие у меня долги, но при этом решила, что твои хотелки дороже собственной матери! Поверить не могу, какой дрянью ты выросла!

Мать подняла все купюры с пола, пересчитала их и ушла, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Я же осталась лежать в холодном, полузатхлом углу, в доме, который никогда не был моим. Всё внутри меня было разбито. Я пыталась понять, что происходит, но не могла. Не могла поверить, что мечта, к которой я шла столько лет, вдруг рассыпалась, как песок между пальцев.

Глава 4. Шаг до свободы

Деньги шуршали в ладони так жалко, будто сами понимали, насколько они смешны. Двадцать долларов. Купюры были мятыми, уставшими, как и я, но этого должно было хватить на билет до Портленда. На билет в новую жизнь, ха. Звучит громко, если не знать, что со мной происходит.

Я прикрыла глаза и попыталась вдохнуть. Воздух был тяжёлый, тёплый, пах летней пылью, горячим асфальтом и чем-то кисло-алкогольным, доносившимся из открытого окна соседей. Где-то наверху хлопнула дверь, кто-то громко засмеялся, щёлкнула зажигалка, и тонкая струйка табачного дыма смешалась со всем дерьмом мира.

Мне хотелось плакать, но слёзы как будто закончились.

Я крепче сжала рюкзак. В нём было всё, что у меня осталось, и какая-то дурацкая уверенность, что я всё ещё могу что-то изменить. Я поймала себя на мысли, что боюсь не того, что у меня почти нет денег, не того, что я не знаю, что будет дальше. Больше всего я боялась вернуться.

Назад.

В квартиру, где на стенах застыл мой крик.

Я оглядела дом. Пятёрка этажей, облезлый подъезд, мутные окна. Сколько раз я поднималась по этим лестницам, возвращаясь с работы, с учебы, из библиотеки, сжимая в кармане мелочь, которую нужно было спрятать так, чтобы она не нашла. Сколько раз мечтала уйти и никогда больше не вернуться.

Теперь — навсегда.

Не так, как я себе представляла. Не с чемоданом и билетом в ладони, не с радостным сообщением Аде: «Жди!», не с лёгким сердцем. Я уходила с порезами на руках, с разбитой губой, с кровью, засохшей на футболке, и пустотой под рёбрами, но главное — уходила.

«Единственное, чему меня научила мать — это не сдаваться», — подумала я неожиданно. Усмехнулась. Горько, безрадостно.

Если уж выжила здесь — выживу и там.

Я спрятала деньги во внутренний карман рюкзака и закинула его на плечо. Вокзал был недалеко — минут тридцать пешком. Если идти быстро и не думать. Но не думать не получалось. Каждый шаг отдавался глухой болью где-то глубоко внутри, как будто я не просто уходила — а отдирала от себя что-то, приросшее к коже. Я шла по ночной улице, мимо знакомых магазинов, остановок, но всё казалось таким нереальным. Как будто это сон, в котором ты вдруг понимаешь: сейчас проснёшься — и окажешься в своей комнате, на перекошенном матрасе, а всё вокруг — фантазия.

Только вот назад меня больше ничего не тянуло.

Ни матрас. Ни комната. Ни жизнь.

Я поймала своё отражение в чёрном стекле витрины. Девочка с усталым лицом, длинными растрёпанными волосами цвета корицы, с покрасневшими карими глазами и разбитой губой. Она смотрела на меня так, будто спрашивала:

«Ты точно знаешь, что делаешь?»

— Нет, — прошептала я ей. — Но хуже уже не будет.

К вокзалу я дошла быстрее, чем ожидала. Ноги сами несли, словно боялись, что я передумаю. Чем ближе становилось здание с тускло-жёлтыми окнами, тем сильнее сжимались внутренности.

На вокзале было шумно. Люди с чемоданами, сумками, пакетами спешили кто куда. Кто-то ругался по телефону, кто-то смеялся, дети ныли, тащась за родителями. Пахло кофе, жареной курицей, сдобой и дорогими духами, которые оставляли за собой хорошо одетые женщины с аккуратными маникюрными пальцами, крепко сжимающими ручки блестящих чемоданов.

Я неожиданно почувствовала себя ещё беднее и ещё меньше чем десять минут назад.

Я подошла к табло, нашла нужный рейс: Портленд, 23:40. До отправления оставалось чуть больше сорока минут.

Хорошо. У меня есть время. У меня есть деньги. У меня есть страх, который вцепился в меня мёртвой хваткой.

У касс было не так много людей. Я заняла очередь, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как по спине стекает пот. Даже не от жары — от нервов. Свет здесь был слишком яркий, лампы мерцали, словно дразня. Казалось, что все вокруг знают, что я неудачница, которую ненавидит собственная мать.

Моя очередь подошла слишком быстро.

— Касса свободна, — сухо кивнула женщина за стеклом.

Я подошла ближе, сглотнула, едва не уронив рюкзак.

— Один билет до Портленда, пожалуйста,— голос прозвучал хрипло, будто это просила не я, а кто-то чужой. — На ближайший автобус.

— На двадцать три сорок? — уточнила она, уже щёлкая по клавиатуре.

— Да.

Она назвала цену. Я услышала только семнадцать и на пару секунд перестала дышать.

Семнадцать долларов. Три останутся. Нет. Два.

Я взглянула на автомат с шоколадками у стены. Глупо. Безответственно. Но я вдруг отчётливо поняла: если сейчас не куплю себе хоть что-то… хоть какой-то маленький кусочек нормальной жизни, я просто не выдержу.

Я протянула ей деньги, получила билет, бумажку с чёрными буквами и цифрами, которые дрогнули в моих пальцах, будто были нарисованы не краской, а моей кровью. Потом подошла к автомату. Моя любимая дешёвая шоколадка. Иногда я покупала её после особенно тяжёлых смен, когда ноги гудели, а руки дрожали от усталости. Я опустила монетку, нажала на кнопку и увидела, как плитка медленно падает вниз.

Один доллар на слабость. Смешно.

Я взяла шоколадку, сунула в рюкзак и только после этого дёрнулась: нужно посмотреть, остались ли у меня вообще деньги.

Две помятые купюры. Два доллара.Вся моя финансовая подушка безопасности.
Всё, с чем я ехала в другой город, в другую жизнь. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно.

Ты сумасшедшая, Оливия.

Но я вдруг вспомнила Аду.

Её голос в переписке, лёгкий, светлый:

«Приезжай, малышка. У меня есть комната, родители снимают мне квартиру в центре, будешь жить со мной, сколько нужно. Клянусь, я не буду тебя гнать. Только приезжай».

Я долго отказывалась. Писала, что не хочу мешать, что у неё свои дела, своя жизнь, свои хлопоты.

Она отвечала:

«Заткнись и приезжай, Бейли! Я серьёзно! Ты заслуживаешь нормальной жизни! Если не приедешь, я тебя украду!»

Я могла бы написать ей сейчас. Сказать, что еду, что всё идёт не по плану, что мать отняла у меня всё, к чему я так долго стремилась. Только вот библиотека уже была закрыта, а телефона у меня не было. Телефоны — это для тех, кому есть, куда звонить. Кого кто-то ждёт дома.

Глава 5. Здесь начинается завтра

Не знаю, сколько времени я спала — может, минут тридцать, может, пару часов — но когда открыла глаза, первое, что увидела, был рассвет, заливший весь город золотом. Нежным, мягким, совсем не похожим на то резкое утреннее солнце, что било в окна моего старого дома. Здесь свет был другим — тёплым, как прикосновение к щеке, спокойным, обещающим что-то хорошее. Что-то настоящее. Я прижалась ладонью к холодному стеклу, будто могла почувствовать этот новый мир на ощупь.

Город просыпался. Медленно, красиво, с какой-то расслабленной уверенностью. Люди на тротуарах пили кофе из картонных стаканов, выгуливали собак, бежали трусцой в спортивных костюмах. Их лица были спокойными. Счастливыми. Тут никто не кричал, никто не ругался, никто не выглядел так, будто боялся идти домой.

Вдруг я уловила запах свежего хлеба. Услышала чей-то смех, обрывки радостного разговора.

— Господи… — выдохнула я, тихо, почти шёпотом. — Я правда здесь.

Портленд.

Мегаполис, о котором я читала на форумах, смотрела фото, запоминала названия улиц. Он был так далёк, но теперь… Теперь это был мой город. Моя реальность.

Когда автобус остановился на вокзале, сердце прыгнуло так сильно, что рюкзак чуть не выскочил из рук. Я вышла на улицу. Утренний воздух сразу обнял меня — прохладный, свежий, почти сладкий. В нём не было ни запаха перегара, ни сигарет, ни пыли подъезда.

Только свобода.

Надежда.

У меня осталось ровно два доллара.
Я вертела их в руке, стоя у небольшого киоска на автовокзале.

— Воду, пожалуйста… и вот эту карту, — сказала я, кивая на бумажную схему города.

Продавщица была очень вежлива, даже улыбнулась, когда отдавала покупки. Удивительно, как это просто. Быть добрым.

В руках — карта. На ней — мир, в котором жила Ада. Мир, в котором могла жить и я.

Адрес я знала наизусть. Я повторяла его каждый вечер, как молитву: “Hawthorne Street, дом 12…”

Я разложила карту на коленях, села на лавочку рядом с киоском и провела пальцем по маленьким квадратикам улиц. Всё заняло лишь пару минут — найти нужную улицу оказалось проще, чем я ожидала.

— Час пешком… — пробормотала я.

И улыбнулась.

Час — это ничего.

После того, через что я прошла, идти час к лучшей жизни — просто подарок.

Город был потрясающим. Каждый дом — картинка. Каждый человек — будто из рекламы: стильный, уверенный, излучающий добро.

Солнце поднималось всё выше, окрашивая стеклянные фасады в ярко-оранжевый цвет. Ветер шевелил мои волнистые волосы, развевал футболку, охлаждая кожу. Я шла и улыбалась, как дурочка. Несколько раз даже тихо смеялась — от восторга, лёгкости, оттого, что всё это настоящее.

Я почти пищала от счастья! Серьёзно!

Если бы кто-то видел меня со стороны, подумал бы, что я деревенщина, впервые увидевшая большой город. Хотя… наверное, так оно и было.

К дому Ады я подошла ровно через час, о чём свидетельствовали часы на ближайшей остановке. Это был очень милый двухэтажный домик, в котором располагалось всего четыре квартиры. Жёлтый кирпич, разноцветный палисадник, ажурная массивная дверь при входе. Я нажала на кнопку домофона рядом с фамилией Ады и затаила дыхание.

— Кто там? — прозвучал сонный, злой голос Ады.

Я чуть не рассмеялась.

— Курьер, — ответила я, пытаясь не сорваться на смешок. — У меня посылка для Ады Джонс.

Повисла пауза. Длинная. Сонная. Возмущённая.

— Какой, к чёрту, кур… — и вдруг щелчок. Дверь открылась. — Ладно, поднимайтесь.

