Младший брат мужа

Пролог

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Вы можете обсуждать героев, но не автора.

— Стой, нет-нет, это неправильно… Пожалуйста…

Я шепчу это в его губы, но слова тонут в новом поцелуе — горячем, жадном, таком, от которого подгибаются коленки. Илья прижимает меня к холодной плитке ванной, его ладони скользят под платье, обжигают бедра, сжимают так, будто боится, что я сейчас растворюсь. Запах его одеколона мешается с моим запахом, сердце колотится где-то в горле, а внизу живота разливается сладкая, тягучая дрожь.

— Неправильно ждать эти гребанные годы, пока мой брат оступится, — выдыхает он мне в шею, зубами прикусывая кожу чуть сильнее. — Неправильно хотеть тебя так… что я не слышу собственного отца… но…

Его голос дрожит от напряжения. Я хочу оттолкнуть его, но вместо этого вцепляюсь в его рубашку, тяну ближе. Его язык касается моего — медленно, глубоко, вкусно, — и я схожу с ума. Каждая клеточка тела кричит «еще», хотя разум вопит «остановись». Его пальцы забираются выше, касаются края кружевного белья, и я тихо всхлипываю прямо в его рот.

Мы целуемся так, будто завтра не наступит. Будто Ивана нет рядом. Будто это не родительский дом, где в коридоре висят детские фотографии, а весь дом не переполнен родственниками — Ильи и Вани…

А в голове крутится одно и то же: это предательство. Я предаю мужа, целуясь с его младшим братом в их же ванной.

Но тут же вспыхивает другая мысль, безумно горькая: а он сам начал первым. Он изменил мне, с секретаршей. Я узнала это намного позже, и… Я простила. Закрыла глаза. Думала, что он перестал, пока на днях не увидела его сообщения ей…

Внезапно — стук в дверь.

Я замираю.

— Катя? Ты там? — голос мужа, низкий, с привычным раздражением.

Илья отрывается от моих губ, глаза темные, зрачки расширены. Он дышит тяжело, но уже отступает на шаг, отпуская меня. Я в панике толкаю его к узкой кладовке за бельевой корзиной.

— Спрячься, — шепчу я, почти беззвучно. Он иронично выгибает бровь, усмехнувшись. — Умоляю…

Он заходит внутрь, прижимается спиной к полкам с полотенцами. Я захлопываю дверцу, быстро смотрю в зеркало: губы распухли, щеки горят, волосы растрепались. Пальцами приглаживаю платье, вытираю помаду, которая размазалась.

Открываю дверь.

Иван стоит на пороге, высокий, напряженный. Его взгляд скользит по мне, как по чужому человеку.

Не говоря ни слова, он заходит, захлопывает дверь за собой, прижимает меня к той же самой стене, где только что прижимал его брат. Его ладонь ложится мне на горло — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала давление.

— Что ты себе позволяешь? — шипит он мне в лицо. — Почему так долго сидела в ванной? Что ты тут вообще делаешь? Я видел, как ты свободно болтала с мамой. Улыбалась ей. Если будешь продолжать в том же духе, родители захотят видеть нас дома каждые выходные. Ты этого хочешь?

Я чувствую, как горят глаза. Слезы накатывают сами. Не понимаю, что не так…

— Я… просто разговаривала… — голос дрожит.

Он кривится, отпускает меня.

— Снова твои слезы? Вот что я тебе сейчас сделал? Какого хрена ты опять плачешь?

Я вытираю щеки тыльной стороной ладони. Он отходит на шаг, смотрит на меня сверху вниз.

— Утром едем домой, — бросает он. — И хватит тут расхаживать с таким видом. Мой младший брат смотрит на тебя, как на мясо.

Я поднимаю глаза, ошеломленная.

— Что?

— Да, именно так, — он усмехается, но в усмешке нет тепла. — Ты думаешь, я слепой? Он пожирает тебя взглядом. Хотя кому ты вообще можешь нравиться, Катя? Серьезно. С твоим характером, с твоим вечным нытьем… Просто держись подальше от него. И от всех остальных, если не хочешь ездить сюда.

Хм, это ты не хочешь, Ваня. Именно ты.

Он открывает дверь, бросает через плечо:

— Через пять минут выходи. И приведи себя в порядок. Мама уже спрашивает, куда ты пропала. Пойду с малым покурю…

Дверь хлопает.

Я стою, прижавшись к стене, слушаю, как стучит кровь в висках. В кладовке тихо, но я знаю, что Илья все слышал. Каждое слово. Каждое унижение.

