Между правилами и чувствами

· Глава 1: Соперники

Глава 1: Дни, как близнецы

Максим

Утро начиналось не со звонка будильника, а с тихого стука в дверь: «Максим, шесть тридцать. Поездка в спортзал через сорок минут». Голос отца, четкий и лишенный интонаций, как у синтезатора. Он открыл глаза, глядя на идеально ровный белый потолок своей просторной, стильной и абсолютно безличной комнаты. Всё здесь было подобрано дизайнером: минимализм, дорогие материалы, ничего лишнего. Ни одного постера на стенах, ни одной случайной кнопки, ни одного забытого свитера на кресле.

Его отражение в зеркале в полный рост было безупречным: высокий, с атлетичным телосложением, которое поддерживалось не столько желанием, сколько расписанием. Чёткие скулы, холодные серо-голубые глаза, тёмно-русые волосы, уложенные с небрежной, но дорогой точностью. Школьная форма — тёмно-синий костюм с едва заметным элегантным рисунком ткани, белая рубашка, галстук — висела готовой. Это не была стандартная форма. Его школа, «Академия Перспектив», допускала вариации для «особого контингента». Его костюм шили на заказ.

Завтрак в столовой с видом на город был тихим ритуалом. Мать просматривала план дня на планшете, отец — финансовые новости. «Твой рейтинг по итогам четверти должен быть 100.2%, а не 99.8. Подумай над проектом по физике, он даст дополнительные баллы», — сказал отец, не отрываясь от экрана. Максим кивнул. Его мир был выстроен из цифр, процентов и ожиданий.

Школа встречала его как героя. Улыбки преподавателей, завистливые или восторженные взгляды одноклассников, особенно девушек, которые вились вокруг него стайкой ярких бабочек. Он улыбался в ответ правильной, отрепетированной улыбкой, раздавал порции своего обаяния, шутил. Он был солнцем в этой маленькой вселенной. И он чувствовал себя как актёр на сцене, играющий в самом затянувшемся спектакле.

Единственной отдушиной, тихим бунтом, была городская публичная библиотека по вторникам, после обязательных курсов немецкого. Там, в дальнем зале с запахом старой бумаги и пыли, он растворялся. И иногда, совсем незаметно, он находил её.

Лиза

Её будил вибрирующий под подушкой старый телефон. Пятый этаж хрущёвки, комната, служившая и спальней, и кабинетом. Книги стопками на полу, на столе, плакат со схемой звёздного неба на стене, сколоченный своими руками. Она вставала быстро, без раскачки. Каждая минута была на счету.

В зеркале над раковиной отражалось худощавое лицо с большими, слишком серьёзными для семнадцати лет карими глазами и тёмными, непослушными волосами, собранными в тугой, практичный хвост. Красота в ней была не броской, а острой, умной, скрытой за строгостью. Её школьная форма — тот же тёмно-синий, но стандартный, чуть потёртый костюм от фабрики, купленный на размер больше, «на вырост», — сидела мешковато. Она аккуратно зашила расползавшийся шов на локте почти невидимой ниткой.

Завтрак — овсянка, сваренная накануне мамой, которая уже ушла на первую смену. Папа-дальнобойщик был в рейсе. Лиза мыла за собой тарелку, проверяла портфель: конспекты, самодельные шпаргалки-формулы, пачка дешёвых серых тетрадей.

Дорога в школу пешком — двадцать минут времени, которое она использовала, чтобы повторять в уме стихотворение или формулы. В «Академии» она чувствовала себя незваным гостем. Школа с панорамными окнами, интерактивными досками и запахом дорогого кофе из столовой для учителей была миром, к которому она прорвалась по олимпиадам, но в котором никогда не будет своей. Её мир был здесь, среди книг и цифр, в тихом азарте схватки за первое место. Её единственный соперник, достойный противник — Максим Калинин.

