Мезальянс по собственной воле.

Пролог.

Пролог

Её звали Мария, но «Мария» в деловой переписке звучало слишком мягко — как кружевная салфетка на стеклянном столе, красиво, но не по делу. Поэтому все, кто работал с ней, называли её коротко и удобно: Мэри. Без «пожалуйста» в конце и без лишних вопросов в начале. Имя как кнопка на панеле: нажал — и пошёл процесс.
Она терпеть не могла пафос. В ландшафте пафос особенно заметен: он пахнет не цветами, а чужими деньгами, которые пытаются изобразить вкус. Поэтому её фирма и держалась на строгой, почти мужской репутации: если Мэри берётся за участок — там будет и красота, и логика, и система. А если заказчик хочет «как у соседа, только богаче» — пусть идёт к тем, кто умеет сажать туи в ряд, как солдатиков, и ставить гипсовых львов там, где им хочется умереть от стыда.
Сегодня она работала не на частника. Сегодня был городской объект: старый парк, переживший войну, реконструкции, смену мэров и два поколения людей, которые умели ломать быстрее, чем строить. Парк был упрямый — с кривыми аллеями, выщербленным камнем, липами, которые всё равно пахли медом, даже когда их пытались «облагородить» варварской обрезкой. Парк был живой — несмотря ни на что. И Мэри любила такие.
Утро выдалось прозрачное, почти хрустальное. После ночного дождя всё вокруг отдавало влажной землёй, сырой корой и холодком воды. Асфальт на дорожках ещё темнел, на листьях висели капли — каждая ловила солнечный луч и взрывалась маленьким блеском. Пахло свежескошенной травой где-то в стороне и сладко-горьким цветением — не розами, нет, тут были старые кусты сирени, которым никто не объяснил, что их «сезон» давно прошёл.
Мэри шла по центральной аллее, легко, как человек, который привык ходить быстро и смотреть далеко. На плече висела сумка-скрутка с рулеткой, блокнотом, маркерами и тонкими перчатками — привычный набор, как аптечка у парамедика. В руках она держала планшет с планом участка и карандаш, потому что доверяла бумаге больше, чем идеальным линиям в компьютере: бумага терпела эмоции, а компьютер требовал точности.
— Ну здравствуй, красавчик, — сказала она вслух и остановилась у фонтана.
Фонтан стоял в сердце парка как старый аристократ, которого давно забыли, но он всё равно держит спину. Круглая чаша из светлого камня была исписана временем: потемневшие пятна, мелкие трещины, следы мха в углублениях. Когда-то вода здесь била струёй, играла на солнце и смеялась, как ребёнок. Теперь в чаше лежала мутная лужа — дождь собрался там, где не работал слив. В центре торчал обломок металлической конструкции — ржавый, жалкий, как вырванный зуб.
Мэри присела на корточки, провела пальцем по камню. Подушечки ощутили влажную шероховатость, холод, мелкий песок.
— Слив забит или убит, — пробормотала она. — Вода стоит. Значит, будет грибок. Значит, будет разрушение. Значит, если это не сделать сейчас, через год вы будете строить новый фонтан и делать вид, что так и планировали.
Она говорила спокойно, но внутри у неё щёлкали привычные расчёты: дренаж, гидроизоляция, восстановление кладки, новый насос, электричество, защита от вандалов — и, конечно, отдельной строкой «согласования», без которых в городе нельзя даже куст пересадить, не нарвавшись на чиновничий взгляд «а вы кто вообще такая?».
Мэри знала, кто она такая.
Детдомовская девочка, которую когда-то «не забрали» из-за слишком упрямого взгляда. Девочка, которая научилась не плакать при чужих, потому что слёзы — это приглашение для тех, кто любит давить. Девочка, которая в четырнадцать могла одной фразой заставить отстать старших, а в шестнадцать — выпросить у директора разрешение на подработку, не унижаясь, а торгуясь, как взрослый человек.
Её не учили мечтать. Её учили выживать. И она выбрала: раз уж выживать всё равно придётся — она будет делать это красиво. Сначала — цветы в жестяных банках на подоконнике спальни, где пахло дешёвым порошком и чужими носками. Потом — небольшая клумба у входа, которую она выпросила у завхоза «для эстетики». Потом — колледж, куда она пробилась, потому что умела учиться, как другие умеют драться. Потом — первая работа, где ей платили мало, а требовали много, и она терпела ровно столько, сколько нужно, чтобы научиться.
А потом она открыла свою фирму. Небольшую, злую на жизнь, но честную. Сначала у неё было два человека: она сама и парень, который умел копать и молчать. Потом появился третий — инженер, которого она переманила тем, что обещала «не выносить мозг», и сдержала слово. Потом пошли проекты, сарафанное радио, первые нормальные деньги. Она заработала всё сама — и поэтому не любила, когда ей пытались объяснить, как жить.
Она встала, расправила плечи и подняла голову. Вода в чаше отражала небо — почти бездонное, голубое, с тонкими перьями облаков. В отражении она увидела себя: короткие тёмные волосы, собранные в небрежный хвост, светлая рубашка, строгие брюки, на лице — выражение человека, который не просит разрешения.
— Ладно, — сказала она фонтану. — Сделаем тебя снова живым. Только не капризничай.
Она шагнула ближе, чтобы измерить внутренний радиус чаши. Камень под ногой был гладкий и мокрый. Она это видела, знала, отмечала — но мозг в этот момент уже ушёл в расчёты, и тело сделало шаг автоматически, как по привычке.
Подошва скользнула.
Это было даже не падение — скорее, короткая предательская пауза между «я стою» и «я уже не стою». Нога уехала в сторону, колено ударилось о край чаши, боль вспыхнула резко, бело. Рука метнулась — схватиться было не за что. Планшет вылетел, ударился о камень, карандаш покатился. А Мэри, не успев толком вдохнуть, провалилась вниз, в мутную воду.
Холод ударил в грудь, как кулак. Вода вонзилась в нос, в рот, в уши. Мир стал глухим, тяжёлым, и в нём сразу исчезло всё лишнее — проекты, сроки, телефоны, люди. Осталось только тело и инстинкт.
Она дёрнулась вверх — и ударилась плечом о камень. Чаша оказалась глубже, чем выглядела снаружи: кто-то когда-то сделал внизу накопитель, или вода вымыла пустоту, или, возможно, ремонтировали и оставили яму. Мэри не успела понять. Она только почувствовала, как под водой тянет вниз, как мокрая одежда липнет к коже и становится тяжёлой.
Спокойно, — приказала она себе. — Не паникуй. Не дёргайся.
Она всегда так делала: сначала — действие, потом — эмоции. Эмоции можно пережить позже.
Она попыталась вдохнуть — и вдохнула воду.
В груди вспыхнуло огнём. Перед глазами поплыли тёмные круги. Звук мира отдалился, как будто кто-то закрыл дверь. Последнее, что она успела подумать, было странно нелепым: Смешно будет, если меня найдут в городском фонтане. Вот заголовки-то…
И всё исчезло.
Первое, что вернулось, был запах.
Тяжёлый, сладкий, чужой — будто кто-то вылил на шелк дорогие духи и добавил сверху металлический привкус крови. В воздухе стояла ещё и кислинка вина, и тёплая, липкая вонь пота, и что-то старое — древесина, свечной воск, пыль в углах.
Второе — боль.
Не одна. Несколько. Тупая, тянущая внизу живота. Резкая в боку, как будто там поселился клинок. Пульсирующая в висках. И особенно — жгучая, унизительная боль на спине и руках, там, где кожа горела так, будто её прошли ремнём или грубой рукой.
Мэри попыталась пошевелиться — и в тот же миг поняла, что тело другое.
Она не стала кричать. Не потому, что было не больно — больно было так, что хотелось выть. Она просто давно не позволяла боли командовать собой. Боль — это информация. Как влажная почва: неприятно, но полезно знать, где тебя утянет.
Она медленно открыла глаза.
Потолок был высокий, с лепниной. Тяжёлый балдахин над кроватью. Плотные шторы, от которых в комнату попадал только золотистый, вязкий свет. Мебель — тёмная, массивная, с резьбой. На столике — серебряный подсвечник, свечи почти догорели. На полу — ковёр, густой, как трава, но не современный, а старый, с вытертым рисунком.
— Миледи… — послышался шёпот.
У кровати стояла молодая женщина в тёмном платье и белом чепце. Служанка. Лицо бледное, губы дрожат, глаза красные — плакала или боялась так, что слёзы сами текли.
Мэри перевела взгляд на свои руки. Они были тоньше. Моложе. Кожа — гладкая, светлая. На пальце — тяжёлое кольцо с гербом. Её ногти — аккуратные, ухоженные, не рабочие. Внутри, где раньше жила спокойная уверенность зрелой женщины, вдруг поднялась другая память — чужая, но такая яркая, будто её прожили вчера.
Белое платье. Шлейф. Холодные лица вокруг. Невеста, которую рассматривают как покупку. Мужчина — молодой, красивый, но с жестоким ртом и взглядом, в котором нет ни нежности, ни интереса. Взгляд как нож: проверяет, куда воткнуть.
И ночь.
Приказ. Грубость. Боль. Стыд. И… удар утром — из-за того, что она посмела попросить немного тишины, немного сна, чуть-чуть права на собственное тело.
Мэри закрыла глаза на секунду. Очень коротко. Просто чтобы не дать панике поднять голову.
— Он… ушёл? — спросила она хрипло.
Служанка вздрогнула.
— Да, миледи. Но… его высочество приказал… чтобы вы… чтобы вы не выходили. Он… он сказал, вы должны… просить прощения у его отца. И… и сделать реверанс.
Мэри медленно вдохнула. Воздух был тяжёлым, но вдох получился. Значит, рёбра целы или почти целы. Живот тянуло, но не так, как при внутреннем разрыве — скорее, как после грубого обращения.
— Послушай меня, — сказала она тихо.
Служанка наклонилась ближе, будто боялась, что стены услышат.
— Как тебя зовут?
— Э… Элоиза, миледи.
— Элоиза, — повторила Мэри, и в этом повторе была не просьба, а фиксация. — Хорошо. Теперь слушай. Мне нужно зеркало. Большое. И вода. Чистая. И что-нибудь холодное на лицо и запястья. Есть?
Элоиза растерялась, как человек, которому вдруг сказали делать не то, что велено протоколом.
— Миледи… но…
— Но, — спокойно продолжила Мэри, — если ты сейчас не принесёшь воду, я попробую встать и упаду. Тогда он скажет, что ты плохо следила. А если принесёшь — я буду лежать тихо, как ангел на алтаре. Выбор за тобой.
Служанка побледнела ещё сильнее — и кивнула. Она исчезла за дверью быстро, почти бесшумно.
