Между Западом и Востоком. Дорога на край света

La ragazza di nome Marco

"Не раз, волнуясь и робея, она уходила ночью на морской берег, где, выждав рассвет, совершенно серьезно высматривала корабль с Алыми Парусами. Эти минуты были для нее счастьем; нам трудно так уйти в сказку, ей — было не менее трудно выйти из ее власти и обаяния"

А. Грин «Алые паруса»

О Венеция, невеста моря, жемчужина Адриатики!

Ты кажешься городом не земным, но волшебным – голубым, золотым, бирюзовым и розовым, встающей из вод сказкой. Serenissima – Светлейшая, ты отчизна морякам и торговцам.

Город дворцов и храмов, рынков и таверен, ослепительного солнца и бархатной ночи, наполненный песнями лодочников, ароматом моря и шумом волн, где бродят закутанные в плащи кавалеры и скрывающие лица под масками дамы, а преступники скрываются в молчаливых водах каналов, где роскошь и нищета, святость и греховность, веселье и мрачность слились воедино…

Девочка лет шести – смешливая и одновременно печальная, непоседливая, но и мечтательная, с ребяческими грёзами о заморских странах, но прежде – о возвращении отца, которого она никогда не видела, каждый день, едва брезжил рассвет, убегала ждать на пристань.

Жадно слушая рассказы мореплавателей, она попадала в чарующий плен вымысла, часто преобладающего в этих байках над правдой, однако когда история заканчивалась, неизменно спрашивала:

- Не встречали ли вы Никколо Поло и его брата Маттео? Они отбыли из Венеции ещё до моего рождения и, наверное, скоро должны вернуться!

- Нет, о таких не слышал, - вздыхал моряк, - По правде сказать, мы не очень-то разгуливали по чужим землям да городам! Мы ведь по морю ходим, не по земле!

И снова лились удивительные истории о морских чудовищах и русалках, о людях с песьими головами и птице Рухх, которая могла в своих когтях унести целого слона, о золотых реках с самоцветными берегами…

Под вечер, утомленная диковинными рассказами, играми на набережной и ожиданием, она возвращалась домой.

В один из таких вечеров ясное небо её жизни омрачилось чёрными тучами горя.

- Хороша же дочка! – возмутилась почтенная Фьора, встретив юную Поло на пороге дома, - Мать вот-вот встретится с божьими ангелами на небесах, а её бес носит по всему городу, и дела-то никакого нет до того, что у нас здесь творится! Ну, иди живо, она тебя ещё с полудня ждёт…

Мать лежала на белых как мрамор простынях, сама бледная, точно изваяние, утопая в пуховой подушке, по которой разметались её длинные косы цвета бронзового золота. Измученное от болезни лицо казалось прозрачным, как лепесток белого цветка, под светло-синими глазами залегли глубокие тени.

- Что ты кричишь на ребенка, Фьора? – едва слышно проговорила она, с трудом приподнимаясь на кровати, - Разве девочка виновата, что её здоровье куда крепче моего? Ступай, ты не нужна сейчас. Марколина… Марко! – она улыбнулась вопреки боли, протягивая тонкие руки к дочери, - Моя морская жемчужинка, моя маленькая вольнолюбивая чайка, подвластная одним лишь ветру да волнам…

- Carina madre, mi dispiace se ti ho ferito, - проговорила девчушка необычно тихим, срывающимся голосом.

Она чувствовала себя виноватой, будто именно её беспечность и непослушание были причиной недугов матери.

Опустившись на колени, встала возле постели и посмотрела в медленно угасающие глаза – такие же ясные и синие, как у неё самой, нежно провела дрожащей рукой по золотистым косам и бледным щекам, и вдруг, вскрикнув словно от сильной боли, прижалась к исхудавшей груди, с испугом заметив, что биение родного сердца становиться всё слабее. Привыкшая быть бойкой и дерзкой, маленькая венецианка долго противилась слезам, которые наполнили её глаза, но всё-таки почувствовала, как два обжигающих ручейка заструились по лицу.

