Модистка меняет все!

Пробуждение

Тьма. Сначала была только тьма — густая, вязкая, словно смоль. Потом сквозь неё пробился свет — резкий, режущий глаза. Анна Трухина попыталась прикрыть лицо рукой, но тело не слушалось. Оно казалось чужим, неповоротливым, будто она не владела им долгие годы.

Она с трудом разлепила веки. Над головой — резной деревянный потолок с потемневшими от времени балками. В воздухе витал запах воска, сухих трав и чего‑то ещё, незнакомого: терпкого, чуть сладковатого. Где-то вдалеке слышалось тиканье старинных часов — мерное, успокаивающее, но в то же время чуждое.

«Где я?» — мысль прозвучала в голове глухо, словно сквозь толщу воды.

Анна попыталась сесть — и тут же застонала от острой боли в виске. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Она провела рукой по лбу: пальцы коснулись влажной повязки. Воспоминания нахлынули внезапно, будто прорвав плотину.

Вот она садится в такси после долгой рабочей встречи — устала, но довольна: презентация нового бренда прошла успешно. Водитель кивает, улыбается в зеркало заднего вида. Город за окном мелькает огнями — вечерняя Москва, пробки, неоновые вывески. Анна достаёт телефон, чтобы написать подруге…

А потом — ослепительный свет фар сбоку, скрежет тормозов, чей‑то крик, звук удара, треск ломающегося металла. Резкая боль в голове — и тьма.

«Я погибла в ДТП», — поняла Анна. Но если она мертва, почему чувствует боль? Почему слышит тиканье часов и ощущает запах трав?

— Очнулась, милая? Очнулась, солнышко моё? — раздался рядом дрожащий голос.

Анна повернула голову и увидела склонившуюся над ней старуху в тёмном платье и белом чепце. Лицо женщины было испещрено морщинами, а глаза — полны такой искренней, глубокой заботы, что на мгновение стало теплее на душе. Нянюшка то и дело оправляла складки на платье, нервно сжимала и разжимала руки, будто не знала, чем помочь.

— Кто вы? — голос звучал хрипло, будто Анна долго кричала.

— Матушка Агафья, ваша нянюшка, — женщина осторожно поправила одеяло, поправила подушку за спиной Анны, заботливо подложила ещё одну. — Вы три дня без памяти лежали. Мы уж думали… — её голос дрогнул, на глазах выступили слёзы. — Слава небесам, очнулись, моя хорошая, слава небесам…

Три дня? Без памяти? Анна попыталась вспомнить, что было до этого, но в голове клубился туман. Офис, презентация, такси, свет фар… А потом — эта комната, этот голос, это чужое тело.

Она огляделась внимательнее, пытаясь осмыслить окружение. Комната больше напоминала кадр из исторического фильма, но с какой‑то особой, живой теплотой. Тяжёлые дубовые шкафы с резными ручками стояли вдоль стен. На одном из них — фарфоровая статуэтка пастушки, чуть сколотая на юбке, но оттого ещё более уютная.

Кованые подсвечники на каминной полке, в них — толстые восковые свечи, пока не зажжённые. Гобелен с изображением охоты на стене: всадники в ярких камзолах, гончие, лесная чаща. На прикроватном столике — серебряный кувшин и чашка тончайшего фарфора с гербом: три серебряные лилии на чёрном фоне. Рядом — стопка книг в кожаных переплётах и вышитая салфетка с монограммой «Э.Ф.».

Солнечный луч пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы цвета спелой вишни, ложился золотистой полосой на паркетный пол с узором «ёлочка». В углу потрескивал камин, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Где я? — повторила Анна, и в этот раз вопрос прозвучал тише, почти беспомощно.

— В своём замке, барышня Эмилия Фогго, — мягко, но твёрдо ответила нянюшка. — В Фогго‑Холле, в наших родовых землях. Вы же графиня, забыли?

Эмилия Фогго. Графиня. Слова звучали чуждо, будто не имели к ней никакого отношения. Но в тот же миг в голове вспыхнули чужие воспоминания: детство в этом замке, смерть родителей пять лет назад, одиночество, презрение соседей из‑за юного возраста наследницы…

Анна закрыла глаза, пытаясь отделить свои мысли от чужих. Это было похоже на просмотр фильма, где главная героиня — не ты, но ты чувствуешь всё, что чувствует она: страх темноты в детской, радость от первой верховой прогулки, горечь от насмешек старших родственников.

— Дайте воды, — попросила она, и нянюшка тут же засуетилась, схватила кувшин, налила дрожащей рукой в чашку