Мэри осталась одна.
Она посмотрела в сторону окна. За шторой угадывался свет — яркий, южный. Воздух был плотный, тёплый, пах морем даже здесь, сквозь камень и ткань. Где-то далеко кричали чайки. И этот звук — реальный, живой — ударил в сознание сильнее любого доказательства.
Монако, — всплыло в памяти чужой девушки, как подпись под картиной.
Мэри сглотнула. Глотать было больно, горло пересохло. Она осторожно провела языком по губам — и почувствовала солоноватый вкус крови.
— Ладно, — сказала она вслух, тихо, чтобы не сорваться. — Ладно, княжество. Ладно, протокол. Ладно, «его высочество».
Она на секунду прикрыла глаза и позволила себе маленькую, очень личную улыбку — не радостную, а злую. Улыбку человека, который понял правила игры.
— Вы ошиблись адресом, — прошептала она. — Та девочка, которая делала реверансы и терпела, — закончилась. Теперь здесь я.
За дверью послышались шаги. Элоиза возвращалась с водой и зеркалом, и вместе с этими шагами в Мэри окончательно сложился план — не подробный, не расписанный по пунктам, а простой, как удар молотком:
Встать. Оценить тело. Найти выход. Собрать минимум. Уйти.
Не «выпросить снисхождение». Не «наладить отношения». Не «перетерпеть, вдруг привыкнет». Уйти.
Потому что она уже один раз вытащила себя из детдома. И второй раз — из чужого дворца — она тоже вытащит. Даже если придётся уходить в платье служанки. Даже если за спиной будет только узелок с вещами. Даже если весь этот мир решит, что она не имеет права.
Она не попросит права.
Она его возьмёт.

Глава 1.

Глава 1

Свет в этой комнате был не утренним — он был южным. Плотным, золотистым, как масло, которое разлили по воздуху, и от него всё казалось одновременно красивее и беспощаднее. Он просачивался сквозь щель между тяжёлыми шторами и ложился на резьбу тёмной мебели так, будто хотел подчеркнуть: здесь всё настоящее — и дерево, и камень, и власть. И боль — тоже настоящая.
Мэри лежала неподвижно, потому что тело требовало инвентаризации.
Она не позволяла себе паники. Паника — это когда ты теряешь счёт мелочам, а именно мелочи и спасают. Она медленно «прошла» по ощущениям, как по плану участка: здесь — перелом? нет. Здесь — ушиб? да. Здесь — разрыв? похоже, нет. Рёбра — целы. Дышать можно. Голова гудит, но не «плывёт». Губы саднят — значит, кровь была, но не много. Спина горит так, словно по ней прошлись ремнём или грубой ладонью… или и тем, и другим. Запястья — красные, будто держали крепко. Низ живота тянет неприятно — это хуже всего, потому что указывает на грубость не только моральную.
И всё равно — она жива.
А значит, уже выиграла первый раунд.
Рядом, у кровати, дрожала служанка — Элоиза. Мэри запомнила её имя сразу, как запоминают ключ на связке: если вытащить не тот, дверь не откроется.
Элоиза держала поднос с водой и полотенцем, а на лице у неё были два чувства: страх и жалость. Жалость — опасная штука, потому что человек с жалостью в глазах может внезапно решить, что он лучше знает, как тебе жить.
— Миледи… — прошептала она так, будто стены могли донести её шёпот прямо в ухо «его высочеству». — Я принесла… как вы велели…
— Умница, — хрипло сказала Мэри и сама удивилась, насколько спокойно у неё получилось. — Поставь сюда. Ближе. И не тряси руками, у меня и так мир качается.
Элоиза поспешно поставила поднос на столик. Вода была в кувшине, стеклянном или хрустальном — тяжёлом, с гранями. Даже вода здесь была с претензией.
Мэри с усилием приподнялась на локте. Тело отозвалось болью, но боль была терпимой — значит, это не сломанная кость. Она поднесла чашку к губам и выпила несколько глотков маленькими, аккуратными движениями. Холодная вода прошла по горлу, будто протёрла там что-то сухое и острое.
— Зеркало, — напомнила она.
Элоиза замялась.
— Оно… у госпожи… в гардеробной…
— Значит, сходишь в гардеробную и принесёшь. — Мэри посмотрела на неё прямым взглядом. — Сейчас.
— Но… там… — девушка сглотнула. — Там камердинер его высочества… и…
— Элоиза, — Мэри произнесла её имя ровно, не повышая голос. — Если ты хочешь, чтобы я сейчас тихо лежала и «вела себя прилично», ты делаешь то, что мне нужно. Если хочешь, чтобы я попыталась выйти и встретилась с этим самым камердинером, который побежит докладывать — выбирай второй вариант. Он тебе понравится больше?
Элоиза побледнела так, что белый чепец на её голове стал почти серым.
— Я… я принесу, миледи.
— Прекрасно. И ещё — холодное на лицо. И на запястья. И… — Мэри вдохнула, оценивая горло. — Что-нибудь поесть. Не сладкое. Не пирожные. Нормальную еду.
— Миледи, но… вам положены… — Элоиза замолчала, потому что взгляд Мэри объяснил ей всё: «положены» — это прекрасное слово для тех, кто любит лежать, а не бежать.
— Давайте я спрошу иначе, — мягко сказала Мэри, и в этой мягкости было больше опасности, чем в крике. — Элоиза, ты хочешь получить то, чего у тебя нет?