Я не знаю, что сейчас страшнее: то, что муж меня ненавидит, или то, что я все равно хочу, чтобы его младший брат вышел оттуда и снова прижал меня к этой самой стене.

*

Листаем дальше, визуалы:)

Визуалы

Илья)

1 глава

Пару часов назад…

Запах роз в цветочном магазине душит меня уже добрых пятнадцать минут.

— Может, пионы? — осторожно предлагаю я, наблюдая, как Иван в третий раз обходит витрину с букетами. — Алла Сергеевна в прошлый раз говорила, что обожает пионы. Помнишь, мы были на даче, и она еще показывала свои кусты у забора?

Иван даже не оборачивается. Его широкая спина в дорогом пальто маячит передо мной, пока он придирчиво рассматривает какие-то бордовые хризантемы.

— Катя, я знаю, что нравится моей матери, — бросает он через плечо тем самым тоном, от которого я автоматически захлопываю рот.

Конечно. Глупая Катя. Зачем ей вообще что-то говорить.

Я послушно отступаю к витрине с плюшевыми мишками и шариками, делая вид, что разглядываю ценники. Девушка-флорист бросает на меня сочувственный взгляд. Или мне кажется? Наверное, кажется.

— Вот эти, — наконец решает Иван, указывая на помпезный букет из лилий и каких-то веток, названия которых я не знаю.

Мне хочется сказать, что у Аллы Сергеевны аллергия на лилии. Она сама рассказывала мне об этом прошлым летом, когда мы вместе готовили окрошку на день рождения свекра. Но я молчу. Потому что я уже сказала про пионы, и этого достаточно. Больше одного предложения за раз — это уже спор. А спорить с Иваном бессмысленно.

Флорист упаковывает букет, Иван расплачивается, и мы выходим на парковку.

— Держи, — он сует мне букет и открывает багажник своего Мерседеса. Смотрит внутрь, морщится. — Черт, запаска.

Летняя резина действительно занимает весь багажник — я помню, как месяц назад он собирался отвезти ее в гараж и так и не отвез. На заднем сиденье громоздятся пакеты с продуктами для праздничного стола и коробка, перевязанная красной лентой.

— Аэрогриль на колени возьмешь, — решает Иван, доставая с заднего сиденья увесистую коробку.

Я смотрю на нее и мысленно прикидываю вес. Килограммов семь, не меньше.

— Может, пакеты переложить…

— Катя, там яйца. И торт. Хочешь, чтобы все раздавилось? Или чтобы аэрогриль по машине повалялся? Садись давай, опаздываем.

Не хочу. Я ничего не хочу, кроме как оказаться сейчас дома, в нашей квартире, где можно закрыться в ванной и включить воду погромче.

Но я сажусь на переднее сиденье, и Иван опускает мне на колени аэрогриль. Острый угол коробки сразу впивается в бедро. Сверху я кое-как пристраиваю букет.

До дома его родителей — сорок минут по пробкам и еще двадцать по трассе.

Иван включает какой-то подкаст про криптовалюты и барабанит пальцами по рулю. Я смотрю в окно, стараясь не думать о том, как немеют ноги под тяжестью чертова аэрогриля. И о том, что Иван даже не спросил, удобно ли мне. Впрочем, когда он в последний раз спрашивал?

Когда мы въезжаем в знакомый двор, и сердце невольно теплеет.

Я люблю этот дом. Родители Ивана строили его три года — Виктор Петрович тогда руководил строительной фирмой, Алла Сергеевна работала главным бухгалтером в банке. Откладывали, планировали, выбирали каждый кирпич. Теперь это настоящее семейное гнездо: двухэтажный, с большими окнами, с резным крыльцом и старой яблоней во дворе. Внутри всегда пахнет пирогами Аллы Сергеевны, громкий и веселый смех Виктора Петровича разносится по всем комнатам, а на кухне вечно бормочет маленький телевизор.

Странно, правда? Я люблю семью своего мужа больше, чем… Нет. Не буду заканчивать эту мысль.

Иван паркуется у машины отца — долго, с несколькими заходами, хотя места более чем достаточно. Глушит двигатель, выходит из машины и идет к крыльцу, что-то проверяя в телефоне.

Я сижу с аэрогрилем на коленях и букетом, упирающимся в потолок.

Проходит минута. Две.

Он не возвращается.

Кое-как я открываю дверь локтем, выбираюсь наружу, балансируя с неудобным грузом. Ноги затекли так, что на первом шагу я едва не теряю равновесие. Лилии щекочут мне нос, и я чихаю.

— Что ты так долго? — Иван возникает рядом, хмурый и раздраженный. Выхватывает у меня аэрогриль, и я чувствую такое облегчение, что даже благодарна ему. Но это быстро проходит, едва он открывает рот.

— Давай быстрее, — он понижает голос, и в нем звенит то самое, знакомое. — И не вздумай опять весь вечер молчать как рыба. Мама спрашивала в прошлый раз, все ли у нас в порядке.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он уже шагает к подъезду, не оглядываясь. Я тащусь следом с дурацким букетом, чувствуя себя оруженосцем при великом рыцаре.

— Катюша!!! — Алла Сергеевна распахивает дверь еще до того, как мы успеваем подняться. — Господи, да ты замерзла вся! Ванечка, что же ты жену на холоде держишь!

Она тянет меня в теплую прихожую, пахнущую ванилью и чем-то мясным. Обнимает крепко, по-матерински, и у меня предательски щиплет глаза.

— Алла Сергеевна, с годовщиной вас, — выдавливаю я, протягивая букет.

Она смотрит на лилии, и я вижу, как ее улыбка на секунду становится чуть напряженной.

— Я сам выбрал, мам, самые красивые!

— Какая красота! — говорит она с преувеличенным восторгом. — Поставлю в большой комнате.

Подальше от себя, понимаю я. Потому что аллергия.

— Мам, это тебе от нас, — Иван ставит коробку с аэрогрилем на пол с видом человека, который тащил ее от самого дома. — Папа где?

— В кабинете еще, вместе с Илюшей говорили. Иди, он тебя заждался, — Алла Сергеевна машет рукой, и Иван исчезает в глубине дома, даже не помогая мне снять пальто.

Я вожусь с пуговицами, когда слышу топот маленьких ног.

— Тетя Катяааа!!!

Ируська, пятилетний ураган в розовом платье, врезается в мои колени с такой силой, что я едва не падаю.

— Ируська! — я подхватываю ее на руки, зарываюсь носом в мягкие кудряшки. — Выросла-то как! Ты что, уже почти невеста?

— Я тебя ждала-ждала-ждала! — тараторит она, обнимая меня за шею. — Мама сказала, что ты приедешь, и я надела для тебя самое красивое платье, смотри!

2 глава

Праздничный стол ломится от угощений.

Алла Сергеевна, как всегда, превзошла себя: домашние голубцы, селедка под шубой, запеченная утка с яблоками, три вида салатов и пироги — с капустой, с мясом, с вишней. Виктор Петрович разливает коньяк, шутит про свои «почти тридцать лет каторги» с женой, и все смеются.

Все, кроме меня.

Я сижу рядом с Иваном и смотрю, как экран его телефона то и дело вспыхивает под столом. Он даже не пытается скрываться — просто держит руку на колене, и пальцы бегают по клавиатуре.

Кто пишет ему в субботу вечером? На семейном празднике?

Я знаю кто.

Леночка. Его секретарша. Двадцать четыре года, длинные ноги, медовые локоны до поясницы. Я видела ее один раз, когда заезжала к Ивану в офис с обедом. Он тогда разозлился — сказал, что я его позорю перед коллегами, таскаясь с судочками как курица-наседка.

Больше я не приезжала.

Но фотографию ее запомнила. Она висит на плакате в рамке — «лучший сотрудник месяца». Ваня сам хвастался.

Телефон снова вспыхивает. Иван улыбается — краешком губ, почти незаметно. Так он мне не улыбался уже года два. Может, три.

— За нашу невестку! — Виктор Петрович поднимает рюмку, и я вздрагиваю. — За Катюшу! Чтобы в следующем году мы уже внуков нянчили!

Щеки заливает жаром. Алла Сергеевна согласно кивает, Наташа подмигивает мне через стол, а Сережа поднимает бокал, согласно кивая. Краем глаза я замечаю Илью — он усмехается, глядя в свой бокал, словно услышал хорошую шутку. Словно знает что-то, чего не знают остальные. Словно мысленно думает: “Хер вам, а не внуки”.

С чего бы ему веселиться от этого?

Ирочка, которую посадили рядом со мной, дергает меня за руку:

— Тетя Катя, а я буду нянчить? Я умею, я куклу нянчу!

— Конечно, солнышко, — я глажу ее по голове, стараясь не смотреть ни на Ивана, ни на Илью.

Иван даже не поднял глаза от телефона.

