Многоножка

Акт 1. Действие 1. Тамара и Стикер.

У меня была знакомая, которая вколотила в биту гвозди и отхерачила этой штукой толпу гопников.

- В это верится так же, как в то, что тебе могли дать кличку "Бульбазавр". Ты ж совсем на него не похож.

- Кость, ты такой т у п о й , а. Не обижай Колобка. Я вот верю его историям.

В утро пятого октября Тамара снова не смогла проследить, как она просыпается.

Её часто интересовал именно процесс пробуждения, но его она всегда пропускала, обнаруживая себя уже проснувшейся и досадующей по поводу очередной неудачи. Всё дело, по её мнению, было в том, что в перерыве между беспамятным сном и моментом осознавания действительности перед глазами были короткие минуты, может быть секунды беспамятства. В мозгу они не отражались, потому что, проходя по коридору ото сна к яви, разум не оставлял за собой следов из мыслей или хотя бы памяти. Он будто бы преодолевал этот коридор с закрытыми глазами.

И всё же Тамара хотела хоть раз, открыв глаза, подумать: вот я и проснулась.

«Вот я и проснулась», - подумала она на всякий случай, хоть и понимала, что это совсем не то, что она хотела. Полежав какое-то время, она лениво перевела глаза на часы, зевнула и поднялась, спуская с себя одеяло. Потянула руку и, нащупав трость, перехватила её за рукоять, упёрла в пол и встала на все свои три ноги. В свои пятнадцать она иногда чувствовала себя на все семьдесят.

Постукивая пальцами по рукояти Стикера, она прошла в ванную, где совершила необходимые водные процедуры. У неё было ещё полчаса – и она, одевшись с горем пополам, отправилась пить чай.

В тесной кухне на мягком седалище Тамариного Табуретуса свернулся уютным клубком кот Мята. Вскипятив Чаёвникер и заварив себе чай, Тамара одной рукой разбудила Мяту, попросив уступить место. Тот поглядел на неё равнодушно, и продолжил спать. Вздохнув, Тамара с помощью Стикера пододвинула к себе жёсткий папин Стульчакус, и уселась на него.

За окном была невероятно тоскливая осенняя хмарь, а в школе ждала ненавистная литература и более-менее сносная математика. А ещё…

Рассеянно думая о предстоящем и постукивая Стикером по половицам, Тамара пропела:

- Twinkle, twinkle, little star, how I wonder what you are… Ап абаув зе ворлд со хай, лайк а даймонд ин да ска-а-ай… Ну чего дразнишься! – фыркнула она на Мяту, который и не думал дразниться. На её обвинения он никак не отреагировал.

«Вам сколько лет, девушка?» - учтиво и саркастично поинтересовался Стикер.

«Пятнадцать, - мысленно ответила ему Тамара, не собираясь смущаться. – И тебя, уважаемая тросточка, не касается то, как я предпочитаю развлекаться. Вот когда мы с вами разорвём контракт – вот увидишь, стану бегать быстрее чем Усейн Болт».

«Ну-ну… Так ты со мной контракт и разорвёшь», - хмыкнул Стикер, от чего Тамара слегка приуныла. Но решила не показывать этого и не сдаваться.

«Да, разорву! Стану актёром. Актёршей. Актрёрэссой. Актрисой! И пусть только они попробуют не взять меня в кружок!..»

«Ну ты же знаешь, что не возьмут. Они тебя не любят», - Стикер вздохнул почти что сочувствующе. Разозлившись на него, Тамара сначала крепко сжала рукоятку, а затем отшвырнула вредную трость прочь от себя.

Она пожалела об этом спустя несколько минут, когда поднялась, опёршись о стол, и поняла, что не может сделать ни шагу.

Засопела. Потянулась рукой к лежащему в метре от неё Стикеру. Но тот, будто бы специально, лежал так издевательски близко – и издевательски недостижимо!

- Ну я тебе! – разозлившись, Тамара одними пальцами задела конец Стикера, схватилась за него, подтянула к себе, взялась за ручку и упёрлась в пол, гордо выпрямившись.

«Прости».

«Да ничего. Ты ж без меня как безногая».

С этим Тамаре, скрипя зубы, пришлось смириться.

