Миллиардер. Мой личный монстр

Глава 1

Папка чертежей тяжёлая, скользкая в руках. Я вжимаюсь в угол, когда кабина дёргается и замирает. Свет мигает один раз, гаснет, вспыхивает снова — тускло, желтоватым мерцанием.

Тишина. Гулкий, давящий звук остановившегося механизма. Я делаю шаг вперёд, нащупываю кнопку вызова, нажимаю её несколько раз — в ответ только мёртвая тишина. Взгляд скользит по сенсорной панели, ищу кнопку аварийной связи. Ничего. Лифт застрял наглухо.

Дверь распахивается резко, с глухим металлическим скрежетом. Не вровень с этажом — в проёме тёмная шахта и бетонная стена в полуметре.

В кабину входит мужчина. Не заходит — входит, широким, уверенным шагом, заполняя пространство. Широкие плечи в тёмном, идеально сидящем пиджаке. Он не смотрит на меня. Его внимание — на панели управления.

Крупная кисть с крупными, чёткими суставами ложится на сенсор. На указательном пальце — массивный серебряный перстень с волчьей головой. Клыки. Шрам поперёк костяшки, белёсый, старый. Палец нажимает кнопку «стоп». Свет окончательно гаснет, остаётся только аварийная подсветка — тусклое красное пятно где-то сверху.

Он медленно поворачивает голову.

Свет падает сбоку, режет лицо резкими тенями. Скулы, тяжёлый подбородок, коротко стриженные тёмные волосы. Взгляд. Холодный. Прямой. Не сканирует — изучает. Скользит от моих туфель, по платью, останавливается на лице. На губах. Возвращается к глазам.

Воздух в лёгких обрывается.

Он молча достаёт из внутреннего кармана пиджака плоский конверт из плотной, кремовой бумаги. Держит его между указательным и средним пальцами. Протягивает ко мне. Не приближается. Просто держит.

— Ваш выбор, Анна Витальевна.

Голос. Низкий. Глухой бархат, прорезанный хрипотцой, как дорогой коньяк по старому стеклу. В нём нет вопроса.

Я не двигаюсь. Папка прижимается к груди, уголки бумаг впиваются сквозь ткань.

— Подписать здесь, — он слегка встряхивает конверт. — Или ваша семейная коллекция уйдёт с молотка завтра. В десять утра. Без права выкупа.

Слова падают в тишину лифта тяжёлыми, отчеканенными гвоздями. Каждое — отдельный удар.

— Кто вы? Что это за контракт? Покажите! — мой собственный голос звучит чужо, сдавленно.

Он не отвечает. Тянет конверт ближе. На его лице — ни тени эмоции. Только лёгкое, едва уловимое напряжение в жевательной мышце. Оно есть — и тут же исчезает.

— Вы не можете просто так угрожать! — начинаю я, но он перебивает. Не голосом. Движением.

Медленным, плавным шагом он сокращает расстояние. Я инстинктивно отступаю, пока спиной не упираюсь в холодную стену лифта. Он останавливается в полуметре. Запах доносится до меня теперь явственно — дорогой, древесный одеколон с горьковатой нотой табака. И под ним — что-то ещё. Чистая, прохладная кожа. Металл.

— Могу, — говорит он просто. — Контракт легален. Ваш брат подписал предварительное соглашение за месяц до смерти. Вы — единственная наследница. Или вы подписываете основной договор на реставрацию и передачу коллекции под моё управление. Или завтра в десять утра её выставят на торги. Весь лот. Целиком.

Он делает паузу. Взгляд его не отрывается от моего лица.

— Как думаешь, сколько продержится твоя фамильная память на открытом аукционе? — он меняет обращение. С «вы» на «ты». Голос становится тише, интимнее, от этого — только страшнее. — Часа? Двух? Её разберут по кускам, Анна. С жадностью, присущей разделу падали. Собрание, которое твой прадед полвека собирал. Которое твой брат пытался сохранить.

Сердце учащённо бьётся, подступая к горлу. В висках пульсирует. Всплывает лицо брата, его улыбка, когда он водил меня по залам: «Это наша память, Аня. Наша кровь».

— Вы пользуетесь ситуацией, — выдыхаю я. — После его смерти… Это шантаж!

— Пользууюсь, — соглашается он спокойно. — Такова жизнь, детка. Кто-то проигрывает, кто-то выигрывает. Твой брат проиграл. Теперь твоя очередь делать ход. Подпиши, или прощайся с памятью брата навсегда.

Он снова протягивает конверт. Ближе. Почти касается моей груди папкой.

Я опускаю взгляд на его руку. Шрам на костяшке кажется живым, бледным шрамом на фоне тёмной кожи. Перстень тяжёлый, холодный даже на вид.

Моя рука поднимается сама. Пальцы подрагивают. Я тянусь к конверту, но замираю в сантиметре от бумаги.

— Открой, — приказывает он. — Проверь самолично.

Я медленно, с усилием отрываю клапан. Внутри — несколько листов. Юридический язык, печати, подпись брата внизу предварительного соглашения. Её я узнаю сразу — размашистый, нервный почерк. Тот, что был у него всегда.

Горло сжимается.

— Есть ручка? — спрашиваю я, не поднимая глаз.

Он молча достаёт из того же внутреннего кармана матовую металлическую ручку и протягивает её мне.

Я беру её. Тяжёлую, холодную. Кладу конверт на папку, прижимаю к стене.

— Где подписать? — голос срывается на шёпот.

Он не отвечает. Просто смотрит, как я листаю страницы. Нахожу последний лист. Пустую строку рядом с подписью брата.

Подношу ручку. Кончик дрожит над бумагой.

— И что будет, если я подпишу? — спрашиваю я, не глядя на него.

— Коллекция останется целой. Переедет в моё хранилище. Ты получишь право доступа. Раз в месяц. Под наблюдением.

— А если нет?

— Завтра в десять утра она перестанет существовать. Как единое целое.

Я закрываю глаза. В темноте снова вижу брата. Слышу его слова.

Открываю глаза. Кончик ручки всё ещё дрожит над строкой. Я не подписываю.

И тогда он, не двигаясь с места, медленно опирается плечом о стену лифта рядом со мной, блокируя собой путь к узкому выходному проёму. Его тень накрывает меня целиком.

— Решай, Анна, — говорит он, и в его бархатной хрипоте звучит последнее предупреждение. — Но помни: отсчёт уже начался.


* * *