Служанка застыла.
— Миледи…
— Не бойся слова «хочешь». Все чего-то хотят. Просто не все умеют за это платить. — Мэри откинулась на подушку, но взгляд не отвела. — Я умею.
Элоиза нервно оглянулась на дверь, будто та могла открыться сама по себе.
— Его высочество… он запретил…
— Его высочество сегодня уже сделал достаточно, — сухо сказала Мэри. — Мне не нужен ещё один приказ, мне нужен выход. И ты либо часть выхода, либо часть двери, которая захлопнется.
Элоиза сглотнула. Её пальцы сжали край фартука.
— Я… я не могу… — прошептала она. — Если узнают…
— Узнают что? — Мэри чуть приподняла бровь. — Что ты принесла больной женщине воду и зеркало? Или что ты взяла у неё подарок? Ты боишься наказания? Хорошо. Я тоже боюсь. Только я боюсь не наказания. Я боюсь прожить жизнь в клетке. Слышишь разницу?
Элоиза дрогнула, и Мэри увидела: за страхом там есть разум. А где разум — там сделка.
— Что вы… хотите? — наконец выдавила служанка.
— Я хочу уйти. Сегодня. Сейчас. — Мэри сказала это так буднично, будто речь шла о прогулке. — И я хочу, чтобы ты помогла мне выйти из этой комнаты и из этого дома так, чтобы никто не заметил. В обмен… я отдам тебе вещь, которую ты не заработаешь здесь за десять лет.
Элоиза расширила глаза.
— Вы… вы шутите?
— Я не шучу, — ответила Мэри. — У меня нет на это сил.
Служанка колебалась, как человек на мосту: сделать шаг — страшно, не сделать — ещё страшнее, потому что тогда жить придётся с мыслью, что шанс был.
— Что за вещь? — спросила Элоиза почти беззвучно.
Мэри медленно подняла руку к шее. На ней была цепочка, тонкая, но тяжёлая. На цепочке — брошь или подвеска, украшение, которое вчера казалось частью свадьбы, частью «положено». Сегодня оно стало инструментом.
Она на ощупь нашла застёжку, и пальцы, непривычные и тонкие, всё равно справились: умение снимать украшения — универсальное.
На ладони у Мэри блеснула брошь. Камни поймали тот самый южный свет, и он вспыхнул в них так, будто внутри живёт маленькое солнце. Бриллианты — или очень хорошая имитация. Но в таком доме имитация не была бы «положена». Здесь любили настоящее.
Элоиза смотрела на брошь так, как смотрят на чужую жизнь.
— Это… — её голос сорвался.
— Это твоё, если ты сделаешь то, что я прошу. — Мэри закрыла брошь в ладони и добавила спокойно: — И если ты попробуешь меня обмануть — ты останешься и без броши, и без спокойного сна. Потому что я не забуду.
Элоиза вздрогнула, как от холода.
— Миледи… вы… вы другая сегодня.
— Сегодня я наконец стала собой, — ответила Мэри. — Вчера здесь была девушка, которую ломали. Сегодня здесь женщина, которая ломаться не будет.
Элоиза выдохнула. Её плечи чуть опустились — знак того, что решение принято.
— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо. Но вы должны… вы должны слушать меня. Здесь… много глаз.
— Я умею слушать, — сказала Мэри. — Я просто не умею подчиняться.
Элоиза исчезла за дверью почти бесшумно, и тишина накрыла комнату вновь. Мэри услышала море — не прямо, но в паузах. Как далёкое дыхание. Она никогда не была человеком, который романтизирует воду, но сейчас этот звук был ей нужен: он напоминал, что за стенами есть мир, не принадлежащий «его высочеству».
Она попыталась сесть ровнее и почувствовала, как ткань ночной рубашки — тонкой, дорогой — липнет к коже. Тело было чужим, да. Но характер — её.
Пока Элоиза отсутствовала, Мэри сделала ещё одну вещь: осмотрела комнату взглядом профессионала. Не «как красиво», а «где выходы». Дверь одна. Окно высокое, с тяжёлыми ставнями. Мебель массивная — баррикада не получится. В углу — гардеробный шкаф. На столике — шкатулка? Нет, шкатулка была бы с замком и украшениями. Здесь стояла коробка с лентами — свадебные мелочи. Пустое.
Значит, её вещи — не здесь.
И это хорошо. Потому что если вещи хранятся где-то отдельно, значит, можно забрать часть — и исчезнуть. А не уходить голой, как из пожара.
Через несколько минут Элоиза вернулась, притворив дверь так тихо, будто сама стала тенью. В руках у неё было зеркало — тяжёлое, в резной раме, и свёрток ткани. А ещё — узелок, из которого пахло хлебом и чем-то копчёным.
— Быстро, — прошептала она. — Я принесла. Но времени мало. Камердинер ушёл… на минуту.
Мэри взяла зеркало и посмотрела.
На неё смотрело лицо девушки — действительно около двадцати. Красивое, если не считать следов на щеке и припухлости губ. Глаза были огромные — и в них ещё жила вчерашняя покорность, но уже поверх неё легла сегодняшняя сталь. Волосы — светлые, уложенные, но сейчас растрёпанные. На шее — след, будто от пальцев. Мэри провела по нему кончиками пальцев и ощутила боль.
— Нормально, — сказала она тихо. — Значит, макияж не нужен. Природа уже нарисовала.
Элоиза нервно выдохнула — не поняла сарказм или не решилась улыбнуться.
— Вот… — она протянула свёрток. — Платье. Это… моё запасное. Простое. И плащ. Его… я взяла в кладовой. Скажите, что я… что я…
— Ты ничего не скажешь, — спокойно перебила Мэри. — Ты не виновата. Виноваты здесь те, кто считает, что женщина — вещь. А вещи не убегают.
Элоиза прикусила губу.
— Миледи… ваша шкатулка… — она сделала шаг ближе и понизила голос до предела. — Она в малой гардеробной. Там… ваши деньги. И… бумаги. И книги.
— Книги? — Мэри подняла бровь.
— Да. Вы… вы просили у господина секретаря… — Элоиза запнулась. — Ещё до свадьбы… «о законах княжества» и… «о дорогах». Я не понимаю… но там маленькие томики.
Мэри едва заметно улыбнулась. Любопытная предшественница — это удача. Не дневник, который всегда превращают в костыль, а книги — инструмент. Книги не объясняют «как жить», книги дают факты. А с фактами Мэри умела работать.
— Отлично, — сказала она. — Значит, мы берём шкатулку.
— Миледи… это опасно. Если увидят…
— Элоиза, — Мэри посмотрела на неё так, что служанка снова замолчала. — Опасно — это остаться.
Она подняла брошь, чтобы Элоиза видела, что сделка настоящая.
— Сначала — дело. Потом — плата.
Элоиза кивнула. Глаза её блестели — то ли от страха, то ли от жадности, то ли от того и другого сразу.
Переодевание заняло меньше времени, чем можно было ожидать. Мэри двигалась аккуратно, но быстро: рубашка вниз, платье на себя, завязки, шнуровка, фартук, чепец. Платье служанки было грубее, ткань плотнее, швы жестче, но оно пахло мылом и тёплой кухней. Этот запах был почти уютным — в нём не было духов и приказов.
Она накинула плащ. Тот был тёмный, без украшений, но тёплый, и это было важнее красоты.
— Волосы, — шепнула Элоиза и сунула ей в руки простой платок. — Спрячьте.
Мэри спрятала волосы под платок, оставив чуть-чуть у висков — слишком аккуратно выглядеть опасно. Служанка должна быть «обычной».
— Теперь, — сказала Мэри. — Шкатулка.
Элоиза кивнула и открыла дверь. За ней был коридор, где пахло воском и холодным камнем. В далёком конце слышались голоса — мужские, уверенные. Там был дворец. Там был протокол. Там был «его высочество».
Мэри пошла за Элоизой, ступая мягко, как ходят люди, которые не хотят, чтобы их заметили. Под ногами скрипнуло — и в этот момент Мэри впервые ощутила настоящий страх: не животный, а ясный. Если сейчас их увидят, её вернут не в комнату — её вернут в клетку. И клетку закроют крепче.
Они прошли мимо дверей, за которыми слышался шорох ткани — кто-то одевался. Мимо лестницы, ведущей вверх — туда, где жили хозяева. Элоиза вела вниз, в «служебное» нутро дома, где коридоры были уже, потолки ниже, а воздух — теплее. Здесь пахло не духами, а супом, хлебом, золой. Здесь жили люди, которые работали. И именно здесь можно было исчезнуть.
Малая гардеробная оказалась комнатой без окон, с полками и сундуками. Элоиза быстро открыла один из них и вытащила шкатулку — деревянную, обтянутую кожей, с металлическими углами. Тяжёлую.
— Вот, — прошептала она. — Всё, что было… рядом. Больше я не успела.
Мэри подняла крышку.
Внутри были мешочки — с монетами, судя по весу. Небольшие украшения — кольцо, серьги, цепочка. Пара бархатных футляров. И — действительно — книги. Тонкие, в кожаных переплётах, аккуратные. Одна — «Обычаи и законы княжества…» — дальше название было мелким. Вторая — «Дороги и расстояния…» Третья — что-то про «краткое описание европейских дворов» или «исторические заметки». Мэри не вчитывалась — сейчас было не время. Она просто ощущала вес этих книжек как вес будущего: информация — тоже валюта.
— Отлично, — сказала она. — Это не роскошь. Это выживание.
Элоиза взглянула на книги с непониманием.
— Миледи… вам нужно… спрятать деньги. Вы так… — она показала на шкатулку. — Слишком заметно.
Мэри кивнула. Она достала из шкатулки мешочек с монетами и переложила его в узелок с едой — внизу, под хлеб. Ещё один — в карман плаща. Украшения — туда же, но не все. Часть оставила в шкатулке: пусть выглядит как «вещи», а не как «богатство». Слишком богатая служанка привлекает внимание. Слишком бедная — тоже. Надо быть средней.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь брошь.
Элоиза протянула дрожащую руку.
Мэри положила брошь ей на ладонь. Камни вспыхнули, и Элоиза будто проглотила воздух.
— Спасибо, миледи… — прошептала она.
— Не благодари, — ответила Мэри. — Ты продала мне дверь. Я купила. Всё честно.
Элоиза вздрогнула от этих слов — честность тоже могла пугать.
— Куда… вы поедете? — спросила она, вдруг став немного смелее.
— К родственникам моей… — Мэри остановилась. Она не знала деталей. Она знала только общее: мать, родня, Венгрия. Но название места… — Мэри посмотрела на Элоизу внимательно. — Скажи мне.
Элоиза кивнула, словно ждала этого вопроса.
— Говорили… что у вашей матушки… была тётка. В землях венгерских. Но сначала… — она прикусила губу. — Сначала лучше добраться до Бадена. Там курорт. Там люди приезжие. Там легче затеряться. А оттуда… уже дальше. В сторону Вены, потом… — она быстро назвала ещё пару названий, которые Мэри уложила в голове как «точки на карте». — Если у вас деньги… вы сможете нанять экипаж.
Мэри не знала, где именно этот Баден, но знала принцип: курорт — это толпа, а толпа — это маскировка.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, Баден.
Элоиза сглотнула.
— Миледи… если вас поймают… — она не договорила.
— Меня не поймают, — спокойно сказала Мэри. — Потому что я не собираюсь играть по их правилам.
Они вышли из гардеробной. Элоиза повела её дальше — к двери, которую охранял не солдат, а привычка: узкий проход, ведущий к кухне, затем к заднему двору. По пути Мэри услышала, как где-то наверху хлопнула дверь — и мужской голос коротко бросил что-то раздражённое. Сердце ударило быстрее, но Мэри не ускорила шаг. Ускорение — тоже подозрительно.
Кухня была огромной, жаркой, пахла бульоном, чесноком и дымом. Несколько женщин в фартуках обернулись — и тут решала всё простая вещь: взгляд. Мэри опустила глаза, как опускают их служанки, и это сработало: служанок здесь было много, и никто не запоминал лица тех, кто не повышает голову.
Элоиза сунула ей в руки ещё один свёрток — тёплую накидку.
— Возьмите. Ночь может быть холодной, — прошептала она.
— Ты умнее, чем выглядишь, — сказала Мэри. — Это комплимент.
Элоиза нервно улыбнулась — впервые за всё время.
Задний двор встретил их солнечным ударом. Здесь пахло морем сильнее — солью, водорослями, горячим камнем. Ветер принёс крики чаек. Где-то за стенами дворца было Монако — маленькое, каменное, упрямое княжество, которое любило блеск и власть, но ненавидело скандалы. А значит, её будут искать тихо, но упорно.
Мэри не оглянулась на дворец. Огладываются те, кто сомневается.
Она прошла через калитку — и мир сразу стал шире. Улица была узкой, выложенной камнем. Белые стены домов отражали солнце так, что глаза слезились. Где-то сушилось бельё. Где-то пахло кофе и рыбой. Город жил своей жизнью, и в этом была её первая свобода: людям всё равно, кто ты, пока ты не мешаешь.
Мэри шла быстро, но не бежала. Она чувствовала каждую мышцу, каждый синяк, но заставляла тело держать ровный ритм. Ей нужно было добраться до места, где можно нанять экипаж, не попавшись на глаза дворцовым людям.
На повороте она увидела фонтан — настоящий, работающий. Вода бежала тонкой струёй, падала в каменную чашу, и этот звук был такой простой, что Мэри на секунду захотела рассмеяться: вода, которая в её прежней жизни стала входом в ад, здесь была просто водой. Никакой мистики. Просто мокрый камень и скользкая ступень.
— Я тебя запомнила, — сказала она фонтану мысленно. — Но спасибо, что не притворяешься судьбой.
Она дошла до небольшой площади, где стояли экипажи. Мужчины — кучера — переговаривались, курили, спорили о цене. Мэри выбрала того, кто выглядел не слишком любезным: любезные любят вопросы.
— Мне нужен экипаж до Бадена, — сказала она низким голосом, чтобы звучать старше и спокойнее.
Кучер окинул её взглядом. Его взгляд был профессиональный: одежда простая, но руки не совсем служанки, узелок слишком аккуратный, осанка слишком прямая.
— Дорого, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Мэри и достала монету. Не золото — слишком громко. Серебро. — Это задаток. Остальное — по прибытии.
Кучер прищурился.
— Ты одна?
— Я та, кто платит, — сказала Мэри. — Этого достаточно.
Он фыркнул, но монету взял. И в этом фырканье было уважение к характеру: такие мужчины понимают язык денег и уверенности.
Экипаж тронулся, и каменные стены Монако начали отступать, уступая месту дороге. Солнце било в глаза, ветер сушил губы, но в душе у Мэри впервые за утро появилось ощущение, похожее на облегчение. Не счастье — нет. Счастье будет потом, когда она поймёт, где ночует и кто ей враг. Сейчас было просто: она едет. Она выбралась.
Дорога вилась по холмам. Море то появлялось, то исчезало за камнем. Пахло травами, горячей пылью и солёной влагой. Мэри сидела внутри экипажа, прижимая к себе узелок и шкатулку, и думала не о романтике побега, а о прагматике.
Деньги: сколько есть? Украшения: что можно продать, не привлекая внимания? Платье: слишком простое — хорошо. Лицо: следы побоев — плохо, но можно списать на «упала». Имя: Мэри. Документы: наверняка есть, но где? Возможно, у мужа или у отца. Значит, ехать придётся так — по деньгам и уверенности.
Она не знала законов этого времени, не знала, кто имеет право остановить женщину на дороге и потребовать объяснений. Но она знала другое: большинство людей боится скандалов сильнее, чем любит справедливость. А скандал она могла создать даже молча — взглядом.
На закате они остановились у трактира. Он был не роскошный — обычный, на дороге. Двор пах навозом, лошадьми, дымом и жареным мясом. Изнутри тянуло хлебом, пивом и людским шумом. Для Мэри этот шум был как одеяло: в толпе легче спрятаться.