Сколько себя помнила, Тамара всегда много чего хотела. Бегать быстрее всех, петь громче всех, выглядеть лучше всех, быть первой среди всех, играть на сцене, танцевать, пинать мяч… Вопреки этому ноги её всю её жизнь хотели только одного: болеть. И если в ранние годы Тамара кое-как это терпела, то после того, как, упав на даче со второго этажа, она повредила колени, перманентная боль стала невыносимой. Утихомирить её смогла дорогая операция – и с тринадцати лет Тамара была привязана к трости, которую сама окрестила Стикером.

У Стикера, осознававшего свою важность, был ужасный характер. Он, хоть и помогал Тамаре, но любил вредничать, постоянно падал, сбегал или терялся, постоянно ёрничал и унижал её. Казалось, только отсутствие длинного языка мешало Стикеру его часто показывать. И всё же он был Тамариной опорой, её «третьей ногой».

И она не оставляла мысли, что когда-нибудь станет, как все, двуногой.

Тамара училась в хорошем классе, где за то, что она ходит с тростью, на неё просто иногда смотрели косо, но никогда не пытались отобрать трость или как-нибудь над ней поиздеваться. Тамара знала, что, окажись она в параллельном «В» или «А» классе – и ей было бы не избежать такой участи, потому что там было много хулиганов и «невыносимых кобылиц», щеголяющих на каблуках.

И всё же в родном классе друзей у неё не было. Самыми близкими для Тамары были двое людей вне школы: Задира Робби (на десяток лет старше неё) и бабушка, Ефросинья Семёновна.  

Задира Робби (в мире людей – Роберт Липатов) был вовсе не задирой, а аспирантом местного университета. Судьба свела его с Тамарой совершенно случайно, и, наверное, сама не ожидала, что так будет. Робби был высоким, слегка нескладным, плохо видящим и немного бородатым программистом, увлекающимся всем подряд – музыкой, литературой, компьютерными играми, архитектурой, машиностроением и даже слегка археологией.

Действие 2. Угасающий "Стаккато"

- Это вроде бы… Театральный клуб, да?

Тамара часто слышала о нём, и даже подумывала о том, чтобы в него записаться – но он находился на другом конце города, и родители были категорически против того, чтобы она ежедневно себя мучила.

- Вы в нём состоите?

- Давай на «ты», мне всего-то двадцать с лишним.

Тамаре стало неловко, но она согласно кивнула.

Они со Светой теперь вышли со двора и теперь шли вдоль оживлённой улицы.

- В общем, «Стаккато» владеет мой папа, и сейчас клуб… скажем так, близок к закрытию.

- Почему? – удивилась Тамара.

Света тяжело вздохнула.

- Много причин.

…Они стояли на остановке. Света ждала автобус, а Тамара решила, что бутылка воды пока что прогуляется с ней, прежде чем дойти до её бабушки.

- Видишь ли, - говорила Света, - «Стаккато», знаешь, наверное, не детский клуб, а скорее подростково-юношеский, и отношение к тому, что мы делали, было серьёзнее. И людей там всегда было не очень много, зато клуб всегда был очень сплочённым. К нам приходили ребята, которые хотели играть в настоящем театре, учились основам искусства – ставить спектакли, играть, создавать реквизит и декорации, писать сценарии. В последнем нашем потоке было пятнадцать человек. Мой папа, Виктор Манохин. Слышала, может быть, про него?

- Нет…

- Он режиссёр и сценарист. И в целом удивительный человек. Всегда мог всех поднять на дело, к каждому найти подход, всегда всё успевал, и столько сил в дело вкладывал. Именно при нём трупа «Стаккато» сыграла как-то раз «Мастера и Маргариту» перед московской комиссией. И они оценили – настолько, что профинансировали нашу деятельность. Это был настоящий успех. Но теперь… - Света тягостно вздохнула. – В общем, папа попал в больницу с сердцем. Он уже старенький. А в его отсутствие «Стаккато» будто бы умер. Новые руководители никуда не годились, потому что не могли сплотить коллектив, потом несколько неудачных спектаклей… И теперь у нас почти нет участников. Четыре человека. Я организатор, а кроме меня – Андрей Степанович Зорин, папин друг. Иногда приходит в театр и помогает, чем может – но только из дружеских чувств к отцу. В общем… Совсем всё плохо. 

- А если я вступлю? – предложила Тамара осторожно, спустя короткое время молчания.

Света недоверчиво посмотрела на неё.

- И что это изменит? Только зря потратишь время. То, что сейчас в «Стаккато» - это просто жалкая пародия на то, что было раньше.

- Ну а если сыграть спектакль?

- С кем? Кто сможет собрать вокруг себя всех так же, как папа? Кто всех поднимет на дело?