И он же — источник глухого, постоянного раздражения. Ему всё давалось легко. Он блистал непринуждённостью, в то время как она вкалывала ночами. Он был центром вселенной, она — невидимой тенью на её периферии. Все девчонки, даже самые умные, глупели в его присутствии. Все, кроме Лизы. Её мечта была проста и сложна: победить. Оставить его позади. Заставить эти самодовольные серо-голубые глаза увидеть в ней не досадную помеху, а равного.

Столкновение

После пятого урока, перед кабинетом физики, на стенде вывесили результаты промежуточного экзамена по высшей математике. Небольшая толпа, ажиотаж. Лиза, затаив дыхание, пробежала глазами по списку:

1. Калинин Максим — 100 баллов

2. Соколова Елизавета — 99 баллов

Кровь ударила в виски. Один балл. Снова один проклятый балл! Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. И в этот момент почувствовала знакомое присутствие за спиной, лёгкий шлейф дорогого древесного одеколона.

«Соколова, поздравляю. Блестящий результат, — его голос был ровным, учтивым, но в глубине слышалась та самая лёгкая, раздражающая насмешка. — Жаль, что «блестяще» — это не «идеально»».

Лиза медленно обернулась. Он стоял, непринуждённо облокотившись на косяк двери, с той самой безупречной улыбкой, которая так бесила. Его стайка приятелей замерла в ожидании шоу.

«Спасибо, Калинин, — голос её звучал ледяно. — Твои поздравления для меня — как сертификат качества. Если уж признаёт такой самовлюблённый перфекционист, значит, я и правда была близка к тому, чтобы тебя обойти. В следующий раз не сплошаю».

Уголки его губ дрогнули. Глаза, обычно холодные, на секунду вспыхнули азартом, будто при виде достойного противника. «О, я в этом не сомневаюсь. Твоё упорство достойно восхищения. Жаль только, что восхищаться приходится в основном со второй строчки рейтинга».

«Лучше быть первой на своей, пусть и скромной, высоте, чем декоративным элементом на чужом, готовом пьедестале, — парировала Лиза, чувствуя, как жар гнева сменяется холодной остротой словесной дуэли. — По крайней мере, я знаю, что каждое моё место оплачено трудом, а не положением».

Толпа затаила дыхание. Прямых выпадов против «положения» Калинина не позволял себе никто.

Максим выпрямился. Улыбка не исчезла, но стала тоньше, острее. «Положение обязывает, Соколова. И, как видишь, справляюсь. А твой труд… что ж, он, безусловно, впечатляет. Надеюсь, он когда-нибудь принесёт тебе не только моральное удовлетворение».

Глава 2: Тень и тишина

Глава 2: Тишина и тень

Софья

Будильник Софьи пел тихой, мелодичной трелью. Она открыла глаза, и первое, что увидела – плюшевого лисёнка на полке, подарок давно умершей бабушки. Маленькая комната в панельной девятиэтажке была её крепостью. Книги аккуратно стояли на полках: фэнтези, научная фантастика, классика. На столе – ноутбук со стикером в виде котёнка, коробочка с коллекцией крошечных фигурок животных из мультфильмов. Мир здесь был безопасным и понятным.

Она надела школьную форму – тот же стандартный синий костюм, что и у всех, сидевший на её миниатюрной фигурке чуть лучше, чем у Лизы, но всё равно не идеально. В зеркале отражалась хрупкая девушка с большими серо-зелёными глазами, которые обычно смотрели в пол, и светлыми волосами, собранными в две нетугие косички, чтобы не мешались. На завтрак – творог и чай, приготовленные мамой, которая уже спешила в бухгалтерию. Тишина. Софья мысленно повторяла тему сегодняшнего урока литературы, прокручивала в голове диалоги из любимых аниме и мечтала однажды завести хомячка.

В школе она была практически невидимкой. Её старательность отмечали тихим «хорошо, Соколова» (да, они с Лизой однофамилицы, что иногда вызывало путаницу). Она аккуратно конспектировала, никогда не выкрикивала с места, даже если знала ответ, и краснела, когда учитель неожиданно спрашивал её мнение. На переменах она либо читала в углу коридора, либо наблюдала. Наблюдала, как другие общаются, смеются, ссорятся. Ей казалось, что у всех есть свой код, свой секретный язык дружбы, который она никак не может расшифровать. Мысль подойти первой вызывала леденящий ужас.