Я вошла в подъезд.

И, Боже…

Как будто попала в другой мир.

Белые стены. Картины в красивых рамах. Тёплый свет. Чистая мраморная плитка на полу. Запах свежего стирального порошка и утреннего кофе. Под ногами не скрипело, не крошилось, не липло. Через двери не доносились крики и звуки падающей мебели.

Я поднялась на второй этаж и постучала в дверь. Сначала тихо. Потом чуть громче.

— Да иду я, иду… — пробормотала Ада со знакомой интонацией.

Дверь открылась.

И…

— ОЛИВИЯ?!

Я только успела улыбнуться, как Ада бросилась на меня, обвивая руками, ногами, всем телом так, что мы вместе завалились на пол в коридоре.

— Ты… Ты… — она хлопала глазами, будто не верила собственной зрительной памяти. — Ты же должна была приехать послезавтра! Что ты… Как ты вообще… Почему ты… ОЛИВИЯ, КАКОГО ХРЕНА?! — прокричала она.

— Поменялись планы, — выдохнула я, хохоча и чуть не плача одновременно. — Ваша посылка прибыла, мисс Джонс.

— Идиотка! — Ада прижалась крепче. — Господи… ты правда здесь…

Она пахла кофе, дорогим шампунем и домом. Настоящим. Человеческим. Тем, которого у меня никогда не было.

— Вставай, — пробормотала она, помогая подняться. — Я ещё сплю, наверное. Пойдём внутрь. Сейчас всё будет.

Квартира была… идеальной. Не в плане роскошной — уютной. Светлая. Тёплая. Маленькая кухня с белыми шкафчиками и деревянным кухонным столом. Гостиная с мягким бежевым диваном и разноцветными подушками. На журнальном столике лежали книги, свечи, подставки под горячее. На подоконнике — растения.

Растения!

Живые. Зелёные. Настоящие.

От одного только взгляда на квартиру в груди что-то сильно дёрнулось — так проявляло себя моё счастье.

— Я сделаю нам кофе, — сказала Ада потягиваясь. — Мне надо проснуться, потому что я уверена, что ты — утренняя галлюцинация.

Я села на диван. Он был мягким. Не продавленным до пола. Не пах спиртом или пылью. Я утонула в нём, как в облаке.

Когда Ада принесла две кружки кофе, её короткие русые волосы всё ещё были растрёпаны, глаза — припухшими, но для меня она всё равно выглядела как самое светлое чудо.

— Ну? — Ада подала мне кружку. — Что произошло? И не вздумай говорить «ничего».

Я вдохнула. И всё вышло. Всё, что было вчера. Каждый крик. Каждый удар. Каждая порванная купюра. Каждая мысль о том, что я останусь там навсегда.

Ада слушала молча, но с расширенными глазами и белыми от напряжения пальцами. Когда я закончила, она поставила кружку на стол, придвинулась ко мне и обняла так крепко, будто пыталась собрать по кусочкам всё, что раскололось внутри меня.

Глава 6. Песня неба

Если бы кто-то сказал мне даже неделю назад, что я проснусь в другом городе, в тепле и тишине, без страха, без крика за стеной — я бы просто рассмеялась.

Но я проснулась.

Проснулась, и первое, что услышала — это запах кофе. Настоящего. Ароматного. Не растворимого из старой банки, которую мать когда-то стащила из мусорного бака, а свежемолотого, густого, пахнущего домом, которого у меня никогда не было.

Я открыла глаза и увидела потолок — белый, чистый, без серых пятен, без трещин. Улыбнулась. А потом услышала, как кто-то тихо поёт на кухне.

Ада.

Я поднялась, завернувшись в мягкое одеяло, и пошла на свет. Ада стояла у плиты, волосы собраны в смешной пучок, футболка заправлена в шорты, как всегда. Она пела какую-то песню, пританцовывая, а я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь до боли в щеках.

— Доброе утро, Оливка! — Ада обернулась и просияла. — Ты выглядишь… как будто выспалась впервые за тысячу лет.

— Так и есть, — прошептала я.

Она поставила на стол две кружки.

— У нас сегодня важный день.

— Какой? — спросила я, садясь за кухонный остров.

— День «Экскурсия по городу мечты»! — торжественно объявила она и вскинула руки, будто ведущая вечернего шоу.

Я рассмеялась. Честно. По-настоящему. Так, что даже внутри что-то щёлкнуло — будто маленький замочек, который много лет не открывался.

Мы вышли на улицу около десяти утра. Портленд был солнечным, но не обжигающе — мягким, тёплым. Воздух пах свежестью, мокрым после поливки асфальтом. Люди были везде: кто на велосипедах, кто пешком, кто с кружками латте или смузи.

Я шла медленно, стараясь впитать всё. Каждый дом. Каждую вывеску. Каждую улыбку прохожих.

— У меня такое чувство, что я попала в кино, — сказала я тихо.

— Так и должно быть, — улыбнулась Ада. — Это же Портленд, детка! Город кофе, дождей, ботаников и вечных студентов.

— Тогда я идеально вписываюсь, — хмыкнула я.

Ада засмеялась и ткнула меня локтем.

— Пойдём. Хочу показать тебе свою любимую пекарню.

Пекарня оказалась маленькой, с деревянной вывеской и огромными окнами. Внутри пахло так… ох. Тёплое тесто. Сливочное масло. Ваниль. И аромат свежего хлеба, от которого кружилась голова.

Ада уже заранее знала, что заказывать.

— Два круассана с миндалём и два с шоколадом, — сказала она уверенно. — И… эм… — она посмотрела на меня, — хочешь какао или попробуешь раф?

— Я… я, вообще-то, не знаю, что это, — честно призналась я.

Она моргнула, будто услышала самую странную вещь в мире.

— Ох, Оливка… — Ада театрально схватилась за сердце. — Мы срочно должны восполнить пробелы в твоём образовании.

Мы выбрали столик у окна. Я села, круассан на тарелке передо мной пах так сумасшедше вкусно, что я боялась даже притронуться — будто он исчезнет.

Первый укус…

Я могла разрыдаться прямо там.

Сладкий миндаль, тонкое тесто, которое ломалось под зубами, будто таяло… Я закрыла глаза и почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Господи, — прошептала я. — Ада, это… это…

— Знаю, да, — самодовольно кивнула она. — Я услышала этот оргазмический звук «ммм»!

— Ты и представить не можешь… — сказала я, пытаясь сдержать слёзы. — Как это… как всё это… другое.

Нормальное. Настоящее.

Ада перестала шутить и посмотрела на меня мягко-мягко.

— Теперь это всё — твоё. Твоя жизнь. Понимаешь?

Я молча кивнула.

Потому что сказать ничего не могла.

Слёзы счастья — это очень странное чувство. Они жгут так же, как слёзы боли, но оставляют внутри тепло, как будто кто-то зажёг свечу.

Мы гуляли по городу весь день.

Бродили по улицам, заходили в маленькие магазинчики, смеялись до боли в животе. Ада показала мне свою любимую библиотеку через витрину — огромную, как храм. Рассказывала про преподавателей в универе, студентов, лекции, свою первую сессию.

Я слушала как заворожённая.

— А расскажи про преподавателя, который случайно сбил проектором какого-то парня, — попросила я.

— Боже, ты слышала эту историю уже сто раз! — фыркнула Ада.

— Я просто… — я смутилась. — Люблю слушать. Про универ. Про тебя. Про всё это.

Ада сжала мою руку.

— Скоро ты станешь частью этой жизни. Обещаю. Ты поступишь. Пусть не в этом году, но в следующем — обязательно! Мы всё для этого сделаем! Ты меня слышишь?

Я кивнула. И снова попыталась не расплакаться. От счастья. От целого океана счастья, в котором я боялась утонуть.

Вечером мы взяли пончики навынос и пошли к озеру, спрятанному в глубине парка. Солнечные блики прыгали по поверхности воды, деревья шумели так тихо, будто шептались друг с другом. На другом берегу люди бросали фрисби собакам, дети кормили уток. Я сидела на траве и чувствовала, как мурашки бегут по коже от избытка эмоций.

— Я… — начала я. — Я не знала, что жизнь может быть вот такой.

Ада положила голову мне на плечо.

— Будет ещё лучше.

— Ада…

— М?

— Спасибо тебе, — сказала я так тихо, что ветер почти унёс слова. — За всё. Ты даже представить не можешь, насколько сильно смогла осчастливить человека, который, по сути, тебе никто. Я никогда не забуду это. Никогда не забуду, что ты стала единственным светом в моей поганой жизни…

Ада вздохнула, положила ладонь поверх моей.

— Ты никогда больше не будешь одна, Оливка. Никогда. Даже если захочешь — я тебя не отпущу.

Мы сидели так долго, пока солнце опускалось, окрашивая всё вокруг золотом. Пока я ощущала, что внутри меня что-то расправляется.

Расцветает.
Дышит.

Вечером, уже дома, мы развалились вдвоём на огромном диване под одним одеялом. Ада включила какую-то глупую романтическую комедию, над которой мы смеялись чуть ли не каждую минуту.

Я лежала рядом с ней и вдруг поняла:
впервые в жизни я чувствую себя в безопасности. Впервые в жизни я не думаю, что дверь распахнётся и случится что-то ужасное. Впервые в жизни я ощущаю… счастье.

Глава 7. Право на счастье

Сказки созданы не для меня.

Но сказка почему-то случилась.

Прошёл месяц, и Портленд стал для меня не просто городом. Он стал домом. Первым настоящим домом. Утро начиналось в библиотеке — тихой, пахнущей старыми страницами, кофейным зерном и солнечным светом, который падал через большие окна ровно на те столы, за которыми сидели студенты. Она находилась всего в десяти минутах от дома, и я шла туда с таким удовольствием, будто каждый день заново чувствовала, что принадлежу этому миру.

Работа была несложной: переносить книги, расставлять их по полкам, помогать читателям, иногда печатать списки или сидеть на стойке регистрации. В свободное от дел время я училась. Сама, тихо, осторожно. Я открывала учебники, решала задачи, читала статьи, как когда-то мечтала. Занималась так, чтобы успеть хотя бы немного подтянуться к курсу, который уже изучала Ада. Впервые в жизни мне платили за то, что я так любила. Настоящую зарплату, хоть и небольшую. За работу, которая не убивала, не делала меня грязной, не заставляла прятать деньги по углам.

Иногда я ловила себя на том, что просто стою между стеллажами, ладонью веду по корешкам книг и улыбаюсь, как какая-то тихо сошедшая с ума девушка. Но никто не спрашивал почему. В Портленде у людей будто не было привычки лезть в чужие раны.

А вечерам принадлежал другой мир — кафе, где я работала официанткой. Там было шумно, вкусно пахло выпечкой, а в конце смены у меня в кармане всегда звенели чаевые. Хорошие. Такие, какие я не могла себе даже представить в прежней жизни.

Иногда я возвращалась домой уставшая так, что ноги гудели, руки дрожали, а глаза закрывались сами собой. Но это была приятная усталость — та, от которой тело знало, что оно живёт. Что оно движется к чему-то большему.