- Пожалуйста, матушка… Не умирай! – прошептала она, ощущая, что и её сердце грозит разорваться, - Я буду послушной, буду делать всё, как говоришь ты и тётушка Фьора, только не умирай!

- Ах, ну при чём же тут ты, мой уносимый дальними морями кораблик? Ты самая хорошая девочка во всем нашем городе, и другие матери должны только мечтать о такой дочке! Ты обязательно вырастешь в достойного и даже прославленного человека. Да… Марко Отважная, бесстрашная путешественница!

Боже, как много в тебе от твоего отца… Та же одержимая странствиями душа, тот же нрав! Всё тебе дома не сидится, прямо как моему Никколо…

Вот бы он был сейчас с нами! Такой высокий, сильный – он бы поднял тебя, как пушинку! Твой отец – мужественный человек, piccola! Он не побоялся отправиться в дальнюю, опасную дорогу, чтобы повидать новые земли… Ты будешь такой же!

Нет-нет, не нужно плакать. Не нужно плакать, моя жемчужинка! Рано или поздно это случается со всеми людьми. Бог призывает людские души к себе, на небо, и ради этого они покидают земной мир…

- Пусть лучше Dio сделает так, чтобы ты была здорова! – не унималась девочка, покрывая бледные руки матери горячими поцелуями и проливая на них горькие слёзы.

- Господу виднее, как поступить, милая… Если он зовет меня к себе, значит, так нужно. У меня кое-что для тебя есть… - сделав огромное усилие, несчастная женщина достала из-под подушки сложенное в несколько раз письмо и протянула его дочери, - Возьми! Это одно из его к нам. Обязательно прочти его! Это самая ценная вещь из всех, что у меня были… Храни это письмо, carina, и тогда…мой Никколо вернется…и вы отправитесь в те страны, о которых ты так мечтаешь… а теперь…прощай, дитя моё…

Мать опустилась на подушку, лицо её покрылось ледяной испариной, она испустила последний вздох, резанувший сердце острее, чем заточенный кинжал, и жизнь её оборвалась подобно тонкой нити.

С минуту девочка молчала, застыв от ужаса и горечи, а затем с криком упала на мертвое тело, захлебываясь в слезах. - Mamma… madre… Non dovevano andare così le cose! – то и дело восклицала она.

Сладкая соль Адриатики

Золотая голубятня у воды,

Ласковой и млеюще-зеленой;

Заметает ветерок соленый

Черных лодок узкие следы.

Сколько нежных, странных лиц в толпе.

В каждой лавке яркие игрушки:

С книгой лев на вышитой подушке,

С книгой лев на мраморном столбе.

Как на древнем, выцветшем холсте,

Стынет небо тускло-голубое…

Но не тесно в этой тесноте

И не душно в сырости и зное.

А. Ахматова

Во всех городах, тесно связанных с морем, жизнь подобна прибою с его постоянным танцем волн; особенно же это касается тех городов, которые не просто находятся поблизости от моря, но пронизаны его сущностью словно бы переливающимися синими нитями.

Стоит ли удивляться, что бунтарский дух, не дававший покоя юному сердцу, вышел не иначе как из водных глубин!

Горящие мягким розоватым светом, точно огромные перламутровые раковины, старинные palazzo, окутанные кокетливой вуалью тумана; приглушенное воркование голубей, чьи веселые стайки оттесняли к воде воспаряющую к самому солнцу Basilica; покрытые слезами, как бы заплаканные от влажности стены; залитый лунным светом Дворцовый канал; мосты, сложенные из камня, но представлявшиеся сотканными из мерцающего чародейного воздуха; летучие тени гондол, чье стремительное скольжение неизменно сопровождалось заливистыми песнями; искушающий шёпот волн… Где уж тут думать о чёрной земле!

Может быть, именно поэтому жители Обрученной с морем никогда не отличались ни суровостью, ни строгими нравами, ни постной сдержанностью, не были ворчунами или ханжами.