Единственное, что вызывало у неё неподдельный, живой интерес помимо книг – это Артём Громов. Вернее, феномен Артёма Громова. Он был обратной стороной её собственной невидимости – слишком заметным, окутанным таким плотным слоем слухов, что самого человека почти не было видно. Его боялись. И она тоже. Но иногда, краем глаза, она замечала в его взгляде не злобу, а глухую, усталую отчуждённость. Как будто он был заперт в стеклянной коробке, которую сам же и носил с собой. Это пугало, но и вызывало странное, осторожное любопытство.

Артём

Его будил внутренний механизм, выработанный годами – тело просыпалось раньше сознания. Комната была спартанской: кровать, шкаф, простой стол. Ни плакатов, ни безделушек. Только на подоконнике стояли три горшка с неприхотливыми травами: базилик, орегано, тимьян.

Артём выглядел так, будто постоянно вызывал на бой весь мир. Высокий, широкоплечий, с грубоватыми чертами лица, которые не смягчались даже в спокойствии. Тёмные волосы, коротко стриженные, шрам над бровью (полученный в детстве, падая с велосипеда, но легенды приписывали его ножевой драке), и пронзительные, жёсткие карие глаза. Его форма всегда была чуть помята, галстук часто отсутствовал, а рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он не бунтовал нарочито – ему было просто всё равно.

Утро начиналось с кухни. Пока его отец, массивный и молчаливый мужчина с руками боксёра, пил котье и читал утренние сводки (не из газет), Артём готовил. Это был его ритуал, его способ медитации. Сегодня это были бутерброды: домашний хлеб, самодельный соус из авокадо, идеально запечённая куриная грудка, хрустящий салат. Он упаковал два в ланч-бокс – себе и отцу. Отец взял его без слов, лишь кивнув. Разговор за завтраком, если он случался, вращался вокруг «дел», «уважения» и «будущего», которое Артём видел как тюрьму, а отец – как трон.

В школе его встречали взглядами: быстрыми, испуганными, любопытствующими. Шёпот за спиной: «Слышал, он того…», «Говорят, его отца вчера…». Он шёл, глядя прямо перед собой, не реагируя на приглушённые смешки или нарочито громкие шушуканья. Это был его щит – абсолютное, ледяное безразличие. Ему не хотелось ни с кем общаться. Он устал объяснять, что не трогал того парня из параллели, что не «заказывал» никого, что просто хочет, чтобы его оставили в покое. Легенды были удобнее правды для всех, включая его самого. Они держали других на расстоянии.

На обед он уходил на пустую заднюю лестницу или на скамейку за спортзалом. Открывал свой ланч-бокс. И на несколько минут его лицо менялось. Напряжение в уголках губ сглаживалось, взгляд становился сосредоточенным, почти нежным, когда он оценивал вкус. Это было его маленькое, тайное совершенство в мире, полном хаоса и чужих ожиданий.

Столкновение с неизбежным

Итоги контрольной по истории были катастрофой. Артём, пролистав учебник ночью пятнадцать минут между «разбором полётов» с отцом и попыткой заснуть, написал что-то невнятное. У него была хорошая память, но не было ни малейшего интереса к датам правления князей, которые не оставили в его жизни ровным счётом ничего.

Его вызвали к кабинету классного руководителя, Сергея Петровича. Тот пытался говорить, взывать, даже слегка угрожать: «Тебе же ЕГЭ сдавать, Громов! Ты что, в ПТУ собрался?». Артём стоял, глядя в окно на голубя на подоконнике, и думал о том, как бы приготовить того голубя, если бы это было возможно. Соус из вишни, наверное, подошёл бы. Слова учителя отскакивали от него, как горох от бронежилета. Не произвели ни малейшего эффекта.

Сергей Петрович, отчаявшись, вздохнул и, выглянув в коридор, поймал взгляд скромной фигурки, пробиравшейся к выходу.