Я смеялась над пошлыми шутками поваров, училась не бояться новых людей, иногда подслушивала, как парочки спорят о фильмах или признаются другу в любви.

В мире есть столько жизней, и я одна из них.

Ада обычно возвращалась позже меня. О своей работе в каком-то баре она рассказывала мало, отмахивалась, шутила, что «нечего там знать». Но я видела по её глазам — устаёт она тоже прилично.

Наши совместные вечера стали маленьким ритуалом. Я снимала фартук, оставшийся запах кофе и ванили, она — запах алкоголя, дыма и громкой музыки. Мы устраивались на диване, открывали бутылку недорогого, но вкусного вина, включали какой-нибудь глупый сериал. Болтали обо всём: о странных клиентах, о новых блюдах в кафе, о забавных случаях, о фильмах, о планах.

— Ты не представляешь, что сегодня выкатил один мужик, — рассказывала Ада, увлечённо размахивая руками. — Он попросил меня приносить ему напитки «со скоростью его настроения». Я спросила, что это значит, а он: «Настроение у меня непостоянное, милая. Как и жажда».

— Чего? — смеялась я.

— Вот и я нихрена не поняла, но зато получила хорошие чаевые.

Мы смеялись до слёз. После всего того ужаса, что был в моей жизни, эти вечера казались чем-то нереальным. Как будто я попала в параллельную вселенную, где всё было спокойно и красиво, где никто не причиняет вреда.

Я купила косметику. Настоящую. Ту, которую всегда боялась даже трогать на витрине. Купила пару новых вещей: белое платье, бежевую юбку-шорты, белую блузку с рукавами-фонариками. Мать всегда запрещала мне носить такие вещи и краситься, да и я не хотела лишний раз привлекать к себе внимание её ухажёров.

Я впервые смотрела на себя в зеркало и думала:

Я могу быть красивой.

Не прятаться. Не выглядеть младше, чтобы никто не тронул.

Быть собой.

И в эти моменты я даже не чувствовала стыда перед само́й собой — той старой Оливией, которая ходила в порванных кроссовках и чужой куртке. Потому что та Оливия вытащила меня сюда. В свет.

Я помогала по дому — убиралась, готовила, стирала. Не потому, что Ада просила. Она вообще запрещала мне думать о домашних делах, о каком-то «вкладе» в квартиру. Просто… я хотела. Хотела отблагодарить её хоть как-то. Хоть чем-то, раз уж деньги она не принимала.

Ада приносила мне кофе по утрам, когда я засыпала над учебниками. Оставляла смешные записки. Ставила мою любимую музыку, если я мыла пол. Покупала моё любимое печенье, если у меня был тяжёлый день. Мы стали почти сёстрами. Не по крови — по выбору.

Иногда, когда мы гуляли вечером по Портленду, я смотрела на Аду и думала: если бы не она, я бы умерла там. Не физически, может быть. Но внутри — точно.

Мы ходили в кино, смеялись на самых глупых моментах. Ходили на выставки — Ада любила искусство, а я просто любила смотреть на то, как что-то вызывает у неё такие эмоции. Иногда бегали в парке. Иногда лежали на траве возле озера, болтали ногами в воде. Каждый день был маленьким подарком. Маленьким чудом. Иногда я просыпалась по утрам и ловила себя на мысли, что это всё — сон. Что я вот-вот проснусь в своей старой комнате, в темноте, слыша, как мать бродит по квартире в поисках сигарет.

Но потом я слышала голос Ады:

— Оливка, я сошла с ума, потому что хочу на завтрак овсянку!

И реальность становилась снова настоящей. Тёплой. Полной. Невероятной.

Моей.

Я всё ещё боялась верить, что это надолго. Что это не сломается. Но первый месяц прошёл, а моё сердце постепенно начинало понимать: иногда хорошие вещи случаются. Случаются даже с такими, как я.

Глава 8. Танец с дьяволом

Жизнь наконец-то стала спокойной. Не в смысле «скучной», а в том самом — предсказуемой, тёплой, понятной. Утром библиотека, днём учебники, вечером кафе. Те же улицы, те же люди, те же запахи кофе и выпечки, тот же маршрут до дома. Для кого-то такая жизнь была бы адом — одно и то же, день за днём. Люди почему-то всё время хотят «движ-Париж», чтобы жизнь тряслась, как лифт, застрявший между этажами.

А я…

Я впервые жила так спокойно, что иногда казалось, будто меня просто укутали в мягкое одеяло и сказали:

«Теперь ты можешь не бояться».

Работа не выматывала до дрожи в коленях, как раньше. Я уставала, да, ноги ныли, спина тянула, но это была приятная усталость. Человеческая. Не та, после которой падаешь в одежде и просыпаешься от собственного голода или оттого, что кто-то орёт посреди ночи.

Я шла по улице после смены и вдруг поймала себя на том, что… улыбаюсь. Просто так. Без причины. И что самое странное — улыбка больше не казалась чем-то чуждым на моём лице.

Вечер был тёплый, город мягко подсвечивали витрины и вывески, воздух пах карамелью, кофе и чем-то жареным. Люди вокруг смеялись, разговаривали, кто-то бежал за автобусом, кто-то лениво брёл с пакетами в руках. Всё было обыкновенно. До банальности.

И этим — прекрасно.

Внутри вдруг стало так… светло, что не хотелось заканчивать этот день. Хотелось ещё чего-то маленького. Небольшой радости. Точки над этим хорошим вечером.

Мысль всплыла сама по себе.

Ада сейчас на смене. Я же знаю, где она работает. Почему бы… не зайти к ней на минутку?

Я почти услышала её голос в голове:

«Ты чё, вообще, что ли, ко мне с проверкой?»

И всё равно улыбнулась.

— Тортик, — выдохнула я. — Надо взять её любимый тортик.

В этом не было никакого героизма. Обычная глупость — порадовать подругу сладким после тяжёлой смены, но для меня это было чем-то большим. Раньше я не могла просто так взять и купить что-то милое. Не на последние деньги. Не думая, что потом мне будет нечего есть.

Теперь могла.

На углу как раз стояла пекарня. Внутри горел тёплый свет, витрина светилась, как маленький алтарь сладкоежки. Я зашла — и на меня сразу нахлынул запах сливочного крема, ванили и свежего теста, от которого закружилась голова. Я чуть не рассмеялась: если рай существует, он пахнет именно так!

Я подошла к витрине. Ровные ряды тортиков, пирожных, эклеров. Глазурь, крем, аккуратные ягоды сверху. Я сразу увидела любимый торт Ады — ассорти из нескольких кусочков. Чуть шоколада, чуть ягод, чуть карамели.

— Можно вот этот набор? — спросила я, кивнув на коробку с маленькими треугольниками счастья.

Пока милая девушка перекладывала тортики в коробочку и завязывала ленту, я поймала своё отражение в стекле. Белый летний сарафан, лёгкий макияж, волосы, собранные в низкий небрежный пучок и перехваченные ажурной косынкой. Щёки чуть розовые после смены. Глаза живые.

Я на секунду замерла.

Я правда изменилась.

Раньше я стояла бы тут в растянутой футболке, со сбитыми коленками, с вмёрзшей в кожу усталостью и вечной мыслью: «лишь бы хватило на хлеб».
Теперь я стояла и думала, какой тортик взять подруге, потому что у меня есть деньги не только на выживание, но и на маленькие радости.

Девушка протянула мне коробку и улыбнулась — просто так, по-человечески, а не как будто делает одолжение.

— Хорошего вечера, — сказала она.

— И вам, — ответила я и вдруг почувствовала, как внутри что-то странно щёлкнуло. Уложилось. Встало на место.

Я вышла на улицу, крепко прижимая коробку к груди, будто там было что-то хрупкое и бесценное. Ну… в целом, так оно и было.

Ноги сами вывели меня на нужную улицу. Я знала название бара — Ада пару раз упоминала его, всегда как-то мимоходом:

«Да, у нас в адском уголке сегодня битком всё было, я еле ноги унесла…»

Я не расспрашивала. Она редко рассказывала про работу — шутила, отмахивалась, переводила тему. Не хотелось лезть туда, куда она сама меня не звала, но название я запомнила. И почему-то решила туда прийти.

Браво, мисс Бейли.

Чем ближе я подходила к нужной улице, тем гуще становились огни и громче музыка. Машины, дорогие, блестящие, одна к одной, стояли вдоль тротуара. Смех, гул голосов, где-то вдалеке — крики, то ли радостные, то ли злые. Над входом — неоновая вывеска, агрегат света в форме пылающих букв.

«Hell’s Corner».

Я остановилась на секунду напротив двери, оглядела фасад — тёмное стекло, массивная дверь, охранник у входа, как скала в чёрном.

Сердце нервно подпрыгнуло.

— Просто отдам тортик и уйду, — прошептала я самой себе. — Пару минут. Что может пойти не так?

Я вдохнула глубже, поправила косынку, сильнее сжала коробку в руках и шагнула к двери.

Когда я оказалась внутри, всё выглядело совсем не так, как я себе представляла. Пространство было огромным, с высокими потолками, неоновым светом и гулким шумом, который словно сжимал всё вокруг.

Я остановилась, заворожённая обстановкой.

В воздухе витал запах сигарет и дорогого алкоголя. Слева стояли ряды столиков, где сидели люди в стильных, но немного небрежных нарядах, разговаривая, смеясь, ковыряя оливками в бокалах с мартини. На стенах — неоновые огоньки, напоминающие пламя.

Вдруг мои глаза привлёк ринг. Он стоял прямо в центре зала, окаймлённый освещёнными границами так, что я не могла его не заметить. На ринге — два бойца, без футболок, с голыми торсами, из которых капали пот и кровь. Зрители вокруг, буквально заглотившие воздух в напряжении, смотрели на происходящее. В углу ринга стоял судья. Несколько мужчин, одетых в кожаные куртки, размахивали руками и выкрикивали что-то, подстёгивая зрителей.

Это был не обычный бар. Это был центр подпольных боёв. Вот почему Ада не рассказывала мне о нём.

Я чуть повернула голову, и в этот момент один из бойцов получил сильный удар в лицо. Кровь хлынула из носа, капая прямо на пол. Люди вокруг взорвались аплодисментами и криками. Меня же подкинула волна ужаса, и я, инстинктивно отшатнувшись, отвернулась, не в силах смотреть. Почему-то это чувство пришло внезапно, как будто я попала в место, где не должна быть, даже не из-за жестокости, а скорее из-за того, что всё это было чуждо и страшно.

Глава 8. ***

Ночной Портленд жил своей обычной жизнью: где-то смеялись, где-то играла музыка, витрины отражали редкие машины. Совершенно чужая нормальность, в которой только что случилось то, что могло закончиться гораздо хуже.