Она заплатила кучеру часть суммы — снова серебром. Он взял, не задавая вопросов. Ещё один плюс.
Комната наверху была маленькая. Деревянная кровать, стол, кувшин, окно с видом на тёмную дорогу. В углу — таз. Пахло сыростью и старым деревом, но после дворца это казалось даже честнее: здесь ничего не притворялось.
Мэри закрыла дверь на щеколду и только тогда позволила себе выдохнуть полностью.
Она развязала узелок, достала хлеб, кусок копчёного мяса, проглотила несколько глотков воды — и поняла, насколько была голодна. Еда вернула ей землю под ногами. Голова стала яснее. Боль осталась, но стала терпимее.
Потом она открыла шкатулку.
Монеты звякнули тихо, как обещание. Украшения блеснули. И книги — тонкие томики — лежали, как единственная настоящая страховка от глупости.
— Ну здравствуйте, — сказала Мэри вслух, обращаясь к книгам, как к старым знакомым. — Вы, значит, будете моими «легендами по слухам». Сойдёт.
Она взяла первый томик — про законы и обычаи — и раскрыла.
Буквы были непривычные, язык — местами тяжёлый, но читабельный. Мэри улыбнулась уголком губ: она всегда умела учиться быстро. Детдом научил: если не схватываешь — остаёшься без ужина и без будущего.
Она провела пальцем по строке, будто фиксируя реальность.
Трактир шумел внизу. Где-то за стеной храпел человек. Ветер трепал ставню. Мир вокруг жил, не зная, что одна женщина только что вышла из княжеского дворца в платье служанки и с шкатулкой приданого, потому что отказалась быть вещью.
Мэри перевернула страницу.
— Ладно, — тихо сказала она самой себе. — Завтра я узнаю, какие у вас здесь правила. А потом решу, какие из них мне подходят.
И впервые за весь день в её голосе прозвучало не только железо, но и лёгкая, сухая насмешка — та самая, которая всегда появлялась, когда она чувствовала: игра началась, и она в ней не пешка.

Глава 2.

Глава 2

Ночь в трактире оказалась не тёмной, а вязкой.
Мэри просыпалась несколько раз — не от шума, а от тела. Оно напоминало о себе тупыми, настойчивыми толчками боли, будто проверяло: здесь ли хозяйка, не ушла ли куда-то, не бросила ли его на произвол судьбы. В такие минуты она лежала неподвижно, считала вдохи и выдохи и думала о практичном: сколько времени можно провести в пути без полноценного отдыха, сколько — без горячей еды, сколько — без сна. Ответы были неприятными, но честными.
Под утро боль притупилась. Осталась усталость — глубокая, как колодец.
Мэри встала ещё до рассвета. В комнате было холодно, пахло сыростью и вчерашним дымом. Она умылась, задержав руки в воде дольше обычного — холод бодрил и собирал мысли в кулак. В зеркале над умывальником отражалась та же девушка в простом платье, но взгляд у неё был уже другой: не беглый, не испуганный, а цепкий. Такой, каким смотрят на местность перед долгой дорогой.
Она съела остаток хлеба, запила водой, аккуратно уложила шкатулку и книги. Деньги пересчитала ещё раз — не потому, что сомневалась в себе, а потому что цифры успокаивали. Цифры не лгут, если ты умеешь их читать.
Внизу трактир просыпался. Кто-то ругался, кто-то смеялся слишком громко для раннего часа, кто-то молча жевал, глядя в стол. Мэри выбрала место у стены, спиной к ней — привычка выживальщика, а не аристократки. Заказала простую кашу и горячий напиток, похожий на слабый кофе. Пахло обжаренными зёрнами, жиром и мокрой одеждой.
Она слушала.
Язык был знакомый и одновременно чужой — интонации другие, слова иногда цеплялись за слух, как репьи. Она не вслушивалась специально, но улавливала главное: направления, цены, жалобы, имена городов. Люди говорили о дороге, о лошадях, о погоде. О политике — осторожно, полушёпотом. О княжестве — с иронией и без уважения. Это было полезно.
После завтрака она нашла кучера — того же самого. Он сидел у конюшни, проверял упряжь и выглядел так, будто ночь для него была короче, чем для остальных.
— Мы едем дальше, — сказала Мэри без приветствий. — В сторону Бадена. И без лишних остановок.
Он посмотрел на неё внимательно, оценивающе.
— Дорога длинная. И не вся безопасная.
— Я знаю, — спокойно ответила она. — Я плачу.
Она протянула ему монету. Он взял, не торгуясь. Это означало, что он понял главное: перед ним не барышня, а клиент.
Дорога за трактиром пошла вверх, потом нырнула в тень. Камни сменились утрамбованной землёй, воздух стал прохладнее. Мэри сидела внутри экипажа, придерживая шкатулку коленями, и смотрела в узкое окно. Пейзаж менялся медленно, но заметно: море отступало, холмы становились мягче, зелени — больше. Здесь уже пахло не солью, а травами и влажной землёй.
Она открыла одну из книг — ту, что была о дорогах. Бумага шуршала, буквы плыли сначала, но потом глаз привык. Она читала не подряд, а выхватывая куски: названия, расстояния, примечания. Где опасно, где людно, где можно затеряться. Книга не давала уверенности — она давала ориентиры. Этого было достаточно.