– Соколова Софья! Зайди на минутку.

Софья, собиравшаяся тихонько сбежать в библиотеку, замерла, словно кролик в свете фар. Она вошла в кабинет, едва поднимая глаза, и увидела сначала учителя, а потом – огромную, мрачную фигуру Артёма у окна. Её сердце упало куда-то в ботинки.

– Софья, ты у нас одна из самых старательных, – начал Сергей Петрович, используя свой «добрый» голос. – Видишь ситуацию? Громову нужна помощь. Системная. Я знаю, это непросто, но ты должна помочь товарищу. Подтянуть его по основным предметам. Хотя бы до приемлемого уровня. Пара занятий в неделю после уроков. В библиотеке или здесь.

Софья почувствовала, как её лицо заливается краской. Она хотела сказать «нет». Хотела провалиться сквозь землю. Артём Громов. Человек-легенда, человек-проблема. Тихий ужас всей школы.

· Глава 3: Блики настоящего

Глава 3: Блики под маской

Максим

Среда. Расписание Максима было высечено в камне. После школы — два часа с репетитором по экономике. Тема: «Риски глобальных рынков». Он слушал, делал безупречные конспекты, задавал правильные вопросы, но его мысли были далеко. Они возвращались к позавчерашней перепалке с Соколовой. К тому, как ее глаза вспыхнули не просто обидой, а холодной, яростной решимостью. Это было… живое. Настоящее. В отличие от одобрительных кивков репетитора.

Перед сном, вместо подготовки к завтрашнему тесту по химии (он и так знал все), он взял с полки старый фотоальбом. Единственную «неуместную» вещь в комнате. Там были фотографии из детства, до того как его жизнь превратилась в проект. Он на велосипеде с разбитым коленом. Он с макаронами на щеках. Улыбки были неотрепетированными, глаза — не знающими о будущих процентах и рейтингах. Он резко захлопнул альбом и отшвырнул его обратно. Такие воспоминания были опасны. Они напоминали о том, кем он мог бы быть.

Лиза

Среда для Лизы означала вечернюю смену в маленьком книжном магазинчике недалеко от дома. Она расставляла по полкам новинки, протирала пыль с классиков и завидовала персонажам романов — их жизням, полным страстей и приключений. Ее же жизнь состояла из формул, дешевых обедов и тихого соперничества с призраком по имени Калинин.

Дома, за чашкой чая, мама спросила: «Как в школе, дочка? Опять первая?». Лиза пожала плечами: «Вторая. Калинин впереди». Мама вздохнула: «Наверное, у него и репетиторы лучшие, и времени свободного больше…» Эта привычная фраза, полная покорности судьбе, в этот раз вызвала у Лизы не грусть, а прилив злости. Нет, — подумала она. — Не в репетиторах дело. Он просто… Он другой. И я его догоню. Обязательно.

Она открыла учебник химии. Тест завтра. Ей нужно было идеально знать то, что Максим, вероятно, уже усвоил с полуслова.

Физкультура: Арена и трибуны

Спортзал «Академии» был огромным и современным. Сегодня — баскетбол. Максим, естественно, был капитаном одной из команд. Он не был профессиональным игроком, но его спортивная форма, координация и холодный расчет делали свое дело. Он не просто бегал по площадке — он управлял игрой. Точно отдавал пасы, которые казались невероятными, забрасывал мячи в корзину с изящной, почти небрежной легкостью. Его движения были эффективны и красивы.

На трибунах, среди прочих девушек, наблюдавшим за игрой, стояла и Лиза. Она терпеть не могла эти коллективные вздохи и визги. «Смотри, как он движется!», «Ой, он посмотрел в нашу сторону!», «Я бы умерла, если бы он мне передал мяч!». Каждое восклицание действовало ей на нервы, как скрежет мела по доске.

Особенно активна была Катя, дочь одного из партнеров отца Максима. Она кричала громче всех и смотрела на Лизу с немым, но очевидным превосходством: «Ты можешь быть умнее, но он — наш, из нашего мира».

