Мертвый театр

Глава 1. Гримерка

Пудра. Глаза распахнулись от запаха. Старого, сладкого, чуть прогорклого аромата театральной пудры. Ноздри раздулись и послышался вдох. Пыль? Не совсем. Пыльный бархат, увядшие розы и что-то неуловимо лекарственное, как в кабинете у врача. Еще отдаленный звук одеколона, которым, как казалось, мог пользоваться кто-то старый и далеко не бедный. Потолок был расписан ангелами. Изобразительными, карикатурными, с золотыми крыльями и пухлыми щеками, они гроздьями висели над головой, взирая с равнодушием существ, которым всё равно, кто и зачем тут лежит. Нина села рывком и комната поплыла. Маленькое, тесное, заваленное вещами помещение, которое она никогда не видела, грело духотой. На обитой красным плюшем кушетке лежали маски. Рядом с ними, в дырявой коробке, проглядывались очертания хлеба, яблок, грязной зелени и других явно бутафорских продуктов. Вешалка у двери — и на ней нечто невообразимое: слегка пожранное молью платье из тяжёлой парчи, с турнюром, кружевными воланами и корсетом, который явно требовал помощи второго лица и немалых усилий. Гримёрный столик, измазанные паутиной лампочки вокруг мутного зеркала и отражение. Отражение? Она встала. Ноги затекли и слушались плохо, словно неделю лежали в одном положении. Сделав шаг, Нина ухватилась за спинку стула и прищурилась. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина! Вроде те же серые глаза, тот же упрямый подбородок, собранные волосы и платье. Платье, которое ей совершенно не шло и выглядело нелепо, она видела впервые. И почему на запястье не было часов — никаких часов, хотя она чувствовала кожаный ремешок еще секунду назад. Что-то точно было не так. Нина поднесла руку к лицу, чтобы убрать выбившуюся прядь, и замерла. Рука была прозрачной. Совсем чуть-чуть, на просвет, виднелись контуры гримёрного столика. Вены, кости, кожа — всё при ней, но будто подёрнуто дымкой, как на старой фотографии. Зажмурилась. Досчитала до трёх. Открыла глаза. Рука стала обычной, как и всегда.

— А как было всегда? — она задала вопрос тишине, надеясь услышать собственный голос.

Голос прозвучал, однако эхо не вернулось. Слова попросту утонули в ватном воздухе, не встретив стен. Она обернулась. Гримёрная была маленькой, но дверь находилась шагах в пяти. Звук должен был отразиться. Нина сделала шаг к выходу. Потом ещё один. Тишина давила на уши так, что начала звенеть — тонко, высоко, почти за пределами слышимости. Она уже протянула руку к дверной ручке, как из коридора донёсся звук. Шаги.

Кто-то шёл медленно, тяжело, с остановками. Шаркал, останавливался, вздыхал и снова шёл. Нина замерла, как и рука, в сантиметре от латунной ручки. Шаги становились ближе. Теперь к ним прибавилось дыхание — хриплое, надсадное, с присвистом, как если бы воздух проходил через треснувшую маску. Она старалась не создавать образ, но он сам настойчиво пробирался в сознание.

Дверь была приоткрыта. Всего на палец, но этого было достаточно, чтобы увидеть часть коридора. Нина смотрела в эту щель и считала про себя. Раз. Два. Остановка. Три. Четыре. На счёт «пять» там появился глаз. Он был белый. Без зрачка, без радужки. Просто белый шар, влажно блестящий в полумраке коридора. Глаз не моргал и не двигался. Просто смотрел — так, как смотрит стена, как смотрит пустота. Нина не закричала. Она перестала дышать. Внутри него, в самой глубине молочной мути, шевельнулось что-то тёмное.

— Добро пожаловать, — произнёс голос.

Голос не шёл из коридора. Он звучал прямо в голове, скрёбся где-то за висками. От него хотелось убежать и добела вычистить черепную коробку. В нём не было злобы или угрозы. Только голодное ожидание.

— Хозяин ждёт вас на репетицию.

Глаз исчез. Шаги зашаркали дальше, хрип стих и вновь наступила тишина. Нина стояла, прижимая ладонь ко рту. Ей казалось, что если она сейчас пошевелится, то услышит трение собственных костей и кто-то обязательно ее поймает. Правая рука стала мокрой. От чего? От слёз? Пота? Она поднесла пальцы к глазам. Это была кровь. Метнувшись к зеркалу, Нина вцепилась в край столика и вновь вгляделась в отражение. Лицо было чистым. Ни царапины. Ни капли крови. Но зеркало... Она смотрела в него и не могла понять, что её тревожит. Все правильно. Или нет? Она, комната за спиной, маски на кушетке. Нет, что-то не так. Прошло несколько секунд, прежде чем ей стало ясно. В зеркале Нина стояла спиной к двери. В реальности же дверь была слева. Отражение не совпадало. Нина медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову налево — туда, где действительно была дверь. В зеркале её голова осталась смотреть прямо. Отражение растянула улыбка. Улыбка была её собственной, но глаза ­- чужими.

— Не советую кричать, — сказало оно её собственным ртом. — Здесь никто не услышит. К тому же, Грум не любит громких звуков. У него от них аппетит просыпается.

Отражение шагнуло вперёд — отделилось от стекла и вышло в комнату.

Теперь перед Ниной стояли двое. Она сама — растерянная, в нелепом платье и трясущимися от страха руками. И та, другая — в точно таком же одеянии, но с глазами живыми, чуть насмешливыми и уж больно внимательными.

— Кто ты? — выдохнула Нина.

— Я? — переспросило отражение. — Я - это ты, только через неделю, месяц или даже день, если, конечно, не научишься играть по правилам.

Оно наклонило голову, разглядывая девушку с любопытством.

— Ты смотришь, но не орёшь. Редкость в нашем захолустье.

— Где я?

— В Закулисье, милая. В мире между. В театре, где никогда не гаснет свет, потому что его некому выключить. И хозяин ждёт тебя на сцену. Скажу сразу, опоздания здесь не приветствуются.

— Я не пойду ни на какую сцену! — возмутилась Нина.

Отражение рассмеялось — тихо-тихо, практически ласково.

— Милая, здесь все так говорят, а потом надевают костюм, выходят к рампе и играют, — спокойный голос сменился криком. — Играют, пока не забудут, что они не актёры! Пока не забудут, что они вообще были!

Оно шагнуло ближе. Протянуло руку — прозрачную, какую Нина видела у себя пару минут назад. Сквозь пальцы виднелись почти потухшие лампочки.