Между нами тишина

Пролог

Настя сидела на широком подоконнике своей комнаты и смотрела, как сумерки медленно поглощают территорию родительского особняка. За высоким забором гас свет, сад погружался в мягкую тень, и привычная роскошь дома казалась почти нереальной — словно декорацией к жизни, которая вот-вот изменится.

До окончания учёбы оставалось всего два года. Всего два. Когда-то этот срок казался бесконечным, но теперь он пугал своей стремительностью. После пансионата её ждала Англия — медицинский университет, клиники, стажировки, продолжение династии, о которой в семье говорили с уважением и тихой гордостью.

Её родители были врачами. Не просто успешными — признанными. Частные клиники, безупречная репутация, пациенты, которые доверяли им самое ценное. Мама — спокойная, мягкая, но удивительно сильная женщина — часто брала Настю с собой на работу ещё тогда, когда та едва доставала до края стола в ординаторской. Настя помнила запах антисептика, тихие разговоры врачей, сосредоточенные взгляды и ощущение, что здесь — её место.

Отец был строже, но справедлив. Он никогда не давил, не требовал невозможного, но верил в неё так, как умеют только родители — молча и безусловно. В семье было принято разговаривать, слышать друг друга, спорить и смеяться за большим столом по вечерам.

У Насти было два старших брата. Один ушёл в бизнес — рискованный, шумный, успешный. Второй нашёл себя в IT, предпочитая цифры и код людям. Они любили сестру по-своему — защищали, подшучивали, звонили без повода. С ними у неё всегда были тёплые, живые отношения. Но именно Настя оставалась той самой надеждой, в которую родители вкладывали не амбиции, а доверие. И она сама этого хотела. С детства. Осознанно.

Эта жизнь — закрытое пространство, строгие правила, безупречный комфорт — давно стала для неё привычной. Пансионат-колледж для детей элиты не прощал слабостей, но и не лишал привилегий. Роскошные комнаты, персональные библиотеки, тишина коридоров, где всё подчинялось распорядку. И ночи. Ночи, наполненные разговорами, которые нельзя было вести днём.

Особенно — ночи с Вовой.

У них было своё место. Небольшое, скрытое от посторонних глаз. Там они сидели рядом, говорили обо всём и ни о чём, играли, спорили, иногда просто молчали. Внешне — ничего запретного. Но именно в этих паузах, во взглядах, в слишком долгом молчании накапливалось напряжение. Они оставались друзьями. И именно это делало всё остальное опасным.

Каждый взгляд задерживался чуть дольше, чем следовало. Каждое случайное прикосновение — запоминалось слишком отчётливо.

Настя боялась только одного — потерять его. Не колледж. Не комфорт. Не привычный уклад жизни и даже не подруг. Потерять Владимира означало лишиться чего-то гораздо большего, чем просто человека рядом.

Он тоже жил в этом напряжении, хотя умел скрывать его лучше. Владимир привык держать лицо — спокойное, уверенное, почти холодное. Он вырос в семье, где эмоции не выставляли напоказ. Его отец — депутат, человек жёсткий, но справедливый, несмотря на занятость, всегда находил время для сына. Разговоры по вечерам, совместные поездки, редкие, но ценные моменты настоящего внимания.

Мама любила его открыто и безусловно. А младшая сестра — совсем ребёнок — была его слабостью, его радостью, его ответственностью. Владимир умел быть старшим, умел защищать и заботиться.

Внимание девушек в пансионате он воспринимал как естественный фон. К нему тянулись, им восхищались, его обсуждали — он давно перестал придавать этому значение.

Но с Настей всё было иначе. Не как со всеми. Она была его — не словами и не поступками, а на уровне ощущения, от которого невозможно было избавиться. Будто он незримо поставил на ней своё клеймо. Тихое, неявное, но безоговорочное. Никто не имел права смотреть на неё слишком долго. Никто — думать о ней так, как думал он.

Они знали друг друга с детства. Ссорились, мирились, росли рядом. Гуляли по городу, встречались в парках, ездили в совместные поездки. Их разговоры никогда не заканчивались — они просто делали паузу до следующей встречи. И с каждым годом Настя всё глубже врастала в него — незаметно для себя, болезненно, почти обречённо.

Она была слишком нежной. Слишком родной. Слишком близкой, чтобы оставаться просто другом. Смущение выдавало её всё чаще — румянец на щеках, сбившееся дыхание, дрожь, которую она не всегда могла скрыть.

Владимир видел это. И именно это не давало ему покоя. В её взгляде было желание — не произнесённое, не до конца осознанное, но острое, почти физическое. Мысли о ней уводили его за границы допустимого. Он знал, что не должен думать так. И именно поэтому думал.

Каждая их встреча становилась проверкой. Их дружба была тонкой линией между контролем и срывом, между безопасностью и тем, что нельзя будет отменить. Настя чувствовала — одного дня будет недостаточно, чтобы справиться с этим. А Владимир всё отчётливее понимал: эта близость перестаёт быть невинной и превращается в одержимость, из которой нет простого выхода.

Совсем скоро начиналась учёба. Ещё два года — и после окончания пансионата их дороги могли разойтись. Мысль об этом резала изнутри.

Они будут рядом. Совсем рядом. И эта близость была болезненно сладкой — как лезвие, которое ранит именно потому, что притягивает.