Лиза пыталась сосредоточиться на книге по астрономии, которую принесла с собой, но ее взгляд раз за разом возвращался к площадке. Она не могла не признать: он играл великолепно. В этом не было показухи. Была грация и мощь, которые шли изнутри. И в этот момент, после особенно красивого броска, который принес его команде решающие очки, он обернулся не к визжащим трибунам, а к своему товарищу по команде, коротко хлопнул его по плечу — жест простой, мужской, искренний. И на его лице на секунду мелькнула не та победоносная улыбка, а что-то другое. Облегчение? Радость от самой игры, а не от победы?

Лиза нахмурилась. Этот штрих не вписывался в образ самовлюбленного мажора. Он заставил ее задуматься.

Дежурство: Затишье после бури

После последнего урока их настигла общая участь — дежурство по классу. Их назначили потому, что они обяснялись при сдаче классного журнала. Теперь они были одни в пустом кабинете физики. Вечернее солнце бросало длинные тени на парты.

— Начнем с доски, Соколова? — предложил Максим, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. Он казался расслабленным, без своей обычной свиты.

— Если ты имеешь в виду, что я буду стирать, а ты — наблюдать, то это в твоем стиле, — отозвалась Лиза, но без прежней язвительности. Она взяла тряпку.

— Справедливо, — неожиданно согласился он и взял вторую тряпку. — Дележ.

Они молча работали несколько минут. Звук стирания мела, шуршание тряпок по доске.

— Ты хорошо играешь, — вдруг сказала Лиза, сама удивившись своим словам. Она не смотрела на него.

Максим остановился. — Спасибо. Думала, ты на трибунах только для проформы отбывала со своей книжкой.

— Так и было. Но сложно не заметить, когда половина школы сходит с ума от каждого твоего паса.

В его голосе послышалась знакомая насмешка, но в ней появилась новая, горьковатая нота: — Ага. «Сходит с ума». Удобный фон, ничего не скажешь.

Лиза обернулась. — Ты… не любишь это?

Он взглянул на нее, и в его глазах не было ни фальшивого блеска, ни холодного превосходства. Была усталость. Та самая, которую она угадывала раньше, но не могла разглядеть.

— Представь, что тебя всегда хвалят за то, что дается тебе без особых усилий. А за то, что действительно важно, не спрашивают никогда. Со временем даже победа становится безвкусной. Как пересоленная еда.

Он сказал это просто, без пафоса. И в этот момент Лиза увидела не Калинина, а Максима. Мальчика, запертого в золотой клетке всеобщего ожидания. Ее раздражение начало таять, уступая место острому, щемящему пониманию.

— А что для тебя важно? — спросила она тихо.

Он замер, будто вопрос был на незнакомом языке. Потом махнул рукой в сторону окна, за которым уже зажигались вечерние огни. — Знаешь, иногда я просто хочу заблудиться. В городе. Без маршрута, без цели. Просто идти. И чтобы никто не знал, где я.

В классе снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не враждебной, а тяжелой и откровенной.

— А ты, — начал он, меняя тему, будто испугавшись своей искренности. — Ты на физре всегда с книжкой. Это твой способ «заблудиться»?

Глава 4: Вкус доверия

Глава 4: Вкус и тишина

Артём

Его день начинался с конфликта, даже если внешне всё было тихо. Отец, за завтраком, бросил фразу, глядя на утренние новости: «Вот видишь, сынок? Без сильной руки везде бардак. Запомни». Артём молча доел омлет с зеленью, который приготовил сам. Ему нечего было ответить. Его «сильная рука» мечтала не о контроле над районами, а о том, чтобы идеально раскатать тесто для пасты или подобрать баланс специй для соуса болоньезе. Эти мысли казались здесь, на кухне отцовской квартиры с видом на охраняемый периметр, не просто чужими, а предательскими.

