Месть

Джон сидел в полной, совершенно кромешной темноте, и ни один, даже малюсенький лучик света не проникал сюда. Он спокойно мог поднести к своему лицу ладонь, но глаза бы ничего не увидели – только одну сплошную непроницаемую черноту.

Пространство, в котором ему приходилось ютиться, было крошечным, совершенно не рассчитанным на его габариты, и чтобы сюда поместиться, ему пришлось сложиться практически в три погибели. Прижатые к животу сложенные ноги коленями упирались ему в подбородок. Он их обхватил руками, чтобы ненароком одна из них, от усталости нахождения в неудобной позе, не съехала и не упёрлась в фанерную стенку. Хотя конструкция была собрана хорошо, однако никто не проверял её на то, какую нагрузку она может выдержать. Какого давления будет достаточно, чтобы её сместить. И если он случайно сдвинет стенку, то все его прикрытие, как и весь план, провалится. А этого ему совершенно не хотелось. Он три месяца ждал, планируя этот момент, и никаких проволочек быть не должно. У него был только один шанс, и упускать его он не собирался.

Слишком много было поставлено на карту. Если он раньше времени обнаружит себя, то его план полетит в тартарары. И в лучшем случае он просто не добьется своего, а в худшем его убьют или схватят. В последнем случае, если они смогут взять его живым, вероятно, будут пытки, издевательства и насмешки, а потом уже – после всех этих истязательств - долгожданная смерть. Но и в случае удачной реализации намеченного его также могла ждать смерть. Однако при этом у него был шанс довести дело до конца.

Поэтому он покрепче сцепил руки в замок и ждал своего часа.

Зажатый между его ног, тихо покоился «Томми-ган» с зарядом магазина на пятьдесят патронов. Его смертоносное дуло, словно пасть ядовитой гадюки, расположилось напротив его носа, так что Джон мог чувствовать пьянящий запах горелого пороха и оружейного масла.

Одного магазина «Томми» должно было хватить на всех. Но на всякий случай у него была запасная обойма, которая лежала возле его ног, и заряженный 1911 с дополнительными магазинами.

Все последние пули из магазина, сколько бы их не осталось, Джон надеялся, нет, даже мечтал пустить в тело Карло Фальконе. Ублюдка, который отобрал у него все. Он множество раз представлял в своем воображении, как склоняется над ним - раненым и истекающим кровью, смотрит ему в глаза, в которых читается лишь страх и мольба, к которым он будет нем и равнодушен. Внутри него клокочет только ярость и боль от потери, виновник которой, с кровавой пеной у рта, молит у него пощады. Он смеряет его холодным взглядом, по которому читается все, и Карло, понимая безвыходность своего положения, начинает сыпать в его адрес проклятиями - последнее, что он может сделать, чтобы побороть ужас неминуемого и хоть как-то вернуть своё лицо. И Джон нажимает на курок «Томми». Тело ублюдка начинает конвульсивно подпрыгивать под градом свинцовых пуль, выбрасывая из себя небольшие алые фонтанчики. Грудь разрывает, как от взрыва. Он перемещает ствол «Томми» выше, и пули раскалывают лицо покойника надвое, а затем и вообще превращают в кровавую неопознаваемую массу. И он успокаивается только тогда, когда от тела остаётся только кровавый фарш из костей, мышц и тканей, которые когда-то были дорогим костюмом.

Фальконе был бандитским главарем средней руки. Начиная с самых низов, он спустя время, благодаря амбициям, жадности, суровому норову и неплохому воображению, сколотил свою банду. Постепенно завоевывая авторитет среди уголовного мира, он расширил своё влияние и имел неплохой бизнес, который состоял, как и положено состоявшемуся «мафиози», из нелегальной части (наркотики, проституция, подпольные игорные дома и т. д.) и легальной части, которая в большей степени нужна была для отмывания денег.

Обычно после очередной подобной фантазии, вместо удовлетворения, Джон испытывал непреодолимое желание что-нибудь сломать, разнести в щепки, а из глотки рвался подобно животному рык, который он почти титаническими усилиями загонял вглубь себя. Тогда он наливал себе стакан виски и выпивал его одним залпом. Становилось чуть легче. Больше он не позволял себе пить, не переходя эту тонкую грань между расслаблением и опьянением, когда уже все сдерживаемые путы разума рвутся, и все накопленное внутри неизменно прорывается наружу. Тогда он точно мог натворить делов. А ему этого не нужно. Сейчас ему нужно было держать все в себе, в надежде на месть.

И теперь у него появился шанс. Он чувствовал возбуждение и напряжённо ждал, когда уже сможет не сдерживать всю ту клокочущую ярость, что накопилась в нем.

Вокруг него стоял гомон из различных звуков рабочей суматохи: слышался звон посуды, кипящей воды, шаги перемещающихся туда-сюда по помещению людей, переговоры и выкрики, а также чувствовались запахи готовящейся пищи. В отличие от света, запахи сюда проникали, и Джон ничего не мог с собой поделать, чувствуя, как у него выделяется слюна в ответ на ароматы тех лакомств, которые сегодня готовились на кухне этого ресторана. Он улавливал запах готовящихся омаров, жареной рыбы, дух поджаривающихся куриных ножек, жаркого из свинины и много других разных ароматов.

Сегодня был важный день, и обычно заведение, обходившееся одним поваром и двумя официантами, наняло дополнительно еще двух поваров и нескольких официантов, чтобы быстро и без проволочек обслужить множество приглашенных гостей.

Торт, в котором он сейчас находился, пять минут назад вывезли на тележке из кладовки, где он до этого простоял около двадцати минут (фосфоресцирующие стрелки наручных часов позволяли следить за временем), и, похоже, оставили где-то с краю кухни, скорее всего, недалеко от входа в основной зал.