Меня не было. И тебя не будет..

Начало

Я возвращалась из города в свою глухую деревушку совсем подавленная.

Это был мой последний шанс сбежать из этого вымирающего места — и я его провалила. Собеседование в небольшой издательской компании, куда я так хотела попасть младшим редактором (нужно же было применить мои бесконечные онлайн-курсы по копирайтингу и корректуре!), закончилось полным фиаско. Я так мечтала о запахе типографской краски и стопках рукописей, что на деле, увидев строгое лицо HR-менеджера, забыла все, чему училась. Даже правила орфографии. Мой язык заплетался, я путала термины, а на вопрос «Почему именно мы?» выдавила из себя что-то невнятное про «тишину и сосредоточенность». Они вежливо, с ледяной улыбкой, сказали «мы вам перезвоним», но их взгляд кричал: «Девушка, вам бы в деревне яблоки собирать, а не в издательствах работать».

Я перебирала в голове все отказы. Контент-менеджер в стартапе («Опыта маловато»). Помощник в антикварном магазине («Вы не разбираетесь в предметах»). Даже бариста в сетевой кофейне («У вас нет нужного темпа»). Словно невидимая рука мягко, но настойчиво возвращала меня обратно. Туда, куда я принадлежу.

А принадлежу я, выходит, сюда. В свою избу на краю деревни, где следующие полгода мне придется снова копить на съемную конуру в городе. Значит, нужно подрабатывать. Мои онлайн-курсы здесь ценятся чуть больше, чем школьные грамоты. Я беру ту работу, от которой городские давно бы отвернулись с усмешкой: набор текста и оформление документов. От руки исписанные заявления в соцзащиту, сканы справок, бесконечные таблицы для отчетов по мелкому хозяйству. Сижу у людей дома, пью слишком сладкий чай и чувствую на себе их тяжелые, оценивающие взгляды. «Умная ты у нас», — говорят они, и в их голосе я слышу не похвалу, а отстраненное любопытство, как к редкому, но бесполезному зверьку.

Это унизительно. Это топтание на месте. И главное — это держит меня на виду. Все знают, чем я занята. Все могут прийти ко мне «по делу» и заодно посмотреть, чем я дышу, что у меня на столе, не появилось ли в моих глазах того самого неправильного огня — желания снова уехать.

Автобус выплюнул меня на обочину у покосившегося указателя с названием деревни, будто поспешил избавиться от неудачливого груза. Последние два километра я тащилась пешком, волоча за собой чемодан с треснувшим колесом — такой же разбитый, как и мои надежды. Сумка с ноутбуком, моим главным орудием труда и побега, невыносимо тянула плечо. Дорога, знакомая до каждой выбоины, казалась чужой и враждебной. Лес по краям стоял неестественно тихий, будто затаился, наблюдая.

И вот он — мой фамильный ковчег, мое наследство и моя тюрьма. Изба, которую оставила мне бабушка. Не дом — именно изба, с резными, почерневшими от времени наличниками, которые теперь напоминали обнажившиеся кости. Крыша над сенями просела еще сильнее. Я остановилась у калитки, и на меня пахнуло тем самым запахом — сырой земли, старого дерева и неподвижности.

Ключ скрипнул в замке с протестующим звуком. Дверь открылась неохотно, будто дом не ждал меня так скоро. И первое, что ударило по чувствам, — тишина. Не городской гул, а густая, плотная, пропитанная пылью тишина заброшенного пространства.

Я бросила чемодан в дверях и устала прошла внутрь дома. В луче слабого октябрьского солнца, пробивавшегося сквозь запыленное стекло, миллионы пылинок кружили в каком-то безумном, лишенном смысла танце. На полу — череда застывших следов моей же обуви, оставленных три недели назад, когда я в последний раз, полная надежд, уезжала в город. Казалось, дом замер в тот самый момент и только теперь, с моим возвращением, нехотя начал оживать.

Я провела пальцем по столу, оставив четкую полосу. Мне предстояло убираться. Мыть полы, вытирать пыль, выметать паутину из углов, растапливать печь, чтобы выгнать эту могильную сырость. Мысль об этом физическом, бессмысленном труде после интеллектуального поражения в городе вызывала тошнотворную усталость. Это был ритуал подчинения. Признание, что я вернулась надолго. Что все мои курсы, мои попытки что-то изменить, разбились о реальность этой пыли, этого холода и этих стен.

