Миллиард лет одиночества

ПРОЛОГ. Глава 1. Сигнал. Часть первая: Пробуждение

Не датировано. Неизвестная станция.

Пробуждение не было похоже на рассвет, на медленное наполнение комнаты золотистым светом, на сладкое потягивание в тёплой постели. Оно было похоже на прокол — резкий, болезненный, вышвыривающий из небытия с такой силой, словно кто-то огромный и безразличный выдернул душу обратно в реальность щипцами.

Первое, что вернулось, — тишина. Она была абсолютной, густой, как смола, и давила на барабанные перепонки с той же тяжестью, с какой океан давит на батискаф, затонувший на немыслимую глубину. Тишина эта состояла из отсутствия всего: не гудели генераторы, не шелестел воздух в вентиляции, не потрескивали от перепада температур металлические переборки. Не было даже привычного, почти неосязаемого фона вселенной — того самого космического шёпота, который учёные ловят радиотелескопами и называют «реликтовым излучением». Здесь не было ничего.

Вторым вернулось осознание — я есть. Это знание пришло не мыслью, а скорее физическим ощущением, похожим на то, как немеющая рука начинает ощущать покалывание тысяч иголок, когда кровь снова приливает к застывшим сосудам. Я есть. Я существую. Я занимаю какое-то место в пространстве, даже если это место — точка.

Третьим вернулась боль. Она не имела конкретной локализации, не жала в груди и не стучала в висках. Это была боль всего существа сразу — боль от того, что тебя не было слишком долго, боль от возвращения, боль от осознания, что каждая клетка, каждый атом этого тела (было ли у него тело?) помнит невыносимое давление, разрыв, сжатие в точку и последующее расширение обратно. Это походило на страдания человека, которого сначала пропустили через гидравлический пресс, а затем попытались собрать заново, перепутав все кости, все сосуды, все нервные окончания.

Существо — а оно пока не могло назвать себя иначе — попыталось вздохнуть. Воздуха не было. Вдоха не получилось. Паника плеснулась в сознании ледяной волной: я не могу дышать, я задыхаюсь, я умру снова, только что вернувшись — но почти сразу пришло успокаивающее, отстранённое понимание: дыхание не требуется. Здесь нет атмосферы. Здесь вообще ничего нет, кроме него самого и этой проклятой, гнетущей тишины.

Оно попыталось открыть глаза. Веки — если это были веки — не слушались, словно их залили свинцом. Существо напряглось, собирая волю в кулак, и… зрение включилось не рывком, а плавно, будто кто-то медленно поворачивал регулятор яркости на старом ламповом телевизоре.

Оно увидело ничто. В прямом, самом страшном смысле этого слова. Не черноту космоса с россыпью далёких звёзд, не темень пещеры, к которой постепенно привыкает глаз, не сумрак глубоководья. Именно ничто. Пустоту, в которой отсутствовала сама категория «цвета», «расстояния», «формы». Это было пространство до создания пространства. Время до изобретения времени.

Существо запаниковало снова, но паника эта была уже не животной, а скорее экзистенциальной — как у человека, который вдруг осознал, что он единственный живой во вселенной, и вселенная эта — бесконечная, равнодушная, мёртвая.

Где я?

Вопрос повис в пустоте, не найдя ответа.

Кто я?

Тишина.

Зачем я здесь?

И тогда пришло оно. Воспоминание не всплыло из глубин — оно ворвалось ураганом, цунами, взрывом сверхновой. Оно было не картинкой, не звуком, не запахом — оно было целым пластом реальности, втиснутым в сознание грубо, без анестезии, без подготовки.

Девочка.

Лицо. Маленькое, с ямочкой на левой щеке, с тёплыми карими глазами, в которых пляшут солнечные зайчики. Тонкие, чуть растрёпанные русые волосы, собранные в два смешных хвостика, один из которых всегда распадается, сколько ни завязывай. Веснушки на носу — россыпь золотистых песчинок. Губы, сложенные трубочкой, когда она дует на горячий чай. Запах её волос — яблоки и ваниль. Звук её смеха — колокольчики на ветру. Тёплая тяжесть её головы на плече, когда она засыпает, утомившись от дневных игр.

Моя…

Мысль оборвалась. Существо не могло вспомнить, кем приходится ему эта девочка. Дочерью? Внучкой? Племянницей? Чужим ребёнком, которого оно спасло когда-то и полюбило, как своего? Связь была, была невероятной силы привязанность, любовь, которая жгла сильнее любой сингулярности, но статус этой связи — стёрся, рассыпался в пыль под давлением миллиардов лет небытия.

Оставалось только лицо. Только обещание, впечатанное в самую суть.

Я должен вернуться. Я обещал. Она ждёт. Я должен передать сигнал.

Сигнал. Да. Это было важно. Возможно, самое важное. Не просто вернуться самому, а послать весть. Сообщить, что путь существует. Что за горизонтом — не смерть. Что они — не последние. Что можно пройти сквозь и выжить.

Существо сосредоточилось. Теперь, когда появилась цель, пустота вокруг перестала быть пугающей. Она стала просто материалом, просто средой, через которую предстояло работать.

Как посылают сигналы?

Вопрос был глупым. Оно знало как. Знание лежало где-то рядом с воспоминанием о девочке — на той же полке, в том же архиве, пережившем распад материи. Сигнал — это структурированное возмущение. Это удар по ткани реальности, который побежит волной, огибая галактики, просачиваясь сквозь гравитационные колодцы, огибая препятствия, пока не достигнет цели. Нужно только собрать достаточно энергии. Нужно только вспомнить, как её собрать, не имея тела, не имея инструментов, не имея ничего, кроме самого себя.

Оно закрыло глаза — или сделало подобие этого жеста — и нырнуло внутрь себя. Там, в глубине, оно нашло это. Ядро. Искру. То, что осталось от звезды, которой оно когда-то было — в переносном или прямом смысле, теперь уже не разобрать. Маленький, но невероятно плотный сгусток энергии, пульсирующий в ритме, который мог бы быть сердцебиением, если бы у него было сердце.

Существо потянулось к этому ядру, обволокло его вниманием, начало раскручивать, разгонять, заставляя вибрировать чаще, ещё чаще, на пределе возможностей, за пределом, в зону, где материя начинает вести себя как волна, а волна — как материя.