Коробка с мятой лентой всё ещё висела в моей руке. Один жалкий кусочек торта внутри, как напоминание о том, с чего всё начиналось. Я вышла из пекарни с этим тортиком как с маленьким жестом любви — а в итоге превратила его в оружие. Смешно. И страшно.

Каждый шаг отдавался в рёбрах глухой болью. Спина ныла от удара о стену, голова пульсировала от пережитого стресса. Но больше всего болело внутри — там, где снова вскрылись старые страхи. Я убеждала себя, что это не повторение прошлого, что я уже не та девочка, которую можно прижать к ободранным обоям и заставить молчать.

Сегодня я дала сдачи. Ударила. Швырнула торт в рожу уроду. И в рожу его босса тоже, между прочим.

От этой мысли я невольно усмехнулась — тихо, сквозь слёзы.

Ну да.

Оливия Бейли: девочка, которая бьёт людей тортиками. Великое досье.

Но под смехом пряталось другое. Чувство, что я только что нащупала грань между своим миром и чужим, куда меня никто не приглашал. Миром, где мужчины с зелёными глазами бросают фразы, способные разрезать тебя пополам, где бои идут под крики толпы, а жизни, кажется, стоят дешевле, чем коктейли у барной стойки.

Я подняла голову к небу. Никаких звёзд — только оранжевый свет фонарей и серое марево. Здесь, в этом городе, я так надеялась оставить всю грязь позади. Все удары, все руки, которые когда-то пытались прорваться под одежду, все шрамы, которые приходилось прятать.

Но ночь показала честно: от прошлого не убежишь автобусом в другой город. Оно приходит за тобой в коридорах элитных клубов, в чужих руках, в чужих голосах, которые слишком уверены, что имеют право решать за тебя.

Я всё равно шла вперёд. Потому что другого пути для меня не было.

Когда дверь квартиры тихо захлопнулась за спиной, я вдруг почувствовала дикую усталость — такую, что хотелось просто лечь на пол и не шевелиться. Я аккуратно поставила коробку в холодильник, даже не открывая её, и поймала себя на странной мысли: если бы кто-то сказал мне утром, что вечером я врежусь в босса подпольного клуба с тортом в руке — я бы решила, что это глупый анекдот.

Я ещё не знала, что эта ночь — не просто случайность.

Это была точка.

И с неё всё только начиналось.

Глава 9. Тишина после крика

Проснулась я от кофе.

Серьёзно.

Не от будильника, не от солнечного света, а именно от этого запаха — густого, терпкого, правильного, который забивается в лёгкие и в мозг так, что уже нет шансов остаться в постели и притворяться трупом.

Если честно, единственное, что было способно поднять меня в восемь утра в выходной, — это кофе от Ады. Она каким-то магическим образом варила его так, что оно воскрешало даже мёртвых.

Я перевернулась на другой бок, уткнулась носом в подушку, потом всё-таки высунула руку из-под одеяла и нащупала телефон.

08:03.

— О боже… — простонала я этим ужасным слипшимся голосом утреннего зомби. — За что…

С кухни доносилось позвякивание посуды и тихий напев. Ада всегда что-то напевала, когда у неё было странно хорошее настроение — ни с того, ни с сего. Сейчас это было что-то между рекламным джинглом и попсовой песней, которую крутят в супермаркете по двадцать раз в день.

Я кое-как вылезла из кровати, по дороге чуть не споткнулась о тапок (который, кстати, сама туда и бросила), доковыляла до ванны. Холодная вода обожгла лицо, заставив сердце сделать лишний удар. Волосы я попыталась привести в порядок, но они послали меня нахрен, и в итоге я просто собрала их в кривой пучок. Майка, шорты, носки в мелкие сердечки — полноценный наряд человека, который ещё морально спит, но физически уже существует.

Когда я вышла на кухню, первое, что увидела, была коробка.

Та самая.

Вчерашний торт стоял по центру стола, как напоминание. Лента чуть перекосилась, на крышке — маленькое жирное пятнышко крема. Всё такое невинное, белое, аккуратное, но от одного только взгляда на него внутри всё неприятно сжалось, будто кто-то с силой ударил ладонью по моим рёбрам.

Мелькнули картинки. Холодный коридор. Шероховатая стена. Тяжёлое липкое дыхание у самого уха. Резкий удар головой в нос. Кровь. Размазанный по лицу крем. Другой кусок торта — в светлых волосах шкафа.

«Ты не выглядишь как жертва».

Я дёрнула плечами, будто могла стряхнуть с себя эти воспоминания как паутину.

Нет. Стоп.

Я жива.

Я смогла дать отпор. Я выбралась. Я не сломалась. Всё закончилось хорошо — насколько такое вообще может заканчиваться «хорошо».

Опыт засчитан, спасибо, вселенная. Больше в такие места — ни ногой.

Я глубоко вдохнула, заставляя сердце замедлиться, и, наконец, оторвала взгляд от коробки.

— О, спящая красавица явилась, — Ада обернулась с двумя кружками в руках. — Я уже думала, что придётся тащить тебя в морг и выяснять, кто оплатит похороны.

— У меня даже страховки нет, — хрипло уточнила я и плюхнулась на стул. — Так что придётся воскрешать.

— Ну да, придётся, — согласилась она. — Но если что, я готова скинуться на венок.

Она выглядела как обычно по утрам: домашняя футболка с какой-то бессмысленной надписью, которую она сама же написала фломастером, короткие шорты, босые ноги. Волосы собраны в низкий неаккуратный пучок, из которого вылезали пряди. На переносице — еле заметный след от очков, которые она, конечно, сейчас не носила, потому что «утро и так слишком чёткое, чтобы его ещё улучшать».

На столе стояли тарелки, два стакана с апельсиновым соком и белый бумажный пакет с логотипом нашей любимой пекарни.

Ада заметила, куда я смотрю, и кивнула на пакет:

— Я, между прочим, встала раньше тебя, сбегала в пекарню и героически добыла наши любимые круассаны, — она торжественно вытряхнула на тарелку золотистые полумесяцы, хрупкие, с миндальными хлопьями. — И да, я так и не поблагодарила тебя за торт.

Я снова мельком посмотрела на коробку. Сердце неприятно дёрнулось, но уже не так, как в первый раз. Как будто между мной и вчерашним вечером появилось очень тонкое, но всё же стекло.

— Он, кажется, уже… отработал свою смену, — выдохнула я, пытаясь вырулить в шутку.

— Не смей обижать торт, — тут же возмутилась Ада. — Он вчера сделал больше, чем половина мужиков, что туда ходят. Это был удар искусства по мордам наглого патриархата.

Я невольно хмыкнула. Напряжение в груди чуть ослабло.

Мы начали завтракать. Кофе оказался идеальным: крепкий, с молочной пенкой, правильной температуры — горячий ровно настолько, чтобы обжечь губы, но не язык. Круассаны рассыпались крошками, миндальный крем лип к пальцам. Радио на маленькой колонке тихо бубнило какую-то утреннюю попсу, которая странным образом сегодня меня не раздражала.

Всё было до отвращения нормальным.

Настолько, что казалось, будто вчерашняя ночь была не со мной, а в каком-то сериале, который я промарафонила перед сном.

Ада какое-то время молча ковыряла круассан, потом бросила на меня косой взгляд из-под густых, длинных ресниц.

— Слушай… — начала она, и я уже по этому «слушай» поняла, что сейчас будет либо допрос, либо лекция. — Ты даже не представляешь, чем всё в итоге закончилось. Но если ты не хочешь возвращаться к этой теме, я, конечно, могу промолчать.

Я подняла на неё глаза и прищурилась.

— В твоём стиле: сначала заинтриговать, а потом сделать вид, что ты великодушная и тактичная, — проворчала я. — Теперь, естественно, мне абсолютно не интересно.

Она усмехнулась.

— Я знала, что ты слабая на манипуляции, — вздохнула она театрально. — Ладно, держись. Сейчас будет пересказ фильма категории «18+ психологическое насилие и мордобой».

Она откинулась на спинку стула, обхватила кружку ладонями, глянула мимо меня, туда, где у неё в голове всё ещё стоял тот чёртов ринг.

— Как только я вытащила тебя на улицу, — начала она, — и ты выдала своё «извини, я разрушила тебе жизнь», всхлипнула и уплыла в ночь, как несчастный ёжик в тумане…

Я скривилась.

— Я так не говорила! — перебила я.

— Говорила, — уверенно отрезала она. — Только другими словами. Суть одна: «всё из-за меня, я всё испортила, кхе-кхе, я токсичный подарок судьбы».

Я закатила глаза, но промолчала.

— Короче, — продолжила Ада, — я стояла у чёрного входа, смотрела тебе вслед и вдруг поняла, что меня дико трясёт. Знаешь, когда злость и страх смешались в одном коктейле, и где-то под ключицей свербит: сделай что-нибудь или сдохни.

Глава 10. Свет сквозь шрамы

Ещё несколько дней я жила так, будто у меня внутри стоял невидимый телевизор, который всё время крутил одну и ту же запись.

Коридор. Стена. Рука под платьем. Удар головой. Торт по лицу. Зелёные глаза.

«Ты не выглядишь как жертва».

Куда бы я ни пошла, что бы ни делала — эта последовательность могла внезапно всплыть в голове, как надоедливый рекламный ролик, который никто не просил включать. Я могла стоять в библиотеке между стеллажами, раскладывать учебники по алфавиту — и вдруг чувствовать, как сердце начинает стучать быстрее, ладони потеют, а горло будто сжимает та самая чёртова стена.

Я могла принимать заказ в кафе, улыбаться клиенту, а в голове — как вспышка: ринг, свет, фигура на канатах, кулак, падающее тело. Тело не моё. Но ощущение падения — очень знакомое.

Первые пару ночей я засыпала ещё более тяжело, чем обычно. Стоило закрыть глаза — мозг честно выдавал подборку «лучшее за последние сутки». Иногда я просыпалась оттого, что резко вздрагивала, будто кто-то снова схватил за руку.

Ада делала вид, что не замечает, как я дёргаюсь по вечерам от резких звуков, но я знала, что она всё видит. Просто даёт мне время.

На третий день меня это достало.

Я сидела на кухне с учебником по физике, делала вид, что внимательно читаю формулы, а самой хотелось просто взять и выкинуть из головы весь «Hell’s Corner» вместе с его рингом, подвыпившими мужиками и одним очень опасным боссом, который ударил в правильную сторону, но этим не стал добрым волшебником.

Сколько ещё ты собираешься это пережёвывать, Оливия?

Неделю? Месяц? Всю жизнь?

Я отложила ручку, посмотрела в окно. За стеклом шёл обычный портлендский вечер: кто-то вёз пиццу на велике, какая-то девушка смеялась в телефон, лай собаки, свет фонарей. Мой мир. Тот, что я так отчаянно выцарапала себе из прошлого.

И вдруг в голову пришла простая мысль. Обидно простая: если я буду продолжать жить этим, то это будет не одна ночь в клубе. Это будет ещё одна жизнь, в которой мной управляет страх.

Я уже достаточно пожила под чьей-то властью. Одной алкоголички хватило.