В школе его снова ждала роль грозного призрака. На физкультуре, во время кросса, он бежал впереди всех, легко и почти без усилий, оставляя позади пыхтящих одноклассников. Спорт давался ему естественно, как дыхание. Не было азарта, только механическая работа мышц и тихая благодарность за возможность на время выключить голову, раствориться в физическом усилии. Он не оборачивался на восхищённые (или завистливые) взгляды. Его первое место было таким же безрадостным, как и все остальное.

После уроков — самое тягостное. Дополнительные занятия с Соколовой. Он шёл в назначенный пустой кабинет, чувствуя глухое раздражение. Он не видел в этом смысла. Формулы, даты, правила — всё это было для него белым шумом на фоне реальных проблем. Но он терпел. Не из-за страха перед учителем, а из-за неловкой, смутной мысли о той самой девчонке. Она выглядела так, будто её могли сломать одним неосторожным словом. И если он взбрыкнёт и откажется, неприятности свалятся на неё — тихую, ни в чём не виноватую. Он не хотел ей проблем. Это была странная, инстинктивная ответственность, которую он в себе не признавал.

Софья

День Софьи был окрашен в оттенки тревожного ожидания. Урок физкультуры стал для неё маленьким испытанием. Прыжки через козла. Её низкий рост и природная неуверенность превращали снаряд в неприступную гору. Она разбегалась, паниковала в последний момент и, вместо того чтобы перепрыгнуть, неловко цеплялась за него, вызывая сдержанные усмешки. Тренер, уставший и беспристрастный, ставил «удовлетворительно» просто за присутствие. Софья сгорала от стыда, мечтая снова оказаться в тишине библиотеки, где её рост и застенчивость не имели значения.

Мысль о предстоящем занятии с Громовым висела над ней тяжёлым облаком. Она перечитывала конспекты по истории, готовила объяснения, но внутри всё сжималось от страха. Он был таким большим, молчаливым и… пустым. Во время их первых двух «уроков» он в основном смотрел в окно, односложно отвечал «да» или «нет» и всем видом показывал, что считает это бессмысленной тратой времени для них обоих. Его терпение казалось не доброй волей, а формой высокомерного снисхождения, которое унижало её ещё больше.

Урок: Нечаянная щедрость

Они сидели за партой у окна. Вечернее солнце золотило пылинки в воздухе. Софья, запинаясь, пыталась объяснить причины и итоги Смутного времени. Артём смотрел не на неё и не в учебник, а на свой ланч-бокс, стоявший на краю стола. Занятие затянулось, и у него урчало в животе.

— …и таким образом, выборы Михаила Романова в 1613 году положили конец… — Софья умолкла, увидев, что он вообще не слушает.

Он вздохнул, откинулся на стуле и потянулся к ланч-боксу. Открыл его. Аромат свежего хлеба, запечённых овощей и трав разлился по классу. Это был сложный, многослойный, домашний запах, совершенно неожиданный здесь.

Софья невольно посмотрела. В коробке лежали не купленные в столовой пирожки, а аккуратные рулетики из лаваша, с начинкой, в которой угадывались перец, курица, зелень и какой-то нежно-розовый соус. Это выглядело… искусно.

Артём, поймав её взгляд, нахмурился. Он привык, что на его еду смотрят с подозрением («Что это у тебя, Громов, сам отравитель готовил?»). Он уже готов был захлопнуть крышку.

Но Софья, к своему удивлению, не отвела глаз. На её лице не было ни страха, ни насмешки. Было искреннее любопытство.

— Это… вы сами приготовили? — спросила она тихо, как будто боялась спугнуть не его, а этот странный, уютный запах.

Артём замер. Вопрос прозвучал не как допрос, а как обычный, человеческий интерес.

— А что? — буркнул он в ответ, защищаясь.

— Просто… пахнет очень вкусно, — сказала Софья просто. И добавила, сама не веря своей смелости: — Совсем не как в столовой.

Он смотрел на неё несколько секунд, будто пытаясь найти подвох. Потом, движением, полным неловкой щедрости, отодвинул ланч-бокс к ней.

— Бери. Я не голоден.

