Месть в тени развода

Глава 1. Холодный приговор

— Жанна, я хочу развод! — говорит Родион ледяным тоном, отпивая виски из стакана.

Четыре слова. Всего четыре гребаных слова, а мозг будто перегорел. Мысли застряли, и в голове стоит густой туман от бессильного недоумения. Я стою на пороге кухни с сумкой на плече, всё ещё в туфлях, которые натёрли мне пятки до боли за этот бесконечный рабочий день, и смотрю на Родиона. Он сидит за столом, перед ним бокал виски — янтарная жидкость покачивается, когда он поворачивает стакан в руках. Его лицо непроницаемо, как у сфинкса, и от этого становится ещё страшнее.

— Что? — мой голос скрипит тихим недоумением, словно ржавая дверь. — Что ты сказал?

Родион поднимает на меня взгляд. Его карие глаза, в которые я влюблялась десять лет назад, сейчас холодные, как ледяная вода в проруби.

— Ты слышала, Жанна. Я хочу развод.

Сумка падает с моего плеча на пол с глухим стуком. Внутри что-то звякает — наверное, косметичка. Я не обращаю внимания. Руки немеют, колени подкашиваются, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.

— Это... это шутка такая? — выдавливаю я из себя, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Родион, какого чёрта?

Он качает головой, медленно, почти лениво, и делает глоток виски. Я вижу, как его кадык дёргается, когда он глотает. Это движение такое обыденное, такое знакомое, что на секунду мне кажется, будто всё это просто кошмарный сон. Сейчас я проснусь, и всё будет как прежде.

— Никаких шуток, — говорит он ровным, бесцветным голосом. — Я хочу развод. И чем быстрее мы это оформим, тем лучше.

— Но... — я делаю шаг в кухню, туфли скрипят на кафельном полу. — Но почему? Господи, Родион, почему?!

Он пожимает плечами. Просто пожимает плечами, как будто я спросила его, хочет ли он на ужин курицу или котлеты. Мозг начинает судорожно цепляться за что-то знакомое, безопасное. Крица. Котлеты. Дети спят наверху. Завтра Ярославу в школу, Дарьяне нужно погладить форму для садика. Господи, я цепляюсь мозгами за форму и котлеты, лишь бы не впускать в душу его слова.

— Всё прошло Жанна, — произносит Родион, вертя бокал в руках. — Я больше не чувствую того же, что и раньше. Пора заканчивать этот... театр.

— Театр? — мой смех звучит как ломающееся стекло. — Театр?! Десять лет брака, двое детей, дом, ночи без сна, слёзы, крики — и это всё был театр?! — Я резко подхожу ближе и задеваю стул так, что он падает на пол с оглушительным треском. — Чёрт возьми, Родион, ты совсем спятил. Ты что, мать твою, гениальный драматург? Все эти годы я думала, что мы строим жизнь, а ты просто репетировал финальный акт?! — Мои пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — А я-то наивная дура верила, что ты любишь меня. Что мы — семья. Что у нас есть будущее. А оказывается, я просто статист в твоём личном спектакле!

Он медленно встаёт из-за стола, движения его спокойные, отточенные. Высокий, широкоплечий, в домашних джинсах и тёмной футболке, которую я купила ему на день рождения. Он выглядит так, будто собирается объявить мне о покупке новой машины, а не о том, что наша жизнь только что разлетелась вдребезги.

— Не кричи, — говорит он тихо. — Дети спят.

— Да пошёл ты! — вырывается из меня шипение, и голос ломается на последнем слове. — Ты говоришь мне про развод посреди ночи, как какой-то подонок из мыльной оперы, а потом делаешь вид, что тебе не всё равно?! Ты десять лет играл в идеального семьянина, а теперь вдруг вспомнил, что у тебя есть совесть — но только когда речь заходит о детях?! Как удобно — разрушать мою жизнь, а потом прикрываться детьми и указывать мне, как себя вести?!

Родион ставит бокал на стол, и я вижу, как напрягаются мышцы на его скулах. Он злится? Да мне плевать! Пусть злится! Я тоже могу злиться!

— Я не посреди ночи, — поправляет он с невыносимым спокойствием. — Сейчас одиннадцать вечера. И я выбрал это время специально, чтобы дети не услышали.

— Как благородно с твоей стороны, — я ощущаю, как внутри меня закипает ярость, жгучая и яростная, вытесняющая шок. — Значит, ты планировал это? Сидел и выжидал момент?

Он молчит, и это молчание — его ответ. Меня начинает трясти. Руки дрожат, сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди и шлёпнется на этот чёртов кафельный пол.

— Родион, — я делаю ещё один шаг к нему, голос срывается на хрип. — Скажи мне правду. В чём дело? Что случилось? У тебя... у тебя кто-то есть?

Он смотрит на меня долгим взглядом, и в этом взгляде столько холода, что я чувствую, как мурашки бегут по моей коже.

— А если и есть? — спрашивает он ровно. — Что изменится?

Мир качается — так сильно, что вот-вот разлетится на куски, и я вместе с ним. Я хватаюсь за кромку стола, чтобы не рухнуть на пол.

— Ты... ты серьёзно? — из меня вырывается шёпот. Я шепчу, потому что если начну кричать, то не остановлюсь. — У тебя кто-то есть?

Родион проходит мимо меня к раковине, наливает себе воды из-под крана. Пьёт медленно, смотрит в окно. За окном темнота, в стекле отражается наша кухня — уютная, светлая, с лампой над столешницей, с детскими рисунками на холодильнике, с магнитиками из поездок, которые мы совершали всей семьёй. Всё это сейчас кажется декорацией к любительскому спектаклю, который закончился, а я даже не заметила когда.

— Это не важно, — говорит он, поставив стакан в раковину. — Важно то, что между нами всё кончено.