Я откинулась на спинку стула и прямо вслух сказала самой себе:

— Хватит.

Слово прозвучало тихо, но будто щёлкнуло внутри.

Произнести оказалось легче, чем поверить, но с чего-то нужно было начинать. Я не могла стереть из памяти то, что случилось. Не могла заставить себя «не думать об этом никогда». Но я могла выбрать, сколько минут в день буду отдавать этому кино. Могла каждый раз, когда мозг пытался включить повтор, говорить ему: «нет, спасибо, мы уже смотрели».

Так, постепенно, вернулась прежняя жизнь.

И прежняя я — только чуть более осторожная и чуть более злая на мир.

Я снова встала на привычный ритм:

утро — библиотека,
днём — учебники,
вечером — кафе.

В библиотеке было тихо и безопасно, как всегда. Полки стояли на своих местах, книги ни на кого не кидались, максимум падали от моей неуклюжести. Люди приходили, брали журналы, задавали вопросы. Я полюбила эти небольшие моменты, когда кто-то подходил к стойке и говорил:

— Извините, а не подскажете, в каком отделе у вас инженерия/математика/история?

И я чувствовала себя чуть-чуть проводником. Чуть-чуть частью мира, в котором знания — это не роскошь, а инструмент.

Иногда я ловила себя на том, что просто стою посреди зала, держу в руках книгу и впитываю тишину. Эту правильную, густую тишину, в которой ничего страшного не может подкрасться к тебе со спины, потому что позади — только стеллаж с энциклопедиями.

В кафе тоже всё было по-прежнему. Шумно, пахло выпечкой и кофе, звенели чашки, кто-то жаловался, что круассан «недостаточно хрустящий», кто-то благодарил за «лучшую булочку со сливками на свете». Я снова училась спокойно смотреть людям в глаза. Не каждому мужчине, не всегда — но хотя бы тем, кто видел во мне официантку, а не игрушку.

Иногда, правда, какой-нибудь клиент кидал слишком прилипчивый взгляд или отпускал тупой комплимент. Раньше я бы сжалась, улыбнулась вежливо и сбежала.
Теперь, после Трэвиса, внутри во мне жило чёткое: «ещё один такой — и ты получишь тортом по морде». Это давало странное чувство контроля.

Ада тоже вернулась к своей привычной Аде, только иногда в её речи проскакивало больше мата, чем обычно, когда разговор как-то касался работы.

— Я всё ещё хочу оторвать Трэвису яйца и повесить их над входом как предупреждение, — могла сказать она, намазывая сыр на тост. — Но, видимо, надо довольствоваться тем, что его уже нет в городе.

— Надеюсь, нет, — отвечала я. — И пусть его новый босс будет маленьким, злобным и без чувства юмора.

Мы установили негласное правило: слово «Hell’s Corner» дома не произносится без крайней необходимости. Если уж нужно упомянуть, кидали друг другу короткий взгляд и говорили:

— Адский офис.

— Адский террариум.

— Та самая дыра.

И всё.

Этого было достаточно, чтобы понимать, о чём речь, и не возвращаться туда головой.

Мимо той улицы я какое-то время старалась вообще не проходить. Обходила, делала крюк, пусть даже лишние десять минут. Потом пару раз проезжала рядом на автобусе — и вдруг поняла, что от вида вывески больше не перестаю дышать. Просто неприятно ёкает, и всё.

Внутри меня что-то потихоньку зарастало.

Дни потекли ровным чередом — разные, но при этом похожие друг на друга.

Где-то между ними я поймала новую, тихую радость: жить так, будто со мной всё в порядке.

Я просыпалась утром и думала в первую очередь не о том, сколько денег осталось в кошельке, и не о том, вернётся ли пьяная мать сегодня ночью, а о том, сколько страниц нужно прочитать к вечеру, чтобы успеть освоить новую тему. Я делала конспекты, решала задачи, рисовала схемы, иногда сидела до ночи над формулами, запивая кофе холодным молоком.

И каждый раз, когда у меня получалось то, что раньше казалось невозможным, я ощущала, как внутри растёт что-то другое, противоположное страху. Уверенность, может быть. Или хотя бы маленькая вера в то, что из меня действительно выйдет неплохой инженер, а не вечная девочка-с-посудой.

Глава 11. На пороге Ада

Дверь хлопнула так, будто в квартиру ворвался ураган, а не один метр семьдесят с хвостиком.

— Оливкааа! — протянула Ада из прихожей. — У меня к тебе офигенно сомнительное предложение!

Я оторвалась от конспекта, в котором честно пыталась понять, почему какая-то сраная формула должна вести себя так, а не иначе, и уже по интонации поняла: сейчас будет что-то между «пожалей меня» и «я тебя втяну в лютую дичь, но ты всё равно согласишься».

— Я боюсь, — честно сообщила я в открытую дверь комнаты. — Иди обратно. Перезвони, когда у тебя будет предложение без слова «сомнительное».

— Не-а, поздно, — Ада уже буквально ввалилась внутрь, пахнущая улицей, клубом и своей вечной цитрусовой жвачкой.

Скинула кроссовки где-то не там, где им положено, сдёрнула с головы резинку, поправила волосы, упавшие на плечи.

— Мировое зло не ждёт.

Она запрыгнула на край моей кровати и плюхнулась рядом с конспектами, чуть не смяв половину формул.

— Осторожно, — я прижала блокнот к себе. — Если ты сейчас сядешь на интегралы, я точно не поступлю в универ.

— Что-что, простите? — Ада склонила голову. — Ты разговариваешь с человеком, который сдаёт высшую математику, но назубок знает только слово «калькулятор». Давай ближе к делу!

Она села по-турецки, подпрыгивая от внутреннего нетерпения.

— Короче, слушай, — она сложила руки в «домик», как будто вот-вот собиралась презентовать стартап. — Через неделю у нас в клубе будет… ЛЕТОУИН!

Я моргнула.

— Чего?

— Летоуин! — торжественно повторила она. — Ну, как Хэллоуин, только летом. Ты чё, забыла? «Гравити Фолз», серия, где они празднуют Хэллоуин летом, потому что им не терпится нарядиться и жрать конфеты. Мы же с тобой её наизусть знаем!

Картинка всплыла сама: Мейбл в костюме джема, дурацкие шутки. Я не удержалась от улыбки.

— Помню, — призналась я. — Но какое отношение имеет мультик к твоему… адскому офису?

Ада усмехнулась:

— Самое прямое. Наш великий и ужасный босс решил устроить внутренний конкурс среди клубов сети: кто круче всего украсит площадку к Летоуину — тем премии, бонусы, и, по слухам, вечная благодарность.

Она наклонилась ближе, глаза зажглись.

— А теперь представь: турнир в духе «ночь живых мертвецов», неон, дым, охрененные фотозоны, и мы — победители. Я уже чувствую запах денег, подруга!

Я скрестила руки на груди.

— Подозреваю, что ты не просто хвастаешься.

— Вооот, — она вытянула ко мне палец. — Наконец-то включилась логика. У нас в баре все… ну… хорошие ребята, но не все с фантазией. Рик может вылить идеальный шот, но нарисовать ровную линию — уже подвиг. Логан может придумать плейлист, от которого у людей слетит крыша, но если дать ему в руки клей-пистолет — он склеит сам себя. Ник из охраны умеет только быть страшным. Это, конечно, полезно, но к декору не имеет никакого отношения.

— Ммм, — протянула я, уже понимая, куда она клонит. — И ты решила…

— Да! — Она не дала мне договорить. — Попросить помощи у человека, который может из картонной коробки сделать космический корабль. У тебя в голове эти штуки рождаются сами собой. И ещё твой вкус, плюс мой вкус, плюс наши совместные мозги…

Она всплеснула руками.

— Оливка, ну серьёзно… Это идеальное комбо!

Я молчала. Слова про коробки и схемы приятно щекотали гордость, но вместе с этим в груди всё болезненно сжалось. Перед глазами вспыхнула вывеска, тёмный коридор, зелёные глаза.

— Ада… — осторожно начала я. — Я тебя очень люблю. Правда. Но…

— Но ты не хочешь снова туда возвращаться, — закончила она за меня, голос у неё стал мягче.

Я кивнула. Признаться было тяжело, видя, как горит Ада.

— Я только-только перестала шарахаться от каждого подозрительного звука, — выдохнула я. — Не уверена, что готова добровольно идти туда, где мне причинили боль.

Ада поморщилась и серьёзно посмотрела на меня.

— Слушай. Я бы никогда не попросила тебя туда идти ночью, в толпу, под ор… и уж тем более тогда, когда на работе будет босс, окей? — её взгляд стал жёстким. — Я не сошла с ума. Я прошу о другом.

— О чём же? — спросила я настороженно.

— О мозгах и руках, — коротко сказала она. — Нам в первую очередь надо придумать и сделать декорации. Это мы можем делать здесь. Дома. В мастерской у Тони. В гараже у Ника, где он держит свою охренительно уродливую машину. Где угодно, только не в клубе.

Она загибала пальцы:

— План такой. Всю неделю — мы с тобой проектируем и мастерим. Фоны, вывески, какие-то адские штуки, неон, вся эта дичь. Потом, накануне праздника, днём, мы едем всё это туда вешать. Босс…

Она подняла палец.

— …босс до самого вечера в клубе не появится. К тому же, его какое-то время не будет в городе, он на какой-то там встрече с инвесторами в Сиэтле. Вернётся к началу вечера, когда уже всё будет висеть.

— Откуда ты знаешь? — скептически спросила я.

— Потому что я видела переписку его ассистентки, — спокойно ответила она. — И потому что, если он приедет раньше, мой шпион повесится на неоновой вывеске, не оставив предсмертную записку.

Я невольно хмыкнула.

— То есть ты предлагаешь… сначала делать декор. Потом один день — украшать. И я… не участвую в самом празднике?

— Ни одной секунды, — кивнула Ада. — Хочешь — вообще не заходи в зал. Всё передадим через чёрный вход, ребята сами растащат. Или придёшь, повесишь парочку фонарей и уйдёшь. Ты ничего никому не должна. Ни мне, ни им, ни тем более Эймонду.

Я смотрела на неё, и во мне боролись две половины. Одна — испуганная, крошечная, хотела завернуться в одеяло и никогда больше не видеть ни ринга, ни зелёных глаз. Другая — та, что любила проектировать, мастерить, делать из ничего что-то красивое и рабочее — приподняла голову.

— И… зачем тебе это? — тихо спросила я. — Только из-за премии?

Ада вздохнула.

— Во-первых, да. Я хочу нормальные бабки. — Она подняла один палец. — Во-вторых, мне хочется доказать, что мы не просто один из клубов с мордобоем, а лучший клуб с мордобоем. В-третьих…

Глава 12. Тень среди огней

Я специально взяла выходной. Никому не сказала, что ради «ада». Просто написала начальницам, что мне очень нужен один день, и те легко отпустили — я честно впахивала последние недели, никто не стал задавать лишних вопросов.