Конечно, они любили богатство, умели всюду извлечь для себя выгоду, но в целом были народом, если это выражение подходяще, легким – большие гуляки, любители всяческого рода авантюр, болтливые, веселые, порывистые, страстные, они позволяли себе неслыханные по тем временам дерзости: к примеру, в брачных союзах многие обходились без церковного благословения, и потому смело сходились и так же – разрывали узы, в азартных играх дошли до того, что правительству пришлось издать особый указ, запрещавший играть в соборном портике и около Palazzo Ducale, а речь их была порою горько-солона, как морская вода, потому что сыновья и дочери Светлейшей Республики слыли такими охотниками до сквернословия, что на них даже жаловались поэты.

Одним из таких ярких характеров была наша la ragazza di nomo Marco, как шутливо звали её горожане, нарочно забавляясь игрою слов – девочка с именем юноши, ведь других обращений она не любила. Из всех уст звучало лишь это имя, за исключением разве что почтенной Фьоры: тётушке было совсем не по душе, что её племянницу все называют как мальчишку, и она именовала её и Линеттой, и Маркиной, и Линуччей, хотя упрямая девчонка делала вид, что не слышит обращенных к ней слов до тех пор, пока тётя не переступала через себя и не шла по той же тропе, что и все остальные.

Вольнолюбивая наследница рода Поло с трудом сдерживалась, чтобы во время ученья не зевнуть – так не вязались пыльная латинская грамматика, библейские истории и греческие мудрецы с её живым и пылким нравом, схожим с водой, которой всегда необходимо бежать куда-то, шуметь, бурлить, волноваться, плескать, играть и штормить. Вырвавшись, наконец, из своего плена, она мчалась к докам глядеть, как будут осматривать и чинить корабли, и нередко оставалась там до самой темноты.

Бывало, что в час послеобеденного отдыха Фьора сидит у окна, занятая шитьем, и вдруг с улицы заслышит такой крик, топот и гам – хоть святых выноси! – а это приближается к ним толпа не меньше двух дюжин человек: здесь и старики со старухами, и зрелые мужчины и женщины, и молодые парни и девушки, и совсем ещё ребятишки.

- Cosa sta succedendo? – всплескивает она руками, пораженная и не на шутку испуганная.

- Не иначе как нашу donzella притащили, - хохочут бойкие юные служанки.

Двери с грохотом распахиваются и всё это полчище вторгается в дом. И точно, её ведут! Но gesù, в каком же виде…

Босоногую, измаранную до угольного цвета, точно самый настоящий бесёнок, всю в водорослях, песке и рыбьей чешуе, в разорванной одежде, с растрепавшимися волосами, промокшую до нитки и вдобавок с разбитым носом, так что струйка крови бежит по лицу.

Услышав, в чем причина столь живописного облика, добрая Фьора едва не лишается чувств – как, маленькая представительница уважаемого сословия не только водит дружбу с портовыми мальчишками, но ещё и подралась нынче с кем-то из них!

Тётушка тут же кинется отмывать её, переодевать в чистое, причесывать, и когда священнодействие закончено, Марколина каких-нибудь коротких два или три часа ходит такая опрятная, такая благовоспитанная, что любо-дорого взглянуть, но под вечер, а то и утром снова тащат её в таком же неузнаваемом виде; а то случается, приедет на гондоле или привезут на bragozi рыболовы – спящую беспробудным сном среди сетей, как русалку.

Почтенная женщина готова плакать, а беспутницы-служанки знай надрываются от смеха:

- È una ragazza coraggiosa!

- Santo cielo, да что же это делается-то?! – причитает Фьора, - Ни единого дня не проходит, чтобы не принесла домой царапину через всю щёку, ссадины на обоих коленах, содранные локти или, хуже того, синяки по всему телу, а вчера и нос разбила…

- Разве бывает такой ребенок, чтобы ни разу не расшиб нос себе или другому! – смеются простодушные девушки.

Марколина, случись ей послушать тёткины жалобы, только отмахивается: