Между выстрелом и поцелуем

Глава 1

В окно вагона впивалась осень. Не золотая, не бархатная — гнилая. Подмосковье проплывало за стеклом месивом из грязи, щебня и пожухлой травы, будто кто-то раскидал по обочинам потроха ушедшего лета. Дождь стучал по стеклу нервно, отрывисто — точь-в‑точь как пульс у виска, когда понимаешь, что сейчас сорвёшься. Или уже сорвался.

Я ненавидела каждый сантиметр этого пути. Ненавидела всей дрожью в коленях, всей горечью под языком, каждой клеткой, которая вопила: «Развернись! Сбеги!». Но поезд нёс меня вперёд с тупой, железной неотвратимостью. Назад, в Нижний. В ад, который когда-то чудом удалось покинуть.

В кармане пальто ёкнуло и завибрировало. Сергей. Знакомый, въевшийся в кожу номер. Я сунула руку глубже, будто могла задавить эту вибрацию ладонью. Задавить его.

“Лера. Давай поговорим”

“Я всё объясню. Это не то, что ты подумала”

“Ты ведёшь себя как истеричка. Взрослей”

Истеричка. Слово ударило по нервам, точное и ядовитое. Да, именно так он всё и видел. Его холодная, расчётливая логика против моих «неконтролируемых эмоций». Два года в его постели, два года его улыбок, его «ты у меня самая особенная», растворились в одной фразе в дверном проёме: «Ты слишком много требуешь. Воздуха не хватает. Давай паузу».

Пауза. Красивое слово для трусости.

Я вырубила телефон, швырнула его в сумку. За окном поплыли индустриальные кошмары — ржавые каркасы цехов, скелеты вышек, пустыри, заваленные мусором. Москва с её иллюзиями осталась далеко. А впереди — только родное, до боли знакомое болото.

Нижний. Город-призрак. Город-шрам в моей памяти.

Я запрокинула голову на сиденье, закрыла веки. И они тут же всплыли — не воспоминания, а призраки. Голос матери, режущий стеклом: «Вечно ты всё ломаешь! Руки-крюки!». Запах отца — дешёвый одеколон и чужая женская туалетная вода. И брат… Его плоское, злое лицо, когда он сломал мой плеер: «Что, принцесса? Заплачешь? Побежишь жаловаться?».

В груди закипела старая, червивая ярость. Нет. Я не скучала. Я боялась. Боялась, что этот город, как трясина, засосёт обратно и не выплюнет.

Но выбор? Какой, к чёрту, выбор? Кошелёк пуст. Работа потеряна после того, как в офисе я увидела его с новой практиканткой у кофемашины — смеющейся, касающейся его руки. Квартиру в Москве не потянуть. А тут — сообщение от подруги, звучащее как насмешка судьбы: «Уезжаю. Ключ под ковриком. Бесплатно, но не води мужиков».

Бесплатный сыр. Мышеловка. А я — загнанная крыса, которой некуда больше бежать.

Торможение врезало меня в сиденье. Вокзал. Тот самый, вонючий дешёвым пивом, тоской и по́том. Сердце заколотилось в рёбра, как пойманная птица. Я вцепилась в ремень сумки, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

«Всего на пару месяцев, — проговорила я про себя, выходя на перрон. — Перезимовать. Собраться. И снова бежать».

Ветер ударил в лицо — резкий, с Волги, несущий запах рыбы, мазута и промозглой осени. Он пролез под пальто, под юбку, обнял голые колени ледяными пальцами.

— Девочка, подбросить? — Сиплый голос рядом. Мужик в куртке с оторванной молнией. Взгляд — липкий, медленный, ползущий от ботинок вверх.

— Автозавод. На Лоскутова, — бросила я, не глядя, и двинулась к первой в ряду машине, потрёпанной «Десятке».

Дорога молчанием не обернулась.

— На родину, значит, — хрипел водитель, сверля меня в зеркале заднего вида. — От мужа сбежала? Иль денег подзаработать?

Его взгляд был физическим касанием. Мерзким. Знакомым. Таким же, каким бывал взгляд дружка брата, когда он «случайно» заходил ко мне в комнату.

Я сжалась, уставившись в окно. Всё те же серые коробки, те же грязные дворы, те же облупленные подъезды с разбитыми фонарями. Ничего не изменилось. Или изменилось только я — стала мягче, уязвимее, без московского панциря из наглости и дорогого парфюма.

— Вон и ваш дом, красавица, — он затормозил у пятиэтажки, цвета запёкшейся крови. — Поднести чемодан?

— Не надо, — выдохнула я, почти выпрыгнув из машины, суя ему в окошко купюры.

Он что‑то крикнул вдогонку, но я уже не слышала. Запах ударил в нос — затхлость, плесень, кошачья вонь и ещё что‑то… сладковато-гнилостное, как испорченные фрукты. Родной аромат.

Лифт, конечно, не работал. Я потащила чемодан вверх по лестнице, где на стенах цвели похабные надписи, а под ногами хрустел битый стеклянный бисер от бутылок. Пятый этаж. Дверь с облупившейся краской.

Ключ повернулся со скрипом, будто нехотя впуская меня. Я толкнула дверь, и та открылась с тихим скрипом.

Маленькая прихожая, узкий коридор, кухня с окном на двор…

Хотите увеличить член без операции? Перейдите по ссылке на сомнительном сайте.

Хотите поднять денег без вложений? Доверьтесь мошенникам.

Хотите увидеть полную дуру, которая вернулась в родной ад?

Далеко ходить не надо. Это я.

Глава 2

Дверь в детство была такого же грязно-зелёного цвета, как будто её выкрасили заплесневевшей тоской. Краска слезала пузырями, обнажая шпаклёвку старых ран. Я стояла перед ней, сжимая в ладони ключ — тот самый, детский, с фигуркой зайца.

Чёрный день настал. И я была его главным действующим лицом.

Три раза я ударила костяшками пальцев по древесине. Звук был глухим, похожим на стук в крышку гроба. Из‑за двери — шарканье тапочек, приглушённое бормотание. Потом щелчок цепи. В щели, шириной с лезвие ножа, показался глаз. Не просто глаз — влажный, мутный, с лопнувшим капилляром.

— Кто? — голос матери, протёртый папиросами и обидой до хрипоты.

— Я. Лера.

Тишина. Длинная, тягучая. Потом — лязг нескольких замков. Дверь отъехала, впустив меня в пасть знакомого ада.

Запах ударил в нос первой волной — невыветренный дым «Беломора», прогорклое подсолнечное масло, кислое молоко и под всем этим — сладковатый, тошнотворный дух немытого тела и старой безнадёги.

Прихожая. Та же треснувшая вешалка, те же пальто‑призраки, висящие с позапрошлой зимы. На стене — семейная фотогафия в пластиковой рамке: улыбки, склеенные в фотошопе, глаза, в которые уже тогда никто не смотрел друг на друга.

Мать стояла, скрестив руки на живот — не для объятий, а как баррикаду. Лицо её обвисло, пожелтело, как старая газета. В глазах — не радость, не удивление. Подозрение. Чистое, неразбавленное.

— Чего приперлась? — спросила она, минуя все ритуалы приветствия. — Денег просить? Или москвичка наша решила почтить своим визитом неугодных?

Я заставила уголки губ дрогнуть в подобии улыбки.

— Просто зашла. Проведать.

— Проведать, — она повторила, будто пробуя на вкус ложь. — Ну, раз пришла — раздевайся. Только на ковёр не капай, я его недавно чистила.

Сняла пальто. Под ним — простенькое платье, но здесь, в этой полутьме, оно выглядело вызывающе дорогим. Я чувствовала, как её взгляд сканирует ткань, оценивает сапоги, задерживается на сумке. Взгляд вора или таможенника.

Из гостиной донёсся грохот, сдавленное ругательство, потом тяжёлые шаги. В проёме вырос Игорь.

Он расплылся. Не повзрослел — расплылся, как испорченное тесто. Широкая, бесформенная грудь в застиранной футболке, тяжёлые руки, покрытые татуировками‑самоделками. Но главное — глаза. Отцовские. Пустые, жадные, как у щуки в мутной воде.

— Ну, кого принесло? — хрипло процедил он, облизывая губы. Взгляд прополз по мне сверху вниз, медленно, нагло, задерживаясь на груди, на бёдрах. — О, сестрёнка… Вылиняла что‑то. Москва не пошла в цвет?

— Игорь, — беззвучно прошептала мать, но это не было запретом. Это было ритуальным вступлением.

— Что «Игорь»? Я правду говорю. — Он сделал шаг ближе. От него пахло потом, пивом и злобой, заставив меня поморщиться. — Думаешь, раз в столице пожила, так теперь свысока? Наша кровь из тебя не вывелась, принцесса. Та же грязь, что и в нас.

Я впилась ногтями в ладонь, пока боль не прояснила сознание.

Не реагировать. Не давать им пищу.

— Чай будешь? — мать бросила через плечо, уже направляясь на кухню. — Пакетики есть с бергамотом. И печенье, вчерашнее.

Я прошла в гостиную, стараясь не задевать брата.

Комната была законсервированным позором. Тот же диван с протёртыми до трухи подлокотниками, тот же ковёр с жутким оранжевым орнаментом, на котором в детстве я пыталась разглядеть лица, чтобы не сойти с ума от одиночества. Телевизор, бубнящий какую‑то игру. Пустые бутылки под столом.

Разговор — если это можно было так назвать — был пыткой. Мать задавала вопросы, но не слушала ответов. Её интересовали цифры: сколько стоит аренда, какая у меня была зарплата, во что обошлось это платье. Каждый мой ответ отзывался в её глазах вспышкой зависти, быстро гасимой презрением.

— Ну, понятно, — говорила она, затягиваясь очередной сигаретой. — Разбогатела. Теперь, значит, к нищим родственничкам снизошла.

Игорь молча пил пиво, не сводя с меня глаз. Его молчание было страшнее любых слов. Оно висело в воздухе, липкое и угрожающее.

Через сорок минут моё терпение лопнуло. Нервы звенели, как натянутая струна.

— Ладно, мне пора, — поднялась я, ощущая, как подкашиваются колени. — Дела.

Потянулась за сумкой, стоявшей у ножки дивана. И замерла.

Молния. Она была расстёгнута. Не до конца, всего на пару сантиметров, но я помнила с абсолютной, ледяной ясностью — уходя, я застегнула её намертво. До упора. Привычка, выработанная в московском метро.

Внутри всё обрушилось. Тишина. Только кровь гудела в ушах.

— Мою сумку… — голос сорвался, стал чужим. — Кто‑то открывал мою сумку.

Мать замерла с чашкой в руке. Игорь медленно, с театральным вздохом, поставил бутылку.

— О, началось, — протянул он. — У москвички воруют. Сразу видно — шишка. Криминал на районе.

— Я не это сказала, — выдавила я, уже расстёгивая молнию дрожащими пальцами. — Я спросила: кто открывал?

Руки шарили внутри. Кошелёк — на месте. Телефон — на месте. А вот маленькая бархатная коробочка… та самая, в которой лежала тонкая, как паутинка, золотая цепочка с бирюзовым кулоном — последний подарок Сергея, единственное тёплое воспоминание из прошлого — её не было.