Мы с Адой встали ни свет ни заря.

Дом ещё спал, Портленд зевал за окнами, а у нас уже булькала кофеварка, пахло тостами и чем-то новым — нервным предвкушением.

— Это оно, — сказала Ада, наливая кофе почти до краёв. — День Х. День, когда наш ад станет реальностью.

— День, когда я добровольно загляну в свой ужас ещё раз, — вздохнула я, обхватывая кружку. — Надеюсь, вселенная это оценит.

— Вселенная уже хлопает стоя, — уверенно сказала она. — Пошли, мозг.

Утренний «Hell’s Corner» был другим. Без музыки, без толпы, без дыма и криков он казался просто большим помещением с высоким потолком и голыми стенами.

— Страшно даже так, — прошептала я, оглядывая зал.

— Сейчас сделаем ещё страшнее, — фыркнула Ада.

Команда уже собиралась: Ник тащил какие-то балки, Рик приволок коробки с тканью, Логан крутил в руках бухту гибкого неона, как змею. Джейми сгружал ящики с бутылками и странными стеклянными банками — будущая «лаборатория».

— Ну что, архитектор ада, — Ник кивнул мне. — Показывай, куда ставить монстра.

От этого «архитектор» у меня внутри что-то приятно дрогнуло.

— Монстра — вон туда, — я показала на дальнюю стену, где должен был быть наш портал. — Напротив входа. Чтобы сразу в лоб.

— Люблю, когда сразу в лоб, — буркнул Ник и пошёл отдавать распоряжения.

Дальше начался тяжёлый трудодень. Настоящий, плотный, липкий от пота и пыли. Мы тянули провода, вешали ткань, натягивали цепи. Ник с ещё двумя ребятами устанавливали главную инсталляцию. Я помогала Рику крепить чёрные драпировки, чтобы зал казался глубже, ниже, темнее. Гирлянды путались, скотч лип к рукам, степлер щёлкал так часто, что к обеду этот звук уже стал просто невыносим.

— Рик, не так высоко, — крикнула я. — Нам нужно, чтобы цепи чуть свисали над головами, а не били по лбу.

— А я думал, это наш бонус, — отозвался он. — «Адский массаж». Ладно, сейчас подниму.

Логан ползал по лестницам, прикручивая неон к ригелям.

— Если я отсюда навернусь, — мрачно сообщил он, — прошу написать на надгробии: «Умер за эстетичную подсветку».

— Напишем, — отозвалась Ада. — И приделаем гибкий неон, чтобы подсветка была и там.

Я моталась по залу туда-сюда: проверяла, как ложится свет, где будут фотозоны, где лучше повесить таблички. В какой-то момент поймала себя на том, что отдаю указания так, словно это не чужой клуб, а мой собственный проект.

Страх, который жёг меня месяц назад, вдруг будто отступил на пару шагов. Пока не включена музыка, пока не орёт толпа, пока в коридорах нет чужих рук — это просто помещение. Большая коробка, которую мы переделываем так, как считаем нужным.

К обеду зал уже было не узнать. Тёмные драпировки, цепи, фальшивые ржавые щиты на стенах, подсветка, которая даже днём делала пространство похожим на кадр из фильма. Бар превращался в лабораторию: Джейми расставлял бутылки с сиропами в колбах и бутылях, развешивал таблички «Drink me», «Poison», «Hell’s shot».

— Ты понимаешь, — прошептала Ада, окидывая всё взглядом, — если мы не выиграем, я лично пойду к боссу и разнесу ему суровое личико.

— Сначала давай закрепим всё так, чтобы нас самих не разнесло, — заметила я, поправляя криво висящую табличку «Welcome to hell».

Самое сложное мы оставили напоследок.

Наш портал.

Ник всё ещё собирал его с ребятами. Сначала — верхняя часть, с надписью. Потом — боковые «столбы» с цепями и «камнями».

— Чёрт, это выглядит ещё страшнее, чем в мастерской, — выдохнул Логан. — В хорошем смысле.

— Если эта штука будет сниться мне ночью — я уеду в Сиэтл, — мрачно заметил Ник.

Я нервничала, как перед экзаменом. Всё ли держится, совпадут ли размеры, встанет ли так, как было в голове.

— Так, — я достала свои листы с замерами. — Сначала ставим каркас, фиксируем к стене, потом боковые части, потом верх. Не наоборот, иначе это всё… — я провела рукой по воздуху, изображая падение.

— Понял, капитан, — хмыкнул Ник.

Почти час мы мучились с финальной установкой. Сверло визжало, пыль летела, сердце стучало в такт молотку. Когда наконец боковые части встали на свои места, по залу раскатился одобрительный свист. Мы отступили на несколько шагов. Даже без подсветки это выглядело мощно. Большие, почти во всю стену, чёрные «двери» с неровными краями, будто их обожгло огнём. Рельефные «камни», цепи, надпись «HELL’S LETOWEEN» наверху. В центре — пустой проём, из которого позже будет «выходить» ринг.

— Господи, — прошептала Ада. — Оно живое.

У меня внутри всё перевернулось. Это было… моё.

Кхм-Кхм.

Наше.

— Осталось самое вкусное, — сказал Логан. — Включить ад.

Мы начали протягивать кабели. Гибкий неон ложился по контурам, как светящиеся жилы. Красный — по краям, белый — по надписи, тёпло-жёлтый — на «огонь» внутри. Вилка удлинителя выглядела как спусковой крючок. Кто-то догадался выключить основной свет. Зал погрузился в мягкий сумрак, только кое-где тлели аварийные лампы. Наш портал стоял в темноте — чёрный силуэт, немой гигант.

— Всё, — Логан сунул мне вилку. — Твой выход, архитектор.

Ладони вспотели. Вилка казалась тяжелее, чем есть на самом деле. Вокруг столпились все: Ада, Ник, Рик, Джейми, пара официанток, которых загнали помогать. Все смотрели только на меня.

— Почему я? — пробормотала я, хотя вопрос был глупый.

— Потому что без тебя этого бы не было, — сказала Ада тихо. — Давай уже, пока я не начала считать вслух на японском.

Я вздохнула, наматывая на себя храбрость как шарф.

— Ладно. Считайте.

— ТРИ! — заорал Ник.

— ДВА! — подхватили остальные.

— ОДИН! — крикнула Ада, хлопнув в ладоши.

Я воткнула вилку в удлинитель. На долю секунды ничего не произошло. Сердце ухнуло вниз, как лифт, который оборвал трос. А потом — включилось. Неон вспыхнул разом. Красные контуры двери зажглись, как горячий металл. «Огонь» внутри зажил — мягкая золотая анимация, тёплые блики на рельефе, белые буквы наверху. Вокруг — цепи, «камни», неровности — вдруг всё стало объёмным, почти живым.

Глава 13. Тепло после

Дом встретил тишиной. Не той тяжёлой, как в старой квартире, а настоящей — мягкой, домашней, где холодильник тихо урчит в тёмном углу, окна дышат улицей, а диван как будто шепчет: «Ну давай, падай, я всё выдержу».

Я первым делом поплелась в душ. Горячая вода смыла с кожи весь день — пыль, пот, клей, остатки краски и этот липкий осадок от встречи с Эймондом. Я стояла, уткнувшись лбом в плитку, и думала только об одном: я всё равно сделала классную работу. И никакой злобный мудак этого не отнимет.

Пусть выгоняет. Пусть рычит. Пусть строит из себя царя подпольного колхоза.

Ворота стоят. Свет горит. Люди будут входить через то, что выросло у меня в голове, а не у него.

От этой мысли стало легче.

Я вытерлась, натянула самое комфортное, что было в шкафу — огромную футболку Ады с надписью «I paused my game for this» и свои самые мягкие плюшевые шорты. Волосы закрутила в пучок. На кухне лениво откупорила газировку, насыпала в миску чипсы, выудила из шкафа какие-то вредности. Включила телевизор и ткнула в первый попавшийся ужастик-комедию, где люди орут, падают, влюбляются за три минуты и едят пиццу под страшные звуки за окном. Мне сейчас не нужны были глубокомысленные драмы — голова и так была забита.

Я забралась с ногами на диван, накрылась пледом и уткнулась взглядом в экран. Через полчаса я уже смеялась над каким-то идиотским моментом, где герой пытался произвести впечатление на девушку и случайно поджёг скатерть. Жир от чипсов блестел на пальцах, газировка приятно шипела во рту. Жизнь снова казалась не такой тяжёлой.

Да, меня выгнали.

Да, было неприятно, страшно и обидно.
Но...

Я смотрела на эти вымышленные ужасы на экране и понимала: настоящие чудовища остались в другом месте. А дома — только я, плед и мир, который можно поставить на паузу кнопкой.

Я не заметила, как глаза начали слипаться. Телевизор всё ещё что-то кричал, люди бегали, музыка играла, а я уже наполовину провалилась в сон. Голова сползла на подлокотник, плед сбился, миска с чипсами осталась на столе. Где-то на фоне мелькнула мысль: надо бы доползти до кровати.

Я не доползла.

Проснулась от дикого желания сходить в туалет.

Да, романтика.

В квартире было темно, телевизор уже отключился по таймеру, только маленький индикатор мигал в углу. Я с трудом отлепилась от дивана, спина хрустнула, ноги онемели.

— Никогда больше так не засыпай, Оливия, — пробормотала я, шлёпая босыми ногами в сторону ванной.

После — по привычке — заглянула на кухню, чтобы убрать миску, и краем глаза заметила светящийся прямоугольник. Мой телефон. Он вибрировал на столе, как сумасшедший. Экран был весь покрыт уведомлениями.

— Что за… — я нахмурилась, взяла его в руки.

На экране — сорок три непрочитанных сообщения от Ады.

СОРОК ТРИ.

— Ого… — только и смогла выдохнуть я.

Я села за стол, поджав под себя одну ногу, и открыла чат. Сообщения начинались с «ОЛИВКАЯОХРЕНЕЮЯЩАССДОХНУ» (да, без пробелов), продолжались капсом, стикерами, фотографиями и видео.

Я пролистнула вверх, к началу.

Ада:

ОНИ ПРИШЛИ!!! ЛЮДИ ПРИШЛИ!!! ОЛИВКА, ТУТ ВСЕ ГОРЯТ ОТ ВОСТОРГА, СМОТРИ!!!

Снизу — пачка фоток. Я открыла первую — и у меня буквально перехватило дыхание. Наши ворота. Те самые. Только теперь перед ними — живая очередь из людей. Девчонки в топах и юбках, парни в чёрных рубашках, кто-то с рогами, кто-то с гримом. Все держат в руках стаканы, кто-то смеётся, кто-то позирует. Неон в темноте выглядит ещё ярче, чем днём, огонь внутри — живее всех живых, надпись наверху светится, как вывеска у кинотеатра.

Следующая фотка — трое парней делают вид, что выползают из портала. Один падает на колени, другой орёт, третий ржёт.

Ещё — девушки в костюмах ведьм и ворота на фоне.

