Между Светом и Пламенем: Истинная для Двух Драконов

Пролог

Я всегда думала, что смерть — это что-то торжественное.

Ну, знаете…
Белый свет. Медленная музыка. Итоговая речь, где тебе наконец объясняют, почему всё было именно так, а не иначе.

Ага. Конечно.

Моя смерть была настолько нелепой, что, если бы кто-то снял это на телефон, я бы потом стеснялась смотреть.

Я просто шла на работу.

Как обычно.

С утра во мне было ровно две вещи: желание уволиться и слабая надежда, что кофе спасёт мир или в худшем случае моё настроение. Я куталась в пуховик, который делал меня похожей на обиженную булочку, и думала о том, что жизнь слишком короткая… хотя, честно говоря, в тот момент она мне казалась бесконечно длинной.

Серое небо висело низко, как крышка кастрюли. Снег был не белый, а тот самый городской — грязноватый, побитый чужими ботинками и чьими-то амбициями. Люди вокруг спешили, как будто их ждала не работа, а великое сказочное приключение.

А меня ждала таблица в Excel и начальник с лицом вечной претензии.

И, конечно, я думала о себе.

Я всегда думала о себе… но так, будто речь шла не про человека, а про длинный и муторный список недостатков.

Надо бы наконец-то похудеть.
Надо бы перестать есть после шести.
Надо бы купить нормальную куртку, а не эту… домашнюю палатку.
Надо бы научиться быть красивой.

Будто красота — это навык. Как печатать вслепую или терпеть людей по восемь часов в день.

Проблема в том, что я была… не из тех.

Не та, на которую оборачиваются.
Не та, которой улыбаются незнакомцы.
Не та, которую выбирают.

Я была “хорошая”.

Это слово — как приговор.
Хорошая девочка.
Хорошая сотрудница.
Хорошая подруга.

Только вот хороших обычно не целуют. Их ставят в пример.

Я подошла к витрине магазина и случайно поймала своё отражение.

Щёки красные от холода, глаза уставшие, шапка сидит так, будто она ненавидит меня лично. Пуховик обтягивает там, где не надо, и висит мешком там, где хотелось бы, чтобы он исчез.

Я посмотрела на себя и вдруг подумала:

Если я сейчас пропаду… кто вообще это заметит?

И вот тут, вселенная, видимо, решила:
“О, вызов принят”.

Я сделала шаг — и поскользнулась.

Просто… поехала.

Нога предательски уехала вперёд, руки разлетелись в стороны, сумка дёрнулась, телефон вылетел из пухлых, коротких пальцев.

Я даже успела увидеть его в воздухе.
Он летел красиво. Почти грациозно.
В отличие от меня.

В голове мелькнуло:

Ну всё. Сейчас будет эпичное падение века. Адэлия Купер, десять из десяти, специальный приз за неистовый позор.

Я попыталась удержаться, но лёд был настойчив.
Он явно хотел завершить начатое.

И я упала.

Сильно. Глухо. Без права на повтор.

Удар головой был таким, что мир на секунду стал белым. Не “тоннельным светом”, а просто тупо — белым. Как экран, который завис и больше не хочет работать.

Я лежала на холодном снегу и пыталась вдохнуть.

Но увы, мои попытки это сделать были тщетны.

Как будто лёгкие вдруг забыли, что это вообще их обязанность.

Звук города отдалился. Уши внезапно заложило. Люди стали какими-то размытыми. Я слышала голоса — приглушённые, будто находилась глубоко под водой.

Кто-то сказал:

— Ой…

Другой произнес:

— Она живая?

И это было самое обидное.

Не “держись”, не “помогите”, не “скорую!”.
А просто… она живая?

Как будто я была вещью, которую случайно уронили.

Я моргнула, и небо качнулось.

Голова гудела.

Я хотела подняться… но тело совершенно меня не слушалось.
Я хотела хотя бы пошевелить пальцами… и не смогла.

Вот тут стало страшно.

По-настоящему.

Страх был не киношный, не красивый. Он был грязный, липкий, взрослый.

Я же не могу умереть вот так нелепо!

Не в платье.
Не в объятиях любимого мужчины.
Не хотя бы с мыслью, что меня кто-то ждал.

А на пути в офис.

В семь сорок утра.

С телефончиком на снегу и лицом, которое никто не будет помнить.

И самое ужасное — я вдруг отчётливо поняла, что у меня в голове нет “главного воспоминания”.
Нет момента, который можно унести с собой как оправдание, что жизнь была прожита не впустую.

Не было первого поцелуя, который хотелось бы вспоминать.
Не было человека, который называл бы меня “моя”.

Была работа.
Была усталость.
Были вечера, когда я ела сладкое и смотрела сериалы, чтобы не думать. Не думать о своей скучной и серой жизни.

Я хотела заплакать, но слёзы не шли.
Сил не было даже на это.

И тогда, в последнюю секунду, я вдруг подумала — тихо, почти смешно:

Господи, ну хоть бы в следующий раз, в следующей жизни я была красивой, желанной и нужной…

Очень вовремя, да, Адэлия.

Тьма накрыла меня мягко.
Как плотное и темное одеяло.

И всё исчезло.

Я вдохнула.
Резко. Судорожно.
Как будто кто-то выдернул меня из глубины мрака и швырнул обратно в тело.
Воздух был… другим.

Не холодный. Не городской. Он уже же не пах выхлопами, нагретым асфальтом и пылью, которая будто намеренно оставалась, назойливо скрипя между зубами. Не было запаха сожженного моторного масла и прогретого топлива.
Воздух пах влажной землёй, свежей зеленью и чем-то сладковатым, как весна.

Я распахнула глаза.
И первое, что увидела — деревья.

Высокие. Тёмные.
С ветвями, которые переплетались над головой, как пальцы гигантов.

Свет пробивался сквозь темно-зеленые листья золотыми пятнами, и этот свет был таким тёплым, что мне на секунду стало даже хорошо.

Пока я вдруг не вспомнила.
Я же… умерла.

Я резко села — и чуть не задохнулась от собственного сердцебиения.

Оно колотилось так, будто пыталось выбить мне ребра изнутри.

Я опустила взгляд на руки.
И зависла.