— Не важно?! — я срываюсь на крик, и мне плевать, что дети спят. Пусть просыпаются! Пусть видят, какой бесчувственный ублюдок их отец! — Ты мне изменяешь, разрушаешь нашу семью, а теперь стоишь тут и философствуешь, что это "не важно"?!

Родион оборачивается, и на его лице впервые за весь этот кошмар появляется эмоция — лёгкая усмешка, циничная и жёстокая.

— Я не говорил, что изменяю. Я спросил, что изменится, если это так.

— Ты... мать твою... — я не нахожу слов. Просто не нахожу. Мозг отказывается работать, язык не слушается. — Ты издеваешься надо мной?

— Нет, — он качает головой. — Я честен с тобой впервые за долгое время, Жанна. И знаешь что? Это даже приятно.

Глава 2. Ночь сомнений

Я лежу в темноте и смотрю в потолок. Глаза распахнуты так широко, что, кажется, сейчас вывалятся из орбит и покатятся по подушке. Сон? Какой к чёрту сон? Мозг работает как перегретый двигатель — стучит, дымит, вот-вот взорвётся.

Родион спит в гостевой. Впервые за десять лет брака. Я прислушиваюсь к тишине дома, пытаясь уловить хоть какой-то звук оттуда, но ничего. Он спокойно спит, мать его за ногу, после того как разнёс мою жизнь в щепки одним хладнокровным заявлением.

— Я хочу развод.

Эти три слова крутятся в голове, как заезженная пластинка. Я переворачиваюсь на правый бок, потом на другой, потом снова на спину. Простыни скомканные, подушка горячая. Господи, как же душно. Или это у меня температура поднялась? Щупаю лоб — нет, нормальный. Просто внутри всё горит.

Я встаю, босиком иду на кухню. Может, воды попить? Или чего покрепче? Открываю холодильник — свет бьёт по глазам, заставляя прищуриться. Достаю бутылку минералки, пью прямо из горлышка. Холодная вода обжигает горло, но не приносит облегчения.

Цепляюсь мозгами за бытовое. Завтра нужно отвести Дарьяну в садик, Ярослав на продлёнке до четырёх, надо не забыть его забрать. Ещё проект по новому жилому комплексу — завтра презентация. Чёрт, презентация! Как я буду стоять перед клиентами и улыбаться, когда внутри всё рушится?

Я иду в спальню, сажусь на кровать. Беру телефон с тумбочки, листаю галерею. Наши фотографии. Свадьба — я в белом платье, Родион в сером костюме, его улыбка широкая, искренняя. Или мне тогда так казалось? Дальше — рождение Ярослава. Родион держит красного орущего младенца, на его лице смесь восторга и растерянности. Потом Дарьяна. Семейные пикники, отпуска, дни рождения.

Останавливаюсь на фотографии годовалой давности. Мы на даче у его родителей. Я обнимаю Родиона за талию, он смотрит куда-то в сторону. Его улыбка натянутая, неестественная. Как кукла, которую заставили позировать. Глаза пустые.

Мать твою. Как я этого не видела?

Перелистываю дальше. Последние полгода — он всё реже попадает в кадр. Отворачивается, уходит куда-то, когда я достаю телефон. На тех редких снимках, где он есть, лицо отстранённое, словно он не здесь, не с нами.

Я швыряю телефон на постель. Встаю, подхожу к окну. За окном темнота, только тускло светятся фонари вдоль улицы. Ночь. Все нормальные люди спят. А я стою здесь и пытаюсь понять, когда всё пошло не так.

Мысли мечутся, как загнанные звери. Может, дело в работе? Полгода назад Родион получил повышение — стал финансовым директором. Больше ответственности, больше стресса. Я списывала его отстранённость на усталость. Дура. Какая же я дура.

Или дело в другом? Другая женщина? Он говорил что-то про «вспомненное прошлое». Что это значит?

Я возвращаюсь к кровати, сажусь, обхватываю колени руками. Пытаюсь вспомнить, когда он последний раз смотрел на меня по-настоящему. Не просто взглядом, а вот так — чтобы видел меня. Не получается. Последние месяцы мы жили как соседи. Вежливые, отстранённые, чужие.

А секс? Когда мы последний раз занимались сексом? Пытаюсь вспомнить. Месяц назад? Два? Господи, три. Три месяца назад, и то это было быстро, механически, без эмоций. Он не смотрел мне в глаза.

Меня начинает трясти. Руки дрожат, зубы стучат. Я встаю, иду в ванную, включаю свет. Смотрю на своё отражение в зеркале. Каштановые волосы растрёпаны, серо-зелёные глаза красные от недосыпа, лицо бледное. Тридцать пять лет. Я выгляжу на все сорок.

— Ну и страшилище, — шепчу я своему отражению. — Неудивительно, что он хочет другую.

Я умываюсь холодной водой, вытираюсь полотенцем. Пытаюсь успокоиться, но не получается. Внутри бушует ураган. Гнев, обида, страх — всё смешалось в один комок, который застрял где-то в груди и не даёт дышать.

Возвращаюсь в спальню. Часы на тумбочке показывают три часа ночи. Я снова ложусь, закрываю глаза. Но сон не идёт. Вместо него приходят воспоминания.

2013 год. Деловое мероприятие в одном из столичных отелей. Огромный конференц-зал, набитый людьми в строгих костюмах, бесконечная презентация о каких-то инвестиционных проектах. Я — молодой перспективный архитектор, только начинаю карьеру, и уже через полчаса понимаю: если не сбегу отсюда, умру от скуки.

Выскальзываю из зала, иду к барной стойке в холле. Там уже стоит мужчина — высокий, тёмные волосы, дорогой костюм. Заказывает виски. Оборачивается, замечает меня, усмехается.

— Вы тоже от скуки сбежали с презентации? — спрашивает он, кивая в сторону конференц-зала.

— Скука — это мягко сказано, — отвечаю я, подходя ближе. — Ещё пять минут, и я бы уснула прямо на стуле.

Он засмеялся. Низкий, бархатный смех, от которого внутри что-то ёкнуло.

— Вам тоже? — продолжает он с усмешкой. — А я думал, один я такой невежливый. Хотя если честно, эти графики роста доходности могут усыпить даже кофеинозависимого аналитика.

Я смеюсь.

— Родион Градов, — протягивает он руку. — Финансовый аналитик. Хотя после сегодняшней презентации я начинаю сомневаться в своём выборе профессии.

— Жанна Ветрова, — пожимаю я его руку. Крепкое рукопожатие, тёплая ладонь. — Архитектор. И я вас прекрасно понимаю.

— Архитектор? — он поднимает бровь с интересом. — Это гораздо интереснее финансов. Вы хоть что-то создаёте, а я просто перегоняю цифры из одной таблицы в другую.

— Не преуменьшайте, — возражаю я. — Без финансов ни один мой проект не был бы построен.

— Дипломатично, — кивает он. — Но мы оба знаем, что без вас мои цифры остались бы просто цифрами. Так что архитекторы всё-таки круче.

Мы улыбаемся друг другу. Бармен ставит перед ним виски.

— Вам что-нибудь заказать? — спрашивает Родион.

— Мартини, пожалуйста, — говорю я бармену.

— Хороший выбор, — одобряет Родион. — Значит, Жанна, раз мы оба сбежали с этого торжества скуки, может, поговорим о чём-то более интересном? Например, почему красивая девушка-архитектор тратит вечер пятницы на корпоративное мероприятие, вместо того чтобы веселиться где-то в приятной компании?

Глава 3. Дети — свидетели катастрофы

Завтрак готов. Яичница на сковороде, овсянка для Дарьяны в тарелке, тосты готовы, сыр разложен. Всё как обычно. Только внутри меня бушует ураган, а снаружи — маска спокойствия. Как же больно натягивать эту маску. Каждое движение даётся с трудом, будто я таскаю на плечах мешок с камнями.

Я стою у плиты, сжимая край столешницы так, что костяшки белеют. Дети ещё не спустились. Может, ещё минут пять. Может, десять. Господи, как же я не хочу этого разговора.

Что я им скажу? Как посмотрю в глаза Ярославу, когда он спросит — а он спросит, я знаю — почему папа спал в другой комнате? Он слышал крики. Конечно, слышал. Мы орали так, что весь дом трясся.

Голова — как сгоревший трансформатор: мысли искрят, обрываются, а вместо ясности — густой, едкий дым от невыносимого вопроса: что, чёрт возьми, произошло? Вчера вечером я ещё была замужней женщиной, матерью двоих детей, успешным архитектором с идеальной — как мне казалось — семьёй. А сегодня? Сегодня я просто осколок. Разбитый, острый, ранящий всех вокруг.

Родион спал в гостевой. Или не спал — какая разница? Он уходит. К другой. Эти слова крутятся в голове, как заезженная пластинка, и с каждым оборотом вгрызаются всё глубже. «Я хочу другую женщину». Вот так просто. Холодно. Без эмоций. Будто заказывал не жизнь с кем-то другим, а чашку кофе.

Кофе. Я налила себе кофе, но он остыл, пока я стояла тут, вцепившись в столешницу и пытаясь не развалиться окончательно. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Я сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь унять это проклятое дрожание, но не получается.

Что я им скажу? «Папа нашёл себе новую тётю, дети, но он всё равно вас любит»? Блин, это же абсурд. Это же кошмар.

Ярослав умный. Слишком умный для своих девяти лет. Он почувствует ложь за километр. А Дарьяна... Господи, ей всего пять. Она не поймёт. Она будет плакать и спрашивать, почему папа не приходит. Почему он больше не целует её перед сном. Почему, почему, почему.

Я цепляюсь мозгами за завтрак, за эти проклятые яйца и овсянку, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдёт. Лишь бы не впускать в душу реальность, которая разрывает меня на части.

Но она уже здесь. Она сидит на моей кухне, как незваный гость. Она смотрит на меня из каждого угла, из каждой тени. Развод. Разрушенная семья. Дети, которые будут метаться между двумя домами. Я, которая буду объяснять им, что мама и папа больше не любят друг друга, но их — их мы любим. Всегда будем любить.

Какая ложь. Какая чудовищная ложь.

Я люблю его. До сих пор. Несмотря на всё это. Несмотря на то, что он сказал вчера. Несмотря на то, что он выбрал другую. Я люблю этого гада, и это самое страшное. Потому что любовь не умирает за одну ночь. Она ещё будет биться в моей груди, как подстреленная птица, ещё долго. Ещё очень, очень долго.

Шаги на лестнице. Лёгкие, детские. Они идут. Сейчас спустятся, и мне придётся улыбаться, говорить «доброе утро», наливать молоко, резать хлеб. Делать вид, что всё в порядке. Что мир не рухнул вчера вечером на нашей кухне.

Я выпрямляюсь, разглаживаю халат, пытаюсь изобразить на лице что-то похожее на спокойствие. Не получается. Совсем не получается. Но я всё равно пытаюсь. Ради них. Ради Ярослава и Дарьяны. Потому что они не виноваты. Совсем не виноваты в том, что их родители — два законченных идиота, которые умудрились всё разрушить.

Мои щёки горят, глаза щиплет от невыплаканных слёз. Я делаю глубокий вдох. Ещё один. Ещё.

Дверь в кухню открывается.

Ярослав спускается первым. Девять лет, но уже такой взрослый. Тёмные волосы взъерошены, карие глаза внимательные, настороженные. Он садится за стол, не здороваясь, и смотрит на меня. Я чувствую, как мой желудок сжимается в узел.

— Мама, — говорит он тихо, но твёрдо. — Почему папа спал в другой комнате?

Господи, ну вот. Началось.

Я поворачиваюсь к нему, пытаясь изобразить улыбку, но получается что-то между гримасой и судорогой.

— У папы была работа допоздна, — вру я, и голос звучит фальшиво даже для меня. — Он не хотел будить меня, вот и лёг в гостевой.

Ярослав смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он кусает губу — точно такая же привычка, как у Родиона, когда он нервничает. Мать твою, даже это меня сейчас бесит.

— Мам, я слышал крики вчера вечером, — говорит он, и я чувствую, как пол уходит из-под моих ног.

Что отвечать? Что сказать ребёнку, когда сама не знаешь, что происходит?

— Ярослав, — начинаю я, но голос дрожит. — Это... это просто... у взрослых бывают разногласия. Ничего страшного.

— Разногласия? — повторяет он, и в его голосе звучит недоверие. — Мам, вы орали так, что я думал, что-то случилось.

Я отворачиваюсь, делая вид, что занята яичницей. Слёзы подступают к горлу, но я их проглатываюа. Нельзя. Не сейчас. Не перед ним.

— Всё в порядке, солнышко, — бормочу я, и даже сама не верю в эти слова.

Ярослав молчал, но я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжёлый, вопрошающий, полный беспокойства. Мать твою, он же умный. Он всё понимает.

В этот момент на кухню вбегает Дарьяна. Пятилетняя вихревая машина с каштановыми волосами и серо-зелёными глазами, точь-в-точь как у меня. Она в пижаме с зайчиками, волосы растрёпаны, на лице сонная улыбка.

— Мама! — кричит она, обнимая меня за ноги. — А где папа?

Я замираю. Вопрос, на который я не знаю ответа. Или знаю, но не хочу произносить вслух.

— Папа... папа уже ушёл на работу, — обманываю я, и сердце колит от этой лжи.

— Но он же всегда целует меня перед уходом! — Дарьяна надувает губы, и я вижу, как её глаза наполняются слезами.

Господи, Родион. Ты даже попрощаться с ней не удосужился.

— Он торопился, милая, — говорю я, присев на корточки и обнимая её. — Он передавал тебе большой-большой поцелуй.

Дарьяна прижимается ко мне, и я чувствую, как моё сердце разрывается на части. Она такая маленькая, такая беззащитная. Она не понимает, что происходит. Пока не понимает. Но скоро поймёт. И это будет ещё одна травма, которую я не смогу предотвратить.

Глава 4. Подозрения на работе

Офис встречает меня привычным гулом кондиционера и запахом свежесваренного кофе из автомата на третьем этаже. Я сажусь за свой стол, включаю компьютер и пытаюсь сосредоточиться на чертежах торгового центра, которые должна сдать через неделю. Линии, углы, расчёты нагрузки на несущие конструкции — всё это должно отвлечь меня от того кошмара, что творится дома.

Но мой мозг отказывается работать. Вместо того чтобы думать о перекрытиях, я прокручиваю в голове лицо Родиона. Холодное. Отстранённое. Чужое.

— Жанна, ты меня слышишь?

Я вздрагиваю и поднимаю глаза. Передо мной стоит Ксения — молодая, энергичная, с короткой стрижкой и вечно любопытным взглядом. В руках у неё две чашки кофе.

— Что? — мой голос звучит хрипло, будто я всю ночь орала.

— Я спрашиваю, не хочешь ли кофе, — Ксения ставит одну чашку передо мной и садится на край моего стола. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал автобус.

— Спасибо за комплимент, — я делаю глоток обжигающего напитка и морщусь.

— Серьёзно, что случилось? Ты уже полчаса пялишься в одну точку.

Я молчу. Не хочу рассказывать. Не хочу превращать свою жизнь в офисные сплетни. Но Ксения не отстаёт.

— Проблемы с проектом? — она наклоняется ближе, и её карие глаза внимательно изучают моё лицо.

— Нет, — я отворачиваюсь к экрану компьютера. — Всё в порядке.

— Врёшь, — она скрещивает руки на груди. — У тебя такое лицо, как будто тебе сообщили о смерти близкого человека.

Господи, как же она близка к истине.

— Ксюш, правда, всё нормально, — я пытаюсь изобразить улыбку, но получается только кривая гримаса. — Просто не выспалась.

— Жанна, я работаю с тобой три года, — Ксения не сдаётся. — Я знаю, когда ты врёшь. У тебя левый глаз начинает дёргаться.

Мать твою. Она права. Я чувствую, как веко предательски подрагивает.

— Отстань, — я отмахиваюсь от неё, но голос дрожит.

— Это из-за Родиона?

Я замираю. Пальцы сжимают компьютерную мышь так сильно, что костяшки белеют.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты вся на взводе, — Ксения придвигает стул ближе и садится напротив. — И потому что я видела его.

Сердце сжимается так резко, будто пропускает удар — и на секунду воздух замирает в груди.

— Что?

— Родиона. Видела его неделю назад в центре.

Я медленно поворачиваюсь к ней. Мозг начинает лихорадочно анализировать её слова.

— И что?

— Он был не один, — Ксения делает паузу, будто выбирает слова. — С ним была женщина.

Воздух застревает в горле. Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие не слушаются.

— Какая женщина? — голос звучит чужим, металлическим.

— Блондинка. Высокая, элегантная. Они сидели в том итальянском ресторане на набережной, — Ксения смотрит на меня с сочувствием. — Жанна, я не хотела тебе говорить, но...

— Как они выглядели? — я перебиваю её, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой ком.

— Ну... близко. Он держал её за руку. Они смеялись.

Господи.

Господи, господи, господи.

Я чувствую, как щёки начинают гореть. Ревность вспыхивает в груди, как пожар, и вместе с ней приходит ярость — слепая, всепоглощающая.

— Ты уверена, что это был он?

— Абсолютно, — Ксения кивает. — Я хотела подойти, но... они выглядели так, будто не хотели, чтобы их беспокоили.

Я закрываю глаза и пытаюсь дышать ровно. Раз. Два. Три. Но это не помогает. В голове вспыхивают картинки: Родион, наклонившийся к какой-то блондинке. Его рука на её руке. Его улыбка — та самая, которую он когда-то дарил мне.

— Жанна, может, это была деловая встреча? — голос Ксении звучит неуверенно. — Может, клиентка или...

— Заткнись, — шепчу я, и она замолкает.

Деловая встреча. Блин, как же я устала от этой фразы. Все изменщики прикрываются «деловыми встречами». Все они держат за руку своих любовниц и называют это «нетворкингом».

— Извини, — Ксения опускает взгляд. — Я не хотела...

— Нет, — я открываю глаза и смотрю на неё. — Спасибо, что сказала.

Она кивает и встаёт.

— Если что, я рядом.

Когда она уходит, я остаюсь одна со своими мыслями. И эти мысли — настоящий ад.

Блондинка. Высокая. Элегантная.

Они смеялись.

Он держал её за руку.

Я пытаюсь вспомнить, когда Родион в последний раз смеялся со мной. Месяц назад? Два? Полгода? Мать твою, я даже не помню.

А теперь он смеётся с какой-то чужой бабой в ресторане.

Ярость вспыхивает с новой силой, и я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Хочется что-то разбить. Хочется закричать. Хочется взять телефон и позвонить ему прямо сейчас, чтобы высказать всё, что я о нём думаю.

Но вместо этого я просто сижу и смотрю в экран компьютера, где мигает курсор в пустом документе.

Я не позволяла себе думать об измене. Это казалось слишком банальным. Слишком очевидным. Слишком... унизительным. Я Жанна Градова, чёрт побери. Успешный архитектор, мать двоих детей, жена финансового директора. У меня не может быть такой пошлой проблемы, как муж-изменщик.

Но теперь всё складывается в одну картину.

Телефон с паролем. Родион всегда был открытым человеком, но последние полгода его телефон превратился в сейф с кодом.

Удалённые сообщения. Я видела, как он быстро стирает переписки, думая, что я не замечаю.

Звонки в другой комнате. Он выходит на балкон или в ванную, когда кто-то звонит. И говорит тихо, почти шёпотом.

Поздние возвращения с работы. «Совещание», «клиенты», «проект» — всё это теперь звучит как оправдание.

Господи, как же я была слепа.

Как же я была наивна.

Я открываю ноутбук, и экран освещает моё лицо бледным синим светом. Пауза. Глубокий вдох. Мои пальцы дрожат, когда я набираю в поисковой строке: «Как узнать, изменяет ли муж». Курсор мигает, как будто насмехается надо мной, как будто знает, что я уже знаю ответ, но боюсь его признать. Нажимаю Enter.

Страница загружается, и на меня обрушивается лавина статей, каждая из которых бьёт меня, как кулак в живот. «Десять признаков измены», «Что делать, если муж изменяет», «Как поймать мужа на измене: проверенные способы». Заголовки кричат мне в лицо, и я чувствую, как моё сердце начинает колотиться, как будто пытается вырваться из груди. Кликаю на первую ссылку.

Глава 5. Слежка и первая встреча с соперницей

Я сижу в машине уже третий час, и мозг медленно превращается в кашу из параноидальных мыслей. Адрес съёмной квартиры Родиона я выудила у Екатерины — она, как назло, знает всех и вся в этом чёртовом городе. Подруга позвонила общей знакомой, та — ещё кому-то, и вот, пожалуйста — координаты. Элитный жилой комплекс на окраине центра. Дорого. Престижно. И совершенно не в его стиле.

Руль липкий под пальцами — ладони вспотели, хотя на улице прохладно. Октябрьский вечер накрывает город серой пеленой, фонари зажигаются один за другим, а я всё сижу. Жду. Как последняя идиотка.

— Господи, Жанна, ты что творишь? — бормочу я себе под нос, но останавливаться не собираюсь. — Только не доводи себя до сумасшествия.

Дети дома с Екатериной. Она согласилась посидеть с ними, хотя смотрела на меня так, будто я спятила. Может, так и есть. Может, следить за собственным мужем — это высшая степень безумия. Но что мне ещё остаётся? Сидеть дома и ждать, пока он соизволит объяснить, что происходит? Да пошёл он.

Я пытаюсь отвлечься и хватаюсь за телефон, как за спасательный круг в море собственного позора. Три пропущенных от Ксении с работы. Наверняка она просто умирает от любопытства — ведь кто же откажется от возможности выпытать сочные подробности о том, как идеальная Жанна Градова, успешный архитектор и образцовая жена, внезапно превратилась в героиню скандального сериала? Все хотят подробностей. Все хотят знать, как это — внезапно проснуться обманутой женой! Какой скандал. Какая неожиданность! Какая пища для сплетен! Прекрасно. Теперь моя жизнь — горячая тема для обеденных разговоров, а я — главный экспонат в музее чужого счастья, которое вдруг дало трещину. Браво, Жанна. Ты стала не просто женой, а целым спектаклем. Теперь осталось только продавать билеты.

Но театр пока в поиске. Поэтому сбрасываю звонки. Не сейчас. Сейчас у меня есть более важное дело — сидеть в машине и следить за человеком, с которым я прожила десять лет.