Ещё — пара, которая целуется прямо под «HELL’S LETOWEEN».

Я листала, и внутри меня что-то взрывалось — не страх, а гордость. Это был мой мир. Моя идея, моя линия, мой свет — и чужие эмоции, которые теперь вокруг этого крутились.

Дальше — скрин из инсты.

#hellscornergate
#hellsletoween
#thatfuckingportal

Под хэштегами — десятки видосов. Танцы перед воротами, сторис со смехом, комментарии: «Кто сделал это оформление? Хочу обнять этого человека», «Портал в ад уровня бог», «Автор, выходи за меня».

Я поймала себя на том, что улыбаюсь в экран, как идиотка.

Потом прилетело видео.

Музыка гремит, толпа орёт, свет прыгает. Камера трясётся — Ада, ну конечно. Она снимает сначала ворота, потом панорамит зал.

И тут в кадр попадает он.

Эймонд.

В костюме злого скелета, с микрофоном в руке. Лицо сосредоточенное, но уже не такое жёсткое, как днём. Толпа ревёт, кто-то свистит. Он поднимает руку — зал стихает.

Голос пробивается через шум:

— …отдельная благодарность тем, кто сегодня сделал из нашего клуба настоящий чёртов портал в ад…

Гул одобрения. Кто-то свистит громче.
Он машет рукой в сторону ворот:

— …я знаю, что вы любите бои, кровь и весь этот движ, но сегодня главная часть вечера — эти ворота, через которые вы пришли в наш ад. Так что, поднимем бокалы за тех, кто ночами воевал тут с деревом, проводами, мозгами…

Зал взорвался криком. Кто-то, очевидно Ник, заорал: «ЭЭЭТО ПРО НАС!». Кто-то, очевидно я, расплылась в счастливой улыбке. Ада в кадре прошептала: «Это про тебя, дурочка», и засмеялась.

Я нажала на паузу и уставилась на экран.

Он не назвал моего имени. Он вообще никак меня не обозначил. Может, даже не связал в голове, что всё это придумала именно я. Может, решил, что всё сделали «его люди».

Но… он похвалил. Публично. Громко.
Признал, что это — главная часть вечера.

— Выкуси, урод, — сказала вслух, потягивая газировку прямо из бутылки. — Твой ад спасла девочка, которую ты выгнал.

И почему-то стало так смешно, что я тихо захихикала в темноте.

Глава 14. Отголоски ночи

Я проснулась от запаха кофе и свежеиспечённых круассанов. Ада снова фальшиво подпевала рекламному джинглу по радио, а где-то за окном гавкала собака.

— …best morning ever… — пела Ада, не попадая в ноты.

Я перевернулась на другой бок, закопалась лицом в подушку и только потом осознала, что у меня во рту всё ещё стоит неприятный привкус газировки и чипсов.

Вчерашний диванный разврат, понятно.

Телефон валялся под боком. Экран мигал — пара новых уведомлений, время 09:12. Поздновато для меня, рано для воскресенья.

Я вылезла из-под одеяла и почувствовала, как ноет тело, будто меня вчера тоже прогнали по рингу. Я умылась, кое-как расчесала волосы и заплела их в косу, натянула мягкие домашние шорты и свежую майку.

На кухне меня встретила Ада и стол, на котором уже стояли две кружки, тарелка с круассанами и… открытый ноутбук с ярко светящимся экраном.

— Оп, вот и наша звезда, — хмыкнула она не оборачиваясь. — Садись, сейчас проведу тебе краткую лекцию о том, как твои ворота разорвали интернет.

— И тебе доброе утро, — пробормотала я, но внутри всё уже предательски потеплело.

Я села за стол. Ада придвинула ко мне кружку — тот самый кофе, крепкий, с молоком, пахнущий так, будто жизнь имеет смысл. Рядом — круассаны, ещё тёплые, с миндалём. И ноутбук, на экране которого… творился кошмар из уведомлений.

— Что это? — я моргнула.

— Это, детка, — Ада развернула ноутбук ко мне, — твоя слава.

На экране — Инстаграм. Хэштег, который я вчера смотрела с телефона, теперь был ещё жирнее. Постов стало в несколько раз больше. Видеоролики, фотки, сторис, мемы. Кто-то даже уже нарисовал фанарт с нашими воротами в стиле комикса.

— Это всё… — я облизала губы. — С праздника?

— Да, детка, — уточнила она, забрасывая себе в рот кусок круассана. — И это только Инста. В ТикТоке свой ад, в Твиттере свой. Я, честно говоря, не ожидала, что мы устроим настоящую революцию.

Она начала листать.

На одной сторис девушка-блогер говорила на камеру:

«Если вы не фоткались сегодня у этих ворот, то ваш вечер точно прошёл зря!»

Следующая — карусель фоток с подписью: «портал в ад, но эстетичный».

Ещё одна — парень в маске скелета снимает видео, задним планом — наши ворота:

«Чисто уважение тем, кто оформлял этот клуб. Какая-то Оливия, говорят? Детка, если ты это увидишь, выходи за меня!»

Я взвыла:

— Что? Какая-то Оливия?!

Ада прыснула.

— Спокойно, я этого идиота не знаю, — сказала она. — Но да, я, может быть, слегка… оставила пару комментариев, упомянув, кто это придумал.

— Ада! — я уставилась на неё.

— Не начинай, — она отмахнулась. — Ты всё равно крутая. И ты не вещь, чтобы тебя прятать. Да и имя твоё — не контракт с дьяволом, расслабься.

Я сделала глоток кофе, пытаясь уложить в голове факт того, что в городе ходят слухи про какие-то там ворота в клубе с подпольными боями. И что это — мои ворота.

— Вечер вообще был жёсткий, — продолжила Ада. — Мы сделали абсолютный рекорд по ставкам и выручке в целом. Босс после смены был такой довольный, что даже не рычал, а просто… — она изобразила какой-то звериный оскал. — Это у него, считай, улыбка.

— Вы прям много заработали? — осторожно спросила я.

— Очень, — уверенно кивнула она. — Бар битком, ставки — космос, плюс из-за декора половина города тащилась только чтобы посмотреть, что за «Летоуин в аду» мы там устроили. Народ фоткал, отмечал, репостил. В один вечер мы стали настоящими знаменитостями!

Я не удержалась, улыбнулась.

— Это так… круто… — выдохнула я.

Через пару секунд, однако, в голове всплыла мысль, которая появилась у меня ещё ночью.

Я посмотрела на Аду и нахмурилась:

— Слушай… а разве это… ну… неопасно? В том смысле, что… — я чуть понизила голос. — Клуб с подпольными боями… и тут вся сеть в хэштегах, фотках, видосах. Эймонд не боится, что его закроют? Или… ему просто всё равно?

Ада закатила глаза, поставила кружку на стол и опёрлась подбородком о ладонь.

— Добро пожаловать в реальность, Оливка, — сухо сказала она. — Когда у тебя есть деньги и связи, ты можешь делать всё что угодно и притворяться, что это — искусство, спорт и благотворительность в одном флаконе.

— В каком… смысле? — я нахмурилась.

— Официально, — вздохнула она, — это «спортивный клуб», «турниры по смешанным видам единоборств» и всё в таком духе. Есть какие-то бумажки, какие-то лицензии. Они же не пишут в афишах «приходите на подпольные бои, возможно, увидите, как кому-то ломают челюсть». Всё упаковано правильно и красиво.

— А полиция? — я упрямо продолжила допытываться.

— Полиция, — она хмыкнула, — тоже люди. Тоже хотят заработать. И тоже любят, когда их зовут на корпоративы и закрытые вечера. Все делают вид, что не видят друг друга. Никому не выгодно закрывать место, которое кормит половину города, понимаешь?

Я молча покрутила ложку в кружке.
Мир, в котором я жила раньше, был проще: или тебя бьют, или нет. Здесь всё оказалось… сложнее. И липче.

— Ну и плюс, — добавила Ада уже мягче, — то, что ушло в интернет, — это в основном фоточки: свет, декор, люди с напитками. Никто не выкладывал «эй, смотрите, как ему выбили зуб». Там всё подаётся как «сумасшедший тематический вечер в клубе». Вечеринка, а не бойцовский турнир.

Это, странным образом, успокоило. Немного. Хотя от ощущения, что под всей этой красотой всё равно течёт кровь, легче не становилось.

— Ладно, — выдохнула я. — А что было после? Ты же говорила, что он вас собрал?

— А, да! — Ада оживилась, словно только этого и ждала. — В конце смены, когда народ уже начал расходиться, а бармены допивали остатки коктейлей, нас всех позвали в зал. Типа «собрание воинов света».

Я усмехнулась.

— Вышел он, — продолжила Ада, закатывая глаза. — В своём секси-костюме, весь такой «я ваш адский батя». Встал перед нами, руки в карманы. Смотрел. Долго. Очень долго. Мы уже начали нервничать. Потом говорит: «Ну что, поздравляю. Я думал, вы обоссыте эту идею, но вы вытянули её на уровень шоу. Без всякого конкурса — победа ваша. Ждите премию».

Глава 14. ***

Смена в библиотеке была… обычной.
И от этого — особенно приятной.

Я расставляла книги, принимала новые, подсказывала посетителям, где искать нужные разделы. Кто-то ворчал, что всё сложно, кто-то вполголоса обсуждал предстоящий учебный год.

И почти каждый второй шёпот, пролетавший мимо, упирался в знакомые слова:

— …ты видела видосы из «Hell’s Corner»?

— …говорят, там какой-то портал офигенный…

— …адская вечеринка была!..

Я проходила мимо стеллажей, делая вид, что не прислушиваюсь, но внутри меня расправлялись крылья. Маленькие, невидимые, но очень настоящие.

Главный слух дня — место, которое я помогла сделать таким.

Где-то возле окна две девчонки смотрели на телефоне ТикТок.

Одна сказала:

— Если будет ещё такой вечер, мы обязаны пойти. Только не в первый ряд, а то вдруг нас тоже заставят драться.

Они захихикали.

Я отвернулась, чтобы не улыбнуться слишком явно.

После библиотеки по расписанию — смена в кафе. Настроение было отличным. В груди, как ни странно, не болело, внутри всё было ровно, чисто, почти легко. Сегодня меня поставили за кассу, и это был дополнительный бонус.

Я любила кассу. Любила этот контакт с людьми: привет, заказ, кофе, булочка, вот ваш чек, хорошего дня. Маленькие короткие встречи, где никто не залезает в твою жизнь дальше, чем на уровень «капучино на соевом».

Смена шла как по маслу.

Я пробивала заказы, подмигивала постоянным гостям, принимала чаевые и каждый раз, когда касса радостно пиликала, чувствовала себя частью нормального мира. Именно поэтому, когда я подняла глаза и увидела его в дверях, мир на секунду просто… выключился.