- Да хотя бы и ты!

Света изумлённо и вопросительно воззрилась на неё.

- Ты ведь дочка главы клуба, - сказала Тамара серьёзно. – Ты разве не была при нём с самого начала? Ты разве не знаешь, как там всё устроена, и как нужно делать, чтобы…

- Одно дело знать! – вдруг горячо оборвала её Света. – Другое дело – быть как папа, быть таким, чтобы собрать всех вокруг себя, чтобы поднять на дело, чтобы организовать… Я так никогда не смогу.

- Ну а что, если найти человека, который сможет, и сыграть спектакль? Что, если набрать людей и выступить, ну, допустим, в нашем ДК? Или в «Чеховском»? Тогда «Стаккато» продолжит существовать?

- Ну как ты не поймёшь… Он вообще больше никогда не будет таким, как при папе.

- Но не закроется?

- Да, не закроется, - согласилась Света.

- Тогда можно я вступлю и приведу людей?

- Это бес-по-лез-но…

Но чем больше Света пыталась её разубедить, тем сильнее Тамара верила в то, что сможет что-нибудь сделать. И чем  сильнее она верила – тем крепче она сжимала рукоять нагревшегося Стикера.

- Пожалуйста, давай я попробую, - говорила Тамара. – Я всегда хотела играть в театре, хотела стать актрисой! А вам в «Стаккато» нужны люди! Я приведу парня, который во всём-во всём разбирается, он сможет помочь! И ещё людей приведу, и мы сыграем спектакль! И тогда ваш клуб снова будет жить и его не закроют!..

Света вновь тяжело вздохнула и потёрла переносицу. Не верила.

К остановке подъехал автобус, его двери с шипением раскрылись. Света молча двинулась и поднялась по ступеням.

Затем обернулась, глядя на Тамару из автобуса. Та уже готова была отчаяться – её отвергли второй раз за день!

- Поедем, покажу тебе «Стаккато», - сказала Света негромко.

Глаза Тамары снова засияли. Она подняла с земли бутылку с водой.

***

Они, не говоря ни слова, проехали пять остановок, выйдя на Сухоложской. Прошли сквозь несколько дворов, спустились по длинной полуразвалившейся каменной лестнице, сползающей вниз по холму, и остановились у торца одного из домов. Достав связку ключей из кармана пальто, Света открыла железную дверь, а затем ещё одну дверь – за ней, и впустила Тамару в тёмное помещение.

Закрыв дверь, она щёлкнула несколькими выключателями на стене сбоку, и в зале загорелись лампочки.

Большую часть прямоугольного пространства «Стаккато» занимала груда из разного рода вещей в центре. Состояла она, к примеру, из скелета кровати, деревянного шкафа без створок, чего-то, накрытого тёмной тканью, тележки, угнанной из магазина, и пыльного пианино и чёрт пойми, чего ещё. Стопка пыльных книг, клетка от домашнего попугая, какие-то пустые глиняные горшки…

В каждой из стен было по одной-две двери. Пахло холодным деревом. Было тихо.

Света сделала несколько шагов, гулко раздавшихся в тишине зала.

Действие 3. Меня зовут Тамара!

- Любые фразы звучат гораздо смешнее, если произносить их голосом Микки Мауса.

- Музыкальная группа из орков - это ОРКЕСТР!

- Отмена, с твоими шутками это не прокатит. 

Первым Тамара собралась позвать в «Стаккато» своего ближайшего друга Задиру Робби. Несмотря на то, что ему было на десяток лет больше, чем ей самой, Задира многое знал и умел, поэтому точно мог помочь погибающему театру. Но Задира неожиданно отказался, сославшись на нелюбовь к театру и постоянную занятость. Сам он в этот момент, кстати, проводил какие-то опыты с двумя рублёвыми монетками и паяльником.

В воскресенье, расправившись с домашним заданием, Тамара отправилась к Задире Робби. Телефон его был недоступен, зато она прекрасно знала, где он живёт, и как к нему пробраться.

Позвонив в домофон, она подождала трёх гудков, а затем, когда резко наступила тишина, торжественно произнесла:

- Многоножка на линии, срочное дело.

- Проходи, - тут же понял Робби, открывая ей дверь.

…Перед Тамарой он предстал в длинной и мятой серой футболке, огромных шортах и с волосами на ногах и на голове (и там, и там они были взъерошены, как будто Робби только что шарахнуло током).