В полдень они остановились у постоялого двора — не трактира, а именно двора: с колодцем, сараями, людьми, которые не задают вопросов, если ты платишь. Мэри спустилась на землю осторожно — тело ныло, как после долгой работы. Она поймала себя на мысли, что начинает двигаться медленнее, чем вчера, и это её не обрадовало. Не страх — раздражение.
Она купила горячий суп, кусок хлеба и яблоко. Ела медленно, прислушиваясь к себе. Живот снова тянул, но не так, как при болезни. Это ощущение было странным, непривычным, словно внутри что-то жило своей жизнью, не спрашивая разрешения. Мэри отмахнулась от мысли — не время. Усталость, стресс, побои. Всё объяснимо.
Дальше дорога стала хуже. Экипаж трясло, кучер ругался вполголоса. Несколько раз им приходилось уступать путь другим — торговцам, военным, каким-то важным господам с охраной. Мэри каждый раз опускала глаза и делала себя незаметной. Она умела. Детдом научил: хочешь пройти — стань фоном.
К вечеру они остановились снова. Маленькая деревня, несколько домов, трактир с облупленной вывеской. Здесь было тише. Мэри сняла комнату — снова наверху, снова с замком. Снова привычный ритуал: еда, вода, пересчёт денег, проверка дверей.
Она раскрыла книгу о законах и обычаях. Читала внимательно, с карандашом в руке, делая пометки на полях — привычка, от которой не избавляются. Здесь не было ничего конкретного про неё — но было общее: как смотрят на женщин, путешествующих в одиночку; где спрашивают документы; где нет. Где можно сослаться на родню. Где — на службу. Где — на вдовство.
Вдовство она отложила как крайний вариант. Пока лучше быть «родственницей, едущей к семье».
Ночью ей стало плохо. Не резко — медленно, подло. Сначала потемнело в глазах, потом накрыла слабость. Она села на кровати, опустив ноги на пол, и поняла, что пол плывёт. Сердце билось глухо, неровно.
— Чёрт, — выдохнула она и закрыла глаза.
Она не звала никого. Не потому, что гордая — потому что знала: чужие люди — это вопросы. Она дождалась, пока приступ пройдёт, выпила воды, легла. Сон был тяжёлым, без снов.
Утром она проснулась с ощущением, что тело больше не принадлежит только ей. Мысль была странной, почти нелепой, и Мэри её оттолкнула. Потом.
Дорога продолжилась. День за днём — короткие переезды, ночёвки, еда на ходу, разговоры вполуха. Она начала лучше понимать речь, ловить оттенки. Иногда ловила на себе взгляды — мужские, оценивающие, женские — любопытные. Она держалась ровно, не вызывая, но и не прогибаясь.
Когда показались первые признаки курорта — ухоженные дороги, экипажи получше, люди в одежде дороже, — Мэри поняла, что они близко. Баден встретил их шумом, запахом минеральной воды и ощущением временности: здесь никто не задерживался навсегда, и именно поэтому здесь было безопаснее.
Она расплатилась с кучером, не торгуясь. Он посмотрел на неё с уважением — без улыбки.
— Удачи, — сказал он просто.
— И тебе, — ответила она.
Город жил своей жизнью: гуляющие, музыканты, лавки, смех. Мэри сняла комнату в доме, где сдавали без лишних расспросов, заплатила вперёд. Комната была светлая, с окном на сад — настоящий, ухоженный, с дорожками и клумбами. Она задержалась у окна дольше, чем собиралась, разглядывая посадки. Руки зудели — профессионально.
— Потом, — сказала она себе. — Всё потом.
Она разложила вещи, спрятала деньги, книги положила рядом. И только тогда позволила себе сесть и просто дышать. Она была не в безопасности — но дальше от опасности, чем вчера. Это считалось прогрессом.
Вечером ей снова стало плохо. На этот раз сильнее. Мир качнулся, и она едва успела сесть. Сердце колотилось, в ушах звенело.
— Ладно, — сказала она вслух, упрямо. — Хорошо. Я не дура.
Она постучала к хозяйке дома и попросила врача. Не с истерикой — спокойно, как человек, привыкший решать проблемы.
Врач пришёл быстро. Немолодой, аккуратный, с холодными руками. Осмотрел, задал несколько вопросов, нахмурился.
— Вам нужно больше отдыха, — сказал он наконец. — И… покой.
— Это всё? — спросила Мэри.
Он замялся.
— Есть вероятность… — начал он и остановился, словно подбирая слова. — Что вы в положении, сударыня.
Мэри молчала несколько секунд. Слова улеглись не сразу. Она смотрела на врача, но видела не его — дорогу, дворец, фонтан, детдом, свою фирму, сад за окном.
— Вы уверены? — спросила она спокойно.
— Пока — нет, — честно ответил он. — Нужно время. Но признаки… есть.
Она кивнула.
— Хорошо. Спасибо. Я разберусь.
Когда он ушёл, Мэри закрыла дверь и оперлась на неё спиной. Сердце билось ровно. Паники не было. Было понимание: правила снова изменились.
Она подошла к окну и посмотрела на сад. Вечерний свет ложился на листву мягко, почти ласково.
— Значит, так, — сказала она тихо. — Тогда мы будем жить ещё аккуратнее.
Она не улыбалась. Но и страха не было. Только сосредоточенность — как перед большим, сложным проектом, где ошибка стоит дорого, а результат может изменить всё.