Он вошёл так, будто владел не только подпольными клубами, но и этим маленьким, уютным кафе. Свободная льняная белая рубашка, бежевые брюки, привычно уверенная походка. В руках — огромный букет. Такой, какой я не видела никогда в жизни. Много белых, розовых, жёлтых цветов. Красивая атласная лента. Вставки из зелени.

Эймонд.

Моё сердце ушло в пятки.

— Твою же мать… — выдохнула я одними губами и тут же нырнула вниз, за стойку.

Мир превратился в ножки стульев, сумки гостей и рассыпанный сахар. Я прижалась спиной к внутренней стенке, дыша, как пойманная рыба.

Только не сюда.

Только не в мой островок безопасности, пожалуйста…

— Лив, всё окей? — послышался обеспокоенный шёпот слева.

— Угу, — пискнула я. — Я… мне нужно на минутку отойти. Плохо стало. Можешь встать за кассу?

Бариста, Кэт, заглянула через стойку, увидела, видимо, идущего к нам Эймонда, букет, и всё поняла быстрее, чем я могла объяснить.

— Всё ясно, — прошептала она. — Иди через чёрный. Я прикрою.

— Я оплачу твой обед, — выдохнула я.

— Замётано! — Кэт слабо улыбнулась.

Я на четвереньках отползла к дверце сбоку, поднялась и почти бегом рванула на кухню. Там пахло корицей и сыром, кто-то вытаскивал противень с булочками, кто-то мыл посуду.

— Я на минутку, — кинула я, даже не разбирая, слышит ли меня менеджер, и вылетела через чёрный выход.

Улица ударила по лицу прохладой и шумом. Я остановилась в узком переулке за кафе, прижалась рукой к виску, пытаясь выровнять дыхание.

— Ну почему, — пробормотала я, — почему он снова появился в моей жизни?..

— От меня прячешься? — раздалось у меня за спиной.

Я дёрнулась так, будто меня ударило током, и резко обернулась.

Он стоял, облокотившись плечом о стену, всё с тем же букетом в руках. Какого чёрта он успел выйти так быстро — не знаю. Может, увидел, как я исчезаю, и пошёл следом. Может, просто почувствовал запах моих нервных клеток и побежал за ним, как хищник за добычей.

— Вы… — я чуть не подавилась воздухом. — Что вы здесь делаете?

— Пытаюсь не выглядеть как сталкер, но у меня, похоже, плохо получается, — сухо ответил он. Голос был ниже, чем я помнила. Без вчерашнего рёва, но всё равно жёсткий. — Ты так испугалась, когда меня увидела, будто я пришёл тебя убить.

Я скрестила руки на груди, чтобы он не видел, как дрожат пальцы.

— С вами всё может быть, — тихо сказала я.

— Понятно, — фыркнул он. — Могу тебя заверить, убивать сегодня никого не планирую.

Никакого «здравствуйте». Никакого «как ты». Только он, стена и я, зажатая между ними своими же страхами.

— Ладно, — выдохнул он, словно через силу. — Я не умею говорить красиво, поэтому скажу как есть. Я пришёл… — он чуть поморщился, будто слова давали ему физическую боль, — извиниться.

Я моргнула.

— Простите, что? — автоматически переспросила я.

— Извиниться, — повторил он, чуть отчётливее. — За то, что вёл себя как… — он на секунду запнулся, подбирая слово, — как полный мудак.

Если бы кто-то в этот момент прошёл мимо, он бы, наверное, увидел смешную картину: огромный мужчина с букетом и маленькая девушка в рабочем фартуке, прижатая к стене, как кошка, готовая цапнуть.

— Конкретизируйте, пожалуйста, — я сложила руки ещё крепче. — Случаев у нас, кажется, накопилось немало.

Он усмехнулся, но без весёлого оттенка.

— За коридор, — начал он, не отводя взгляда. — За то, что поверил Трэвису, а не тебе. За слова про «жертву». За то, что не защитил сразу, хотя должен был. И… — он качнул букет, словно показывая: вот, дополнение к извинениям. — За то, что выкинул тебя из клуба после всей работы, что ты сделала.

Меня будто обдало горячей и холодной водой одновременно.

Он сказал всё.

Без «но». Без «ты тоже». Без переложенного на меня «сама виновата». Без упоминания торта. Просто: вот, был мудаком.

— Я пересмотрел записи за день, — продолжил он, чуть отворачивая голову, будто говорил это не мне, а в стену. — Видел, как ты таскала эти панели, как ругалась с проводами, как ставила на место моих идиотов, когда они пытались повесить баннер вверх ногами. Как ты в целом руководила процессом.

Он сделал паузу и хрустнул пальцами.

Глава 15. Шаг без обещаний

Если честно, самые страшные вещи в жизни совершенно таковыми не выглядят. Они выглядят как чёртова карточка в ящике стола. Два дня этот кусок бумаги жил у меня в голове своей жизнью.

Я шла на работу — думала о ней. Расставляла книги в библиотеке — думала о ней. Считала сдачу за кофе — думала о ней!

«Предложение, от которого ты не сможешь отказаться».

Тон в голове такой… будто он уже решил всё за меня. Уже знал, что я приду.

И это бесило сильнее всего.

В четверг я поняла, что скоро окончательно сойду с ума. Сидела на полу в гостиной среди белых листов с формулами, но вместо того, чтобы учиться, чертила какую-то схему типа «за» и «против», как идиотка.

Слева:
— принципиальность,
— самоуважение,
— он мудак,
— я сказала, что не хочу его видеть.

Справа:
— он бы не предложил что-то глупое,
— если это деньги, я смогу отложить их на универ (продажная сучка),
— интересная работа,
— возможно… что-то ещё.

С каждой новой галочкой я чувствовала себя то трусихой, то идиоткой, то и тем и другим одновременно. В какой-то момент я просто хлопнула ручкой по тетрадке так, что она подпрыгнула чуть ли не до потолка.

— Всё, я задолбалась, — раздражённо хмыкнула я. — Официально.

Выбор между «пойти» и «не пойти» превратился в такой же кошмар, как когда-то выбор между «остаться» и «сбежать». Только теперь ставки были другими. Не физическая безопасность, а… будущее? Возможности?

К вечеру я окончательно сдалась.

Ладно.

Ещё одна интересная мысль: когда ты не знаешь, что делать — спроси у человека, который умнее тебя.

То есть у Ады.

Она сидела на кухне, за ноутбуком. Волосы собраны в привычный пучок, на носу — очки (о чудо!), рядом кружка с кофе и тарелка с пустыми обёртками от конфет. Когда я появилась в дверях с видом человека, который сейчас принесёт либо сплетни, либо беду, Ада нервно дёрнула ногой.

— Только не это, — выдохнула она, не поднимая головы. — Только не лицо «я собираюсь сделать херню или уже её сделала».

— Скорее «собираюсь», — призналась я, садясь напротив. — И мне нужен твой мозг.

— Мой мозг занят видосиками с накаченными парнями из ТикТока, но ладно, давай попробуем, — сказала она, захлопнув ноутбук. — Говори.

Я достала карточку из кармана толстовки и положила на стол. Ада скосила глаза, прочитала текст, подняла озадаченный взгляд на меня.

— Ух ты, — протянула она. — У кого-то чувство драмы выкручено на максимум.

— Ты про фразу «не сможешь отказаться» или про отсутствие какого-то здравого смысла? — мрачно уточнила я.

— Про комбинацию, — хмыкнула она. — Когда прислал?

— В понедельник, — призналась я. — И с тех пор моя голова — это чат, где срутся две женщины: одна орёт «не ходи, нахрен надо», другая — «давай хотя бы узнаем, что на уме у этого придурка».

— Начни брать с них аренду, — усмехнулась Ада. — Ну а если серьёзно… Что ты сама думаешь?

Я пожала плечами.

— Я думаю, что… — я уткнулась взглядом в карточку. — Что я ему почти сказала «идите к чёрту» и «не приближайтесь ко мне больше», а теперь, если я приду по его зову, это будет выглядеть так, будто я… дрессированная собачка. Но ещё я думаю, что, если там что-то действительно важное, а я не приду… — я выдохнула. — Я потом себе этого не прощу.

— Вот, уже прогресс, — кивнула Ада. — Ты хотя бы не притворяешься, что тебе неинтересно.

— Мне интересно и противно одновременно, — честно сказала я. — Это законно вообще? Так чувствовать?

— Для тебя — ещё как, — фыркнула она и забрала карточку. — Слушай… босс у меня не святой. Ты это уже поняла. Но он не из тех, кто зовёт людей на разговор ради киндера с попугаем из «Рио». Если он пишет «предложение» — значит есть что-то реально интересное. Денег дохера, возможностей — тоже.

— То есть ты за «иди»? — прищурилась я.

— Я за «делай что хочешь, но я бы узнала, что ему надо», — спокойно ответила Ада. — Я не буду говорить тебе «иди» или «не иди». Это твоя жизнь, не моя. Но… — она помолчала. — Босс — большая шишка. Если ему что-то нужно, то это явно что-то интересное и, скорее всего, полезное для тебя.

Я проследила взглядом за её пальцем, которым она постукивала по карточке.

— А если он просто решил отомстить за торт? — вырвалось у меня. — Ну типа «посмотрим, кто окажется в креме в этот раз»?

— Ты всегда можешь встать и уйти, — спокойно сказала она. — Ты уже показала, что умеешь постоять за себя. Так что с уходом тоже справишься.

Я усмехнулась, но внутри свербело странное чувство.

— Ты сама… — я запнулась. — Ты сама как думаешь? Он… опасный?

— Физически — да, — она нахмурилась. — Ну это если ты вдруг решишь внезапно напасть на него с ножом. Психологически — тоже да. Он жёсткий, контролирующий. Привык, что люди делают всё, как он сказал. Но насильно он тебя ни к чему принуждать не будет. Это не его стиль. Он скорее купит весь дом, чем вломится к тебе в окно.

Я закатила глаза.

— Успокоила.

— Оливка, — Ада мягко посмотрела на меня. — Я не оправдываю то, как он с тобой поступил. Он реально обосрался по всем фронтам. Да, потом выправил, да, выбросил Трэвиса, да, смог переступить через себя и извиниться. Но это не стирает первое впечатление. Просто… — она вздохнула. — Я вижу, как ты хочешь в универ. Как горишь этим. И если то, что он предложит, хоть на сантиметр приблизит тебя к этой двери, в чём я очень уверена… Может, стоит хотя бы посмотреть на этот сантиметр поближе?

Слово «универ» ударило как ток. Я нервно сглотнула.

— Думаешь? — спросила я.

— Думаю, — пожала плечами Ада, — что он не из тех, кто будет звать тебя ради обсуждения погоды. Тут либо работа, либо… — она выразительно повела бровями и изобразила поцелуй.

— Фу, Ада, откуда ты это вообще взяла? — поморщилась я.

— Вот и я про то же, — фыркнула она. — Поэтому делаем ставку на работу.
Всё, что я могу сказать точно: он не тратит своё время впустую. Если позвал — значит, считает, что ты ему нужна. Вопрос лишь в том, насколько он нужен тебе.