В квартире Робби, помимо него, жило ещё несколько человек – его друзей, помогавших ему с квартплатой. Все они знали Тамару в лицо, но ни с кем из них она особенно не дружила.

В комнате Робби – бардачной и свалочной – был перманентный железный беспорядок. На рабочем его столе (где стоял компьютер, из которого играла музыка) лежала большая блестящая пластина, на которой остывал паяльник. Он источал характерный запах плавленого железа, расплывавшийся по всей комнате.

- Чем ты тут занят? – удивилась Тамара, проходя. Робби подставил ей стул, пнув её ногой.

Здесь стоит отметить, что почти везде, где часто бывала Тамара, у неё были собственные стулья и табуретки. К примеру, дома на кухне у неё был Табуретус с мягким седалищем. В квартире бабушки – резной Треуглорет из тёмного дерева, отличный от других вырезанным посередине седалища небольшим – с палец сторона – треугольным отверстием. Кто, когда и зачем его вырезал – неизвестно, известно лишь, что шалость удалась. Даже в школе у неё был отдельный стул, Жуйкин. Тамара отличала его по плотно прилипшим к нижней стороне седалища трём жвачкам, поставленным в ровный ряд и уже давно превратившимся в окаменелости.

Что до квартиры Робби – то Задира собственноручно изготовил для неё совершенно особенное сиденье, деревянное, на шести стальных ногах, с удобной спинкой и даже крючком для Стикера. Имя стулу придумал тоже Робби – он назвал его Мсье Многоногом. А Тамару, севшую на него, Робби с тех пор стал в шутку звать Многоножкой.

Ей нравилось.

- У меня как раз шёл процесс, поэтому я отключил телефон, - объяснил Робби, проходя к своему столу.

- А что именно ты хотел сделать? – спросила Тамара, пододвигая к себе Мсье Многонога и аккуратно на него присаживаясь.

- Да балуюсь… Хочу понять, как это вообще происходит, а то скоро тридцать, а я с паяльником ни гу-гу… А ты-то что пришла?

- А! Слушай, очень важное дело. Слышал когда-нибудь про «Стаккато»?

И Тамара пересказала ему то, что вчера рассказывала бабушке – про Свету, её театральный клуб, закрытие и её, собственно, обещание Свете найти новых участников.

- Ты хотел бы вступить, Задира? – спросила, наконец, Тамара. – Будем выступать на сцене и…

- А ты уверена, что сможешь? – Робби взглядом указал на Стикера и на Тамарины ноги. Та нахмурила брови.

- Конечно смогу! Я всё смогу и не смей мне доказывать обратное! Я пришла тебя пригласить. Пошли со мной! Сыграешь на сцене. Новый опыт, впечатления, всё такое…

Задира Робби, присевший возле компьютера, почесал круглый нос. 

- Я бы и рад, но… Не хочу.

- Чего? – удивилась Тамара. – Не хочешь?! Почему? Театр это ведь…

- Что угодно, но не театр, - Робби покачал головой. – Из меня артист                             как из тебя оперная певчиха… Так, вот только распеваться здесь не надо, Сэта разбудишь…

- А, точно, - вспомнила Тамара, уже приготовившаяся запеть, и понизила голос. – Ну ладно. Но почему…

- Потому что не моё это, - отмахнулся Робби лениво. – К тому же, сама подумай: ну куда мне, двадцативосьмилетнему оболдую, в подростковые клубы лезть? К тому же, я ещё и работаю, так что не смогу там ничего сделать. Тухлая это, Многоножка, затея – меня туда звать. 

- Это ты тухлый… - беззлобно махнула рукой Тамара. Чего она уж точно не ожидала – так это того, что Задира откажет ей. Впрочем, причины он называл вполне себе адекватные, и, подумав, она решила, что он и правда странно бы смотрелся на сцене.

- А чего ты вообще туда сунулась? – спросил Робби. – В актёры собралась податься?

- Да вот сама не знаю, - вздохнула Тамара, скрестив руки. – Как говорил один дядька – «торкнуло» меня что-то. Ведь наверняка этот «Стаккато» хорошее место, а закроется из-за ерунды. Ну, то есть – из-за того, что Света впала в отчаяние. Это не ерунда, конечно, но…

- Я понял, понял.

- Ну и вот… Я подумала, что смогу хоть что-то сделать. То есть, мы, конечно, почти что не знакомы с ней и вообще столкнулись случайно. Думаешь… зря я это затеяла? – спросила она осторожно.