Мозг услужливо подкидывает воспоминания. Родион на нашей первой встрече — уверенный, харизматичный, с этой чёртовой улыбкой. Родион, делающий мне предложение на крыше ресторана. Родион в роддоме, держащий новорождённого Ярослава. Родион, целующий меня в губы перед отъездом в командировку.

— Заткнись, — шиплю я сама себе. — Заткнись и не думай об этом.

Но как не думать, когда всё рушится? Когда тот, кто обещал быть рядом, внезапно заявляет, что уходит? И ещё этот его взгляд — холодный, отстранённый, будто я для него больше не существую.

В половине седьмого входная дверь подъезда открывается, и я вжимаюсь в сиденье, будто меня кто-то видит через стекло. Родион выходит с телефоном у уха, в тёмном пальто, которое я ему дарила на прошлый день рождения. Он идёт к своей машине, садится, не оглядываясь. Заводит мотор.

Я жду, пока он тронется с места, и осторожно включаю зажигание. Руки дрожат. Мать твою, как же они дрожат. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Я никогда не следила ни за кем. Никогда. И вот теперь я — жалкая тень, бегущая за чужой машиной и пытающаяся не потерять его на поворотах.

Родион ведёт свой внедорожник уверенно, не спеша. Я держусь на расстоянии, стараясь не приближаться слишком близко. Он поворачивает направо, потом налево, выезжает на проспект. Я еду за ним, цепляюсь взглядом за задние фонари его машины, боясь упустить её из виду.

— Куда ты едешь, мудак? — шепчу я, сжимая руль до побелевших костяшек, как будто это его горло, а не бездушный пластик.

Мы проезжаем мимо торгового центра, мимо парка, где мы гуляли с детьми прошлой весной. Мимо кафе, где Родион признался мне в любви десять лет назад. Господи, десять лет. Как быстро всё рухнуло. Как легко он от меня отвернулся.

Светофор на перекрёстке загорается жёлтым, и я успеваю проскочить за ним. Впереди ещё две машины, но я вижу его внедорожник. Не теряю из виду. Ладони скользят по рулю от пота. Я вытираю их о джинсы, снова хватаюсь за руль.

— Ну, давай, покажи мне, куда ты торопишься, — бормочу я. — Давай, ускорься, я хочу увидеть к кому ты так спешишь.

Но Родион не торопится. Едет размеренно, соблюдая скоростной режим. Как всегда. Он никогда не нарушает правил на дороге. Только в жизни легко переступает через всё: через любовь, через доверие, через детей, которые ещё вчера были его "самым главным сокровищем". Зато теперь он может гордо заявить, что всегда ездит по правилам. А семью — ну, семью он просто выбросил, как ненужный чек из ресторана. Ведь это, видите ли, его право. Потому что Родион — он такой ответственный. Особенно когда речь идёт о том, как аккуратно разрушить чужую жизнь.

Внезапно он сворачивает на узкую улочку в центре города. Я притормаживаю, пропускаю пару машин, чтобы не быть слишком заметной. Он паркуется у дорогого ресторана с большими витринными окнами и французским названием. Я знаю это место. Мы были здесь однажды, на годовщину свадьбы. Он заказывал вино, я — устрицы, и мы смеялись над тем, как официант пытался говорить по-русски, но с акцентом.

Теперь же он идёт туда один. Нет, не один. Он кого-то ждёт.

Я паркуюсь через дорогу, чуть поодаль, но так, чтобы видеть вход. Выключаю двигатель и сижу, стиснув зубы. Щёки горят, хотя в машине прохладно. Мозг лихорадочно выдаёт варианты: деловая встреча, случайный ужин с коллегой, может, он просто хочет побыть один.

— Да конечно, — фыркаю я. — Один в ресторане по тридцать тысяч рублей за персону.

Я смотрю, как Родион входит внутрь. Официант встречает его, кивает, ведёт к столику у окна. Родион садится, достаёт телефон, проверяет экран. Заказывает что-то у официанта. Наверное, воду. Или вино. Он всегда заказывал вино перед едой.

Проходит минут десять. Я начинаю нервничать. Может, мне зайти? Подойти к нему и спросить, что он здесь делает? Но что, если я ошибаюсь? Что, если это действительно деловая встреча?

— Не ври себе, Жанна, — шепчу я. — Ты же знаешь, что это не так.

И тут к входу подъезжает такси. Из него выходит женщина.

Глава 6. Скандал и признание

На следующую ночь я не выдерживаю. Совсем. Мозг кипит, сердце колотится так, что вот-вот вылетит из груди. Три часа ночи, а я лежу в постели и смотрю в потолок, где танцуют тени от уличных фонарей. Дети спят. Дом тихий. А я схожу с ума.

Господи, что за мерзость творится со мной? Я цепляюсь мозгами за любые мысли, лишь бы не думать о том, как Родион сидел в том чёртовом ресторане с блондинкой. Как они смеялись. Как он смотрел на неё. Как наклонялся ближе, когда она что-то говорила.

Я хватаю телефон с тумбочки. Пальцы дрожат. Нажимаю на его имя в контактах. Гудки. Раз. Два. Три.

— Жанна, ты в своём уме? — голос Родиона хриплый, сонный. — Три часа ночи.

— Приезжай. Сейчас же.

— Что?

— Ты меня услышал. Приезжай домой. Мне плевать, который час. Мне плевать, где ты и с кем. Приезжай, или я сама приеду к тебе и устрою такой скандал, что весь дом проснётся.

Молчание. Долгое. Я слышу, как он дышит. Потом вздыхает.

— Я буду через полчаса.

Связь обрывается. Я бросаю телефон на кровать и встаю. Руки трясутся. Щёки горят. Я иду на кухню, включаю чайник. Господи, зачем мне чай? Я же не смогу его пить. Но руки требуют действия, чего угодно, лишь бы не сидеть на месте.

