Милюзго

Деревня Ольховка, затерянная среди вековых лесов, жила по своим законам. Одним из них был негласный запрет на ночные прогулки по болотам, что раскинулись к западу от деревни. Причина была проста, хоть и невидима: Милюзго.

Никто не мог описать его точно. Старики шептали о тени, скользящей по туману, о глазах, что светятся изумрудом, и о звуке, похожем на шелест тысяч сухих листьев, когда он проносится мимо. Дети, конечно, придумывали свои версии: то это гигантский паук, то змея с крыльями, то и вовсе дух утопленника. Но все сходились в одном: Милюзго был опасен. Он не нападал открыто, не оставлял кровавых следов. Его жертвы просто исчезали. Безмолвно. Бесследно.

Молодой охотник, Егор, всегда относился к этим байкам со скепсисом. Он был прагматиком, верил в то, что видел. А видел он лишь диких зверей и следы браконьеров. Милюзго для него был лишь удобной страшилкой для непослушных детей.

Однажды, преследуя раненого кабана, Егор забрел глубоко в болота. Сумерки сгущались, и густой туман, обычный для этих мест, начал подниматься от воды, окутывая деревья призрачной пеленой. Кабан, видимо, ушел дальше, и Егор решил возвращаться. Но туман был настолько плотным, что он потерял ориентацию.

Внезапно из глубины тумана донесся звук. Не рычание, не вой, а именно тот самый шелест, о котором говорили старики. Он был низким, почти неслышным, но пробирал до костей. Егор замер, вскинув ружье. Он был опытным охотником, но такого звука не слышал никогда.

Шелест приближался. Туман вокруг Егора начал как будто сгущаться, становясь плотнее, почти осязаемым. Он почувствовал легкое дуновение, холодное и влажное, словно кто-то дышал ему в затылок. Сердце заколотилось в груди. Это был не ветер.

Из тумана, прямо перед ним, выступила тень. Она была огромной, но не имела четких очертаний. Казалось, она состояла из самого тумана, но при этом была плотной и темной. Егор не мог разглядеть деталей, но чувствовал присутствие. Давящее, древнее, чужое.

И тут он увидел глаза. Два изумрудных огонька, мерцающих в глубине тени. Они были бездонными, полными не то любопытства, не то древней мудрости, не то… голода. В них не было злобы, но была абсолютная, леденящая равнодушие.

Егор поднял ружье, но руки его дрожали. Он хотел выстрелить, но что-то удерживало его. Это существо не было похоже ни на одно животное, которое он знал. Оно было… иным.

Шелест усилился, и тень начала медленно двигаться. Не к нему, а как будто вокруг него, описывая невидимый круг. Егор почувствовал, как воздух вокруг него становится тяжелее, словно его сдавливает невидимая сила. Он попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Он был парализован не страхом, а чем-то более глубоким, первобытным.

Изумрудные глаза не отрывались от него. В них не было угрозы, но было обещание. Обещание забвения. Егор вдруг осознал, что Милюзго не охотится в привычном смысле слова. Он не преследует, не нападает. Он просто… забирает. Забирает тех, кто оказывается слишком близко, тех, кто теряется в его тумане.

Шелест достиг своего пика, превратившись в почти осязаемый вихрь звука. Туман вокруг Егора закружился, и тень Милюзго, казалось, растворилась в нем, становясь частью этой вращающейся, непроницаемой завесы. Егор почувствовал, как его собственное тело начинает терять очертания, как его сознание расплывается, растворяясь в этом холодном, влажном объятии.

Последнее, что он увидел, были изумрудные глаза, которые теперь казались не двумя точками, а целым созвездием, мерцающим в бесконечной глубине. И последнее, что он услышал, был шепот, не слова, а скорее ощущение, проникающее прямо в душу: "Ты стал частью тумана, охотник. Теперь ты – Милюзго."

На следующее утро жители Ольховки обнаружили ружье Егора, аккуратно лежащее на краю болота. Рядом не было ни следов борьбы, ни крови. Только густой, непроницаемый туман, который, казалось, стал немного плотнее, немного темнее. И старики, глядя на него, лишь качали головами, шепча: "Милюзго забрал еще одного. И теперь он стал сильнее."

С тех пор, когда туман опускался на Ольховку, некоторые клялись, что видели не два, а множество изумрудных огоньков, мерцающих в его глубине. И шелест, доносящийся из болот, стал звучать немного иначе – в нем теперь слышались отголоски человеческого отчаяния, смешанного с древним, безмолвным зовом. Милюзго продолжал жить, и каждый, кто осмеливался приблизиться к его владениям, рисковал стать не просто жертвой, а частью его самого, растворившись в вечном тумане, который был его домом, его сущностью, его бесконечным существованием.