Стоя посреди комнаты, в своем городском пальто, которое здесь выглядело нелепым и чужеродным, я чувствовала, как стены тихо смыкаются вокруг. Дом бабушки принял меня назад. И теперь мне нужно было наводить в нем порядок — тот самый порядок, от которого я так отчаянно хотела сбежать. В этой уборке будет что-то от саморазрушения — сметать следы своих же надежд, выносить мусор несбывшихся планов.

Я тяжело вздохнула, повесила сумку на гвоздь у двери и пошла в подсобку за ведром и тряпкой. Первым делом — печь. Потом — пыль. Потом… Потом я открою ноутбук и снова буду рассылать резюме в пустоту. А пока — только пыль. И тишина.

Именно тогда, отодвигая стул, чтобы подмести под ним, я услышала глухой стук. Будто что-то упало внутри старого бабушкиного шкафа. С идиотским замиранием сердца я потянула на себя фигурную ручку дверцы. И увидела его. Он лежал поверх стопки старых книг, оставленных мне в наследство от бабушки. Гладкий, новый, темно-красный блокнот в твердом переплете. Такой, какие я любила покупать в городских книжных, но никогда не покупала здесь. Я потянулась, взяла его в руки. Обложка была холодной. А когда открыла, внутри, на первой же странице, аккуратным, до жути знакомым почерком — моим почерком — была выведена дата сегодняшнего числа и строчки, от которых кровь отхлынула от лица:

«11 октября. Вернулась из города. Полный провал. Баба Нюра зашла вечером, принесла ту банку яблочного сока — ту, что с винтовой крышкой и пятном от варенья. Сидела два часа, качала головой и жалела, что я “не устроилась”. Говорила, что судьба моя здесь. Еле дождалась, когда она уйдет. Открыла ту банку. На дне был осадок — как мелкий серый песок. Выпила, потому что неудобно было вылить. Ночью скрутило живот. Снилось, что лежу в постели и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Сначала онемели пальцы на ногах — будто их густо обмазали холодной смолой. Потом одеяло стало невыносимо тяжелым. Я посмотрела вниз и увидела: кожа на ступнях потемнела, потрескалась, как кора. Из-под пяток выползли первые белые, слепые корешки, тонкие как нитки. Они впились в ткань простыни, порвали ее, нашли щели в старых половицах и потянулись вглубь — жадно, с тихим влажным шелестом. Больно не было. Было только чувство чудовищного, необратимого срастания. Я пыталась крикнуть, но мое горло было уже стволом. Проснулась от собственного хрипа, вся в холодном поту, и еще минуту чувствовала, как пол под кроватью неровно дышит.»

Баба Нюра и встреча с неизвестным

Пальцы дрожали. Прежде чем я успела что-то осмыслить я схватила телефон и сделала несколько фото: разворот тетради с роковой записью, обложка, общий план шкафа.

Шаги за дверью замерли, послышался тихий стук. Негромкий, но настойчивый. Я судорожно сунула дневник под подушку на кровати, будто это краденое, и бросилась открывать.

—Кто там?

—Мила, это я, Нюра. Слышала, ты вернулась. Открывай-ка, ноги болят, стоять долго не могу.

Голос был привычно-воркующим, с медленной деревенской растяжкой. Я отдернула задвижку. На пороге, освещенная желтым светом из прихожей, стояла она. Баба Нюра. В одной руке — сетка-авоська. В другой… в другой — стеклянная литровая банка с мутноватым яблочным соком. На крышке красовалось бурое пятно, точь-в-точь как в описании.

Ледяной комок подкатил к горлу. Шутка. Должно быть, это чья-то дурацкая, больная шутка. Ребята. Катя, Коля, Никита с Андреем. Они знали, что я сегодня вернусь. Они могли подговорить бабу Нюру, старую любительницу посплетничать и посочувствовать, сыграть свою роль. Они знали про мою паранойю, про мои страхи. Да, это единственное логичное объяснение. Жестокий, но все же понятный розыгрыш того, кто свалился с городской вершины.