— Ой, нет, я не могу… — залепетала Софья.

— Бери, — повторил он, и в его голосе не было угрозы, а было что-то вроде раздражённого смущения. — А то выброшу.

Она осторожно, как драгоценность, взяла один рулетик и откусила маленький кусочек. Вкус был потрясающим. Соус — нежный, с лёгкой кислинкой, овощи — хрустящие, курица — идеально промаринованная и запечённая.

— Ой, — вырвалось у неё непроизвольно. Она подняла на него широко распахнутые глаза. — Это… невероятно вкусно. Правда. Вы… вы здорово готовите.

Эти слова, сказанные так тихо и так искренне, попали точно в цель. Артём почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. Незнакомое, тёплое чувство. Его хвалили за многое: за силу, за умение «решать вопросы», за то, чьим сыном он был. Но за его еду, за его единственное настоящее умение и страсть, его не хвалил никто из посторонних. А тут эта «мышка», которая сама дрожала от страха, нашла в себе смелость не только попробовать, но и сказать это прямо.

Он отвернулся, делая вид, что снова смотрит в учебник, но уголки его губ дрогнули, пытаясь сдержать что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Ладно, — пробурчал он. — Просто у меня… руки правильно растут.

— Это не просто руки, — неожиданно твёрдо сказала Софья, доедая рулетик. — Это талант. У моего деда тоже был… он был врачом, но всегда говорил, что готовить — это как лечить: нужно чувство меры, любовь к делу и хорошие ингредиенты.

Артём снова посмотрел на неё. В её словах не было лести. Было понимание. Она видела в нём не монстра, не наследника криминального клана, а человека, который умеет что-то делать хорошо. И это было настолько ново, что у него перехватило дыхание.

· Глава 5: Первый вызов

Глава 5: Шепот зависти и приглашение в сумерки

Лиза

Утро началось с щемящего чувства предвкушения. Несмотря на вчерашний честный разговор, азарт никуда не делся. Тест по химии был сложным, но Лиза чувствовала себя уверенно. Особенно в механизме этерификации. Она перепроверила всё дважды. Сегодня — сегодня она его обгонит.

Когда перед большей переменой на цифровом табло в холле вывесили результаты, её сердце учащённо забилось. Она пробежала глазами по списку, ища свою фамилию. Соколова Елизавета — 98 баллов. Блестящий результат. Но прямо над ним, как проклятие, неизменно висело: Калинин Максим — 99 баллов.

Раньше её бы охватила волна яростного разочарования. Сегодня было иначе. Да, досада осталась — острый укол, будто снова споткнулась на последнем шаге. Но гневное раздражение на него сменилось другим чувством. Сложной смесью уважения и… досады на саму себя. Он не просто «мажор с репетиторами». Он был умён. По-настоящему. И их вчерашний разговор придал этому знанию человеческое измерение. Теперь она соревновалась не с карикатурой, а с личностью. Это было сложнее, но и честнее.

Однако школа не знала о их тихом перемирии. Из-за её спины, у стойки с водой, тут же началось шипение.

— Опять вторая, — прозвучал сладкий голос Кати. — Как часы. Удобно, когда есть эталон, правда? Можно всегда стремиться и никогда не дотянуться.

— Наверное, думает, что если будет вечно хвостиком ходить, то он на неё внимание обратит, — вторила ей подружка.

— Смешно. Максиму нужна равная, а не… бюджетная версия.

Слова жгли, но не потому что были правдой, а от своей пошлости и глупости. Лиза стиснула зубы, собираясь просто развернуться и уйти. Она не собиралась опускаться до их уровня.

Максим

Он увидел результаты и ощутил странную пустоту. Первое место. Опять. Он машинально искал её фамилию, нашёл под своей и почувствовал… облегчение? Нет, что-то другое. Он почти хотел, чтобы она наконец обошла его, — просто чтобы что-то изменилось, чтобы сорвать с себя этот неизменный триумф, который уже набил оскомину.