Даже на тост про внуков.

А Илья... Илья смотрит прямо на меня. Все еще с этой усмешкой.

Я отвожу взгляд первой.

Я делаю большой глоток вина и замечаю, что тарелка с маринованными огурцами опустела. Отлично. Повод сбежать.

— Я за огурчиками, — бормочу я, поднимаясь.

Никто не обращает внимания. Иван — тем более.

На кухне тихо и пусто. Только холодильник тихо пиликает на то, что его открыли, да часы тикают на стене.

Я открываю дверцу, достаю банку с огурцами и понимаю, что руки дрожат. Крышка не поддается. Я пытаюсь снова и снова, а в горле встает ком, и глаза предательски щиплет.

Не здесь. Только не здесь…

— Что с тобой? — тихо спрашивает голос за спиной.

Я резко оборачиваюсь. Илья стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Свет из коридора очерчивает его силуэт — широкие плечи, расстегнутый ворот рубашки, внимательный взгляд.

Он подходит ближе. Слишком близко.

— Глаза красные.

Я отворачиваюсь, вытираю щеки.

— Ничего. Просто на ветру долго стояла, пока Ваня машину ставил.

Повисает пауза. Я слышу, как он делает еще шаг.

Он оглядывается — убедившись, что нас никто не видит, — наклоняется ко мне так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Запах его парфюма — что-то древесное, с нотками кожи — окутывает меня.

— Не ври, малышка, — его голос звучит почти ласково, но в нем прячется что-то темное, опасное. — Я знаю, что Ваня спит со своей секретаршей. Уже полгода. Ты же тоже это знаешь?

У меня подкашиваются ноги.

Мир вокруг плывет, размывается по краям. Я хватаюсь за край столешницы, чтобы не упасть. Дрожь пробегает по всему телу — от макушки до кончиков пальцев.

Я знаю.

Полгода он трахает свою секретаршу, а я стираю его рубашки и готовлю ему ужины.

Илья улыбается — медленно, опасно. В его глазах пляшут огоньки, и я вдруг понимаю, что он совсем не похож на своего старшего брата. Иван — холодный, отстраненный, равнодушный. А Илья... Илья смотрит на меня так, словно я единственная женщина во вселенной.

— Я ждал, пока он оступится, — произносит он тихо, почти шепотом. — Знаешь? Пять лет ждал. И теперь тебе от меня не сбежать.

Он отступает так же внезапно, как приблизился. Берет со стола бутылку шампанского, ловко открывает — пробка вылетает с хлопком, пена стекает по горлышку.

— Мама просила пополнить бокалы, — говорит он совершенно обычным тоном, будто секунду назад не перевернул мой мир с ног на голову.

И уходит.

Я стою посреди кухни, сжимая в руках банку огурцов, и не могу пошевелиться.

Пять лет.

Мы с Иваном женаты пять лет. И все эти пять лет Илья... что? Ждал?

Чего ждал?

В голове звенит пустота. Ноги ватные, во рту пересохло. Я заставляю себя открыть банку — руки все еще дрожат, но крышка наконец поддается. Выкладываю огурцы на тарелку. Один падает на пол. Я поднимаю, выкидываю его.

Нормально. Все нормально. Я справлюсь.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Илья как раз разливает шампанское. Он смеется чему-то, что говорит отец, и выглядит абсолютно беззаботным. Словно ничего не произошло.

Наташа машет мне рукой:

— Катюш, иди скорее! Папа хочет еще тост сказать!

Я улыбаюсь ей. Улыбаюсь Сереже, который пододвигает мне стул. Улыбаюсь Алле Сергеевне, принимая из ее рук тарелку с салатиком.

— Какая ты бледная, — хмурится свекровь. — Не заболела?

— Нет-нет, все хорошо.

Улыбаюсь.

Сажусь на свое место рядом с Иваном, который даже не заметил моего отсутствия. Его телефон снова светится.

Улыбаюсь.

Илья садится напротив. Наши глаза встречаются на секунду, и он едва заметно приподнимает бокал — будто в безмолвном тосте. Только для меня.

Я отвожу взгляд.

— За семью! — провозглашает Виктор Петрович. — За то, чтобы мы всегда были вместе!

Все чокаются. Звенит хрусталь. Ирочка смеется, пытаясь дотянуться своим стаканом сока до бокала деда.

Я делаю глоток шампанского и думаю о том, что моя семья — ложь. Что мой муж спит с другой. И что его младший брат только что сказал, что ждал этого пять лет.