—Заходите, баба Нюра, — выдавила я, отступая вглубь комнаты.

Она вошла, деловито оглядела грязные полы и пыльный стол, цокнула языком.

—Ох, запустело тут без тебя.

Она устроилась на краю дивана, поставив авоську и ту самую банку на пол рядом с ногами. Сетка глухо звякнула — там, видимо, были еще банки.

—Ну что, дочка? Слышала, не пристроилась? — начала она, и ее голос стал медово-сочувствующим. — Горюшко наше. Все туда рвутся, а оно вон… Не судьба твоя, видно, по чужим углам мыкаться. Судьба твоя здесь, на земле. Корни твои тут.

Слово «корни» прозвучало как удар током. Я уставилась на банку.

—Сока принесла, своего, прошлогоднего, ох какой он густой, сладкий, — продолжала она, следуя невидимому, зачитанному мной сценарию. — Ты пей, силы набирайся. От тоски хорошо. На, открывай, не стесняйся.

Она протянула мне банку. Я взяла ее. Стекло было холодным. Если наклонить и посмотреть на свет, на дне действительно угадывался легкий, мутный осадок. Как мелкий песок. Или что-то другое.

—Спасибо, баба Нюра, — сказала я механически. — Я… я потом. Сейчас не хочется. Живот побаливает с дороги.

Старуха смотрела на меня долгим, проницательным взглядом. Ее глаза, маленькие и глубоко посаженные, казалось, видели не меня, а что-то позади меня. Или внутри.

—Ну как знаешь. Оставлю. Выпьешь на ночь — сон будет крепче. Забудется всякая городская муть.

Она просидела еще почти два часа. Говорила про соседей, про дела, про сплетни и размеренную, как тина, жизнь деревни. Каждое ее слово, каждая интонация подтверждали прописную истину: отсюда не сбежать. Я кивала, пыталась улыбаться, а сама чувствовала, как подушка на кровати, под которой лежала тетрадь, жжет мне бок.

Наконец она поднялась, кряхтя.

—Ну, я пойду. Ты ложись, отдыхай. Смотри, сок-то не забудь. На дне самое полезное оседает.

Я проводила ее, стояла и смотрела, как ее фигура растворяется в синих сумерках. Затем вернулась, заперла дверь на все замки. Банка стояла на столе.Я не стала ее открывать. Я отнесла в кладовку и поставила на полку. Пусть стоит.

Но ложиться спать после прочитанного было невыносимо. Я долго ворочалась, прислушиваясь к каждому скрипу. Казалось, из-под пола доносится тот самый влажный, шелестящий звук. Наконец, уставшая до одури, я провалилась в тяжелый, липкий сон. Я с ужасом наблюдала, как кожа темнеет, твердеет, как из-под пяток выползают те самые белые, слепые нити-корешки. Они впивались в матрац, тянулись вниз. Но в этот раз, скосив глаза к двери в прихожую, я увидела тень. Человеческую тень, падавшую из щели приоткрытой двери. В ее руке было что-то прямоугольное, похожее на книгу. На дневник. Тень не двигалась, просто стояла и наблюдала, как я превращаюсь в часть этого дома, этой земли.

Я проснулась с хриплым всхлипом, вся в холодной испарине. Сердце колотилось.Я вскочила, отбросила подушку в сторону. Темно-красная обложка дневника лежала на смятой простыне. Я открыла ее дрожащими руками. За вчерашней записью, ровно под датой «12 октября», уже синели свежие, аккуратные строки моего почерка:

«Фотографии не сохранились. Баба Нюра все знала. Не пила сок, и правильно. Но тень у двери видела. Она начинает беспокоиться. Катя приедет после обеда. НЕ ГОВОРИ С НЕЙ О ДНЕВНИКЕ. Это важно.»

Я рванула к телефону. Нужно было проверить доказательства. Убедиться, что я не сошла с ума.

Галерея. Я лихорадочно пролистала вниз, к вчерашним числам.

На месте вчерашних фото были пустые черные квадраты.

Я подняла глаза и посмотрела на дверь в прихожую. Она была плотно закрыта. Но на полу, у самого порога, на стареньком половике, темнела одна-единственная, крошечная, влажная капля. Как будто от грязного корня.