Затем он услышал шёпот. Узнал голоса. Своих «приятелей» и тех самых девушек с трибун. Они говорили о ней. Унизительно, гадко. И они делали это, как им казалось, для него. Чтобы угодить. Чтобы показать, что они на его стороне в этой выдуманной ими же войне.

Внутри всё сжалось от отвращения. Он жаждал не этого раболепного злословия. Ему хотелось, чтобы кто-то, как она вчера, сказал что-то настоящее. Чтобы кто-то увидел не «победу», а ту самую реакцию этерификации, которую он нарисовал у себя на полях учебника.

Он увидел, как Лизу напряглась спина, как она собралась уйти. И что-то в нём дёрнулось. Надо что-то сказать. Подбодрить. Объяснить, что эти идиоты — не его голос.

Он подошёл, пока она собирала книги с подоконника. Его свита замерла в ожидании одобрения.

— Ну что, Соколова? — начал он, и его голос сам собой принял привычные, насмешливые интонации. Защитный механизм сработал на автопилоте. — Опять ты моя верная тень? Не унывай, второе место после меня — это тоже почётно. Практически чемпионство в своей весовой категории.

Он хотел, чтобы это прозвучало как шутка, как вызов к новому раунду. Но вышло именно так, как всегда — высокомерно и снисходительно. Он увидел, как её глаза, секунду назад задумчивые, вспыхнули обидой и разочарованием. Она снова увидела ту самую маску.

— Спасибо за поддержку, Калинин, — бросила она ледяным тоном, который резал его хуже любого крика. — Как всегда, чувствуется твоё искреннее участие. Тебе еще не надоело с ними липнуть? Кажется, твоя публика ждёт продолжения концерта.

Она резко повернулась и пошла прочь. Максим остался стоять, ощущая, как ядовитые взгляды его «свиты» теперь смешались с недоумением. Катя хихикнула: «Видишь, Макс, она даже доброты не ценит!». Он ничего не ответил. Просто смотрел ей вслед, и чувство досады на себя было таким острым, что перехватывало дыхание. Он всё испортил. Снова.

Приглашение

Весь оставшийся день он ловил на себе её взгляд — короткий, острый, полный разочарования. Он не мог это так оставить. Он не был трусом. Просто… не умел по-другому.

После последнего урока он догнал её у выхода, где она уже надевала старую, потертую куртку.

— Соколова. Подожди.

Она обернулась, ожидая новой колкости. Её лицо было закрытым.

— Я… — он запнулся, с ненавистью ловя в голове нужные слова, которые никак не складывались в привычные острые фразы. — Прогулка. В парке. Сейчас. Пойдёшь?

Он выпалил это почти как приказ, без предисловий. Его собственный тон раздражал его.

Лиза удивлённо подняла брови. Это было неожиданно. Ни издёвки, ни публичного вызова. Просто… приглашение.

— Зачем? — спросила она осторожно.

— Потому что здесь воняет, — честно вырвалось у него, и он кивнул в сторону медленно выходящих из школы стай одноклассников.

— И что, ты хочешь, чтобы я составила тебе компанию, пока ты проветриваешься? — в её голосе всё ещё звучала обида.

— Я хочу поговорить, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, на секунду сбросив все маски. В его взгляде была та самая усталая искренность, которую она видела вчера. — Без… всего этого. — Он мотнул головой, обозначая школу, слухи, их дурацкое соперничество.

Лиза колебалась. Внутри всё кричало, что это плохая идея, что он снова её унизит. Но воспоминание о вчерашнем Максиме, о том, кто прятал рисунки спутников на полях учебников, перевесило. Она поняла его приглашение по-своему. Он, наверное, хочет извиниться. Объяснить тот утренний провал. Дать ей шанс увидеть, что он не такой, как эти его подхалимы. И ей, против всех внутренних предостережений, захотелось дать ему этот шанс. Не как сопернику, а как… человеку, который, кажется, запутался не меньше её.

— Ладно, — тихо согласилась она. — Но только на час. У меня дела.

— На час, — кивнул он, и что-то в его осанке расслабилось, будто с него сняли невидимый груз.