Вода закипает. Я заливаю кипятком пакетик с мятой, хотя прекрасно знаю, что не притронусь к этой чашке. Сажусь за стол, смотрю на телефон. Двадцать минут прошло. Ещё десять. Где он, мать его за ногу?

Наконец слышу звук машины на подъездной дорожке. Шины шуршат по гравию. Ключ в замке. Дверь хлопает. Шаги. Родион входит в дом, усталый, раздражённый, в мятой рубашке. Волосы растрёпаны. Он даже не смотрит на меня, когда проходит на кухню.

— Ну что? — бросает он, наливая себе воды из-под крана. — Зачем я здесь?

— Садись.

— Жанна, я не в настроении для игр.

— Садись, я сказала!

Он поворачивается, смотрит на меня. Его взгляд тяжёлый, холодный. Наконец он садится напротив, откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— Я тебя слушаю.

Я делаю глубокий вдох. Сердце стучит так, что слышно, наверное, в соседней комнате.

— Кто она?

— Кто?

— Та блондинка. Из ресторана. Кто она, Родион?

Его лицо не меняется. Ни намёка на удивление, ни тени смущения. Он просто смотрит на меня, будто я спросила, какая погода на улице.

— Ты следила за мной?

— Отвечай на вопрос!

— Нет, сначала ты ответь. Ты следила за мной? Серьёзно?

Я вскакиваю со стула, хватаюсь за край стола. Руки дрожат так, что стол слегка качается.

— Да, следила! И что ты мне скажешь теперь? Что я параноик? Что я сошла с ума? Я видела вас! Видела, как ты сидел с ней, как смотрел на неё, как смеялся! Ты хоть понимаешь, что творишь?

Родион медленно встаёт. Его взгляд не меняется. Он спокоен, слишком спокоен, и это бесит меня ещё больше.

— Я не собирался это скрывать, Жанна.

— Что?!

— Ты слышала. Я не скрывал. Просто не считал нужным посвящать тебя в детали.

Я издаю звук между смешком и криком отчаяния. Мозг закипает, как перегретый процессор, — мысли спотыкаются, а в голове вместо логики только густой, удушливый дым от непонимания: что, чёрт побери, происходит?

— Не считал нужным? Ты изменяешь мне, и ты не считал нужным мне сказать?!

— Я не изменял.

— Врёшь!

— Я не изменял, Жанна. Не в том смысле, в каком ты думаешь.

— Тогда в каком смысле?! Объясни мне, твою ж мать, потому что я ничего не понимаю!

Он проводит рукой по лицу и вздыхает. Наконец садится обратно, смотрит на меня. Его голос тихий, но каждое слово падает как камень.

— У меня есть чувства к другой женщине. Да. Но я ничего не скрывал от тебя. Просто понял, что больше не могу так жить. Не могу притворяться, что люблю тебя, когда это не так.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Буквально. Колени подгибаются, и я хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть.

— Что ты сказал?

— Ты всё прекрасно услышала.

— Ты... ты никогда меня не любил?

Он молчит. Просто смотрит на меня. И это молчание — как пощёчина, как приговор, как нож в спину. Ярость вспыхивает во мне, как пожар, сжигая всё внутри дотла.

— Ты урод! — кричу я, и голос дрожит от ненависти. — Ты грязный, трусливый, подлый урод! Ты даже не можешь посмотреть мне в глаза! Ты даже не можешь сказать правду! Ты просто стоишь и молчишь, как последняя сволочь!

Я делаю шаг к нему, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Ты думаешь, ты можешь просто так взять и уйти? Ты думаешь, ты можешь разрушить мою жизнь и просто уйти, как ни в чём не бывало?!

Его лицо остаётся каменным — ни вины, ни сожаления, ни злости. Только это чёртово равнодушие, которое выводит меня из себя ещё больше.

— Ты даже не человек! — выкрикиваю я, и слёзы, наконец, прорываются. — Ты тварь! Ты ничтожество! Ты даже не заслуживаешь того, чтобы я на тебя тратила слова!

Я делаю ещё шаг вперёд, но он не дёргается. Не отступает. Просто стоит и смотрит на меня, как на назойливое насекомое, которое скоро раздавит.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, и голос ломается. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. За то, что ты разрушил. За то, что ты даже не пытаешься объяснить.

И это правда. Я ненавижу его. Больше, чем когда-либо любила.

— Я родила тебе детей! Я строила с тобой этот чёртов дом, как дура, пока ты, видите ли, искал себя в объятьях других женщин! Десять лет, мать твою, я отдала тебе лучшие годы — а ты просто временно пользовался мной, как съёмной квартирой?! Спасибо за опыт падлюга — теперь я знаю, как выглядит благодарность от человека, которому ты отдала всё, а он даже не удосужился придумать нормальное оправдание!

— Жанна, успокойся.

— Заткнись! И не смей мне говорить, что делать!

Я хватаю подушку с дивана и швыряю в него. Она попадает ему в грудь, падает на пол. Родион наклоняется, поднимает её, кладёт обратно на диван. Его спокойствие доводит меня до исступления.

Глава 7. Побег к подруге

Я стою посреди спальни с чемоданом в руках и понимаю — ещё минута в этом доме, и я просто сойду с ума. Каждый угол здесь пропитан Родионом: его запах на подушках, его рубашка на спинке кресла, даже чёртова зубная щётка в ванной — всё это как удар под дых. Мозг отказывается соображать, руки дрожат так, что застёжка чемодана никак не поддаётся.

— Мать твою ж за ногу, — шиплю я, дёргая молнию с такой силой, что чуть не вырываю её вместе с куском кожи. Наверное, это символ моей жизни — всё рвётся, когда пытаешься сдержать ярость.

Но не волнуйся, Жанночка — я скоро научусь застёгивать молнии одной рукой, пока другой надо будет подписывать документы о разводе. И пусть это будет моим новым хобби — собирать обрывки своей жизни и превращать их в оружие.

Телефон на тумбочке вибрирует — сообщение от Екатерины: «Жду тебя. Вино уже дышит».

Господи, как же вовремя. Подруга всегда чувствует, когда мне плохо. Даже на расстоянии.

Я хватаю чемодан, сумку, ключи от машины. В коридоре натыкаюсь взглядом на семейное фото — мы с Родионом и дети на море, два года назад. Все улыбаемся, счастливые, красивые. Идеальная картинка. Только вот теперь я знаю — за этими улыбками скрывалась ложь. Его ложь. Десять лет он притворялся, что любит меня, а сам вынашивал свою треклятую месть.

Сердце колотится где-то в горле, щёки горят. Я отворачиваюсь от фото и иду к выходу.

В гостиной моя мама Светлана Петровна укладывает Дарьяну спать. Ярослав сидит за столом с учебниками, но взгляд у него отсутствующий — понятно, что мысли совсем не о математике.

— Мам, ты куда? — он поднимает голову, и в его карих глазах — тревога.

Я останавливаюсь. Что ему сказать? Что мама сбегает, потому что не может больше находиться в том пространстве, где папа разрушил её жизнь? Где папа так мастерски превратил наш дом в кучу обломков нашей жизни, а мою любовь — в разбитые надежды?

— К тёте Кате, — выдавливаю я улыбку, которая, наверное, выглядит как гримаса. — На пару дней. Мне нужно... отдохнуть.

Ярослав хмурится. Он слишком умный для своих девяти лет — видит насквозь.

— Ты из-за папы?

Ком в горле становится размером с кулак. Я подхожу, обнимаю его за плечи.

— Слушай, Ярослав, между взрослыми иногда бывают сложности. Но ты не волнуйся, ладно? Это не твоя вина. Ни твоя, ни Дарьяны.

Он молчит, кусает губу как Родион, когда нервничает. Мать твою, даже в сыне я вижу его черты!

— Мам, а вы... разведётесь?

Вопрос падает как обух по голове. Я сжимаю его плечо сильнее, пытаюсь собраться с мыслями.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Сейчас я, правда, не знаю.

Он кивает, отворачивается к учебнику. Я целую его в макушку, хватаю чемодан и выхожу из дома, пока не разревелась прямо здесь.

Дорога до Екатерины занимает двадцать минут, но кажется вечностью. Я еду на автопилоте, а в голове крутятся обрывки его фраз: «Ты хочешь правду?», «Я женился на тебе не потому, что любил», «Ты была удобной». Руки на руле дрожат, глаза щиплет от непролитых слёз.

Екатерина живёт в уютном двухэтажном доме на окраине — её гнёздышко, как она сама называет. Когда я подъезжаю, она уже стоит на крыльце с бокалом вина в руке и улыбкой, от которой становится чуть легче.

— Ну, привет, беглянка, — говорит она, обнимая меня одной рукой. — Заходи. У меня тут винишко, сыр, и готовность выслушать всё до последней буквы.

Я захожу внутрь, бросаю чемодан у порога и проваливаюсь на диван. Екатерина протягивает мне бокал.

— Пей. Сначала вино, потом слова.

Я делаю большой глоток — красное сухое, терпкое, обжигающее горло. Господи, как же хорошо.

— Спасибо, — шепчу я, откидываясь на спинку дивана. — Катя, я... я не знаю, с чего начать.

— Начни с самого главного, — она садится рядом, поджав ноги. — Что произошло после того, как ты увидела его с блондинкой?

Я закрываю глаза, пытаюсь собрать мысли в кучу. Мозг гудит будто перегруженный трансформатор, а в голове вместо ясности только густой, едкий дым.

— Я устроила ему скандал. Орала, швырялась. Он... он сказал мне правду, Катя. Что никогда не любил. Что женился из удобства. Что я — ошибка, которую он терпел десять лет.

Голос ломается на последних словах. Екатерина обнимает меня за плечи.

— Жанночка, дыши. Дыши, говори дальше.

— Он холодный, как лёд. Смотрит на меня так, будто я — пустое место. Я пыталась понять, что случилось, почему вдруг всё рухнуло. Но он ничего не объясняет. Только говорит про какое-то «вспомненное прошлое». Что это вообще значит?

Екатерина молчит, хмурится. Её психологический мозг уже начал работать — я вижу это по тому, как она прищуривается, анализируя каждое слово.

— Вспомненное прошлое? — повторяет она медленно. — То есть, он намекает на что-то из вашей истории? Что-то, что ты сделала?

Я киваю, комкая в руках край пледа.

— Да. Но я не понимаю, что именно. Мы были счастливы, Катя! Ну, по крайней мере, я так думала. У нас двое детей, дом, у обоих сложились карьеры. Он всегда был внимательным, заботливым. А теперь его словно подменили.

— А блондинка? — спрашивает Екатерина, доливая мне вина. — Ты узнала, кто она?

Я качаю головой.

— Нет. Видела только издалека. Красивая, элегантная. Они сидели в ресторане, смеялись. Он смотрел на неё так... так, как раньше смотрел на меня. Мать твою, Катюша, это было больно. Так больно, что я чуть не свихнулась.

Екатерина берёт меня за руку.

— Жанна, послушай. Я психолог, и мне это всё кажется странным. Очень странным. Родион — не тот человек, который просто так взял бы и разрушил семью. Тем более с такой холодностью. Это... это похоже на месть.

Слово «месть» звучит как приговор. Я вздрагиваю.

— Месть? За что?

— Вот это и нужно выяснить, — говорит она твёрдо. — Жанна, расскажи мне всё, что ты помнишь о последних месяцах. Любые странности в его поведении. Может, он что-то говорил, куда-то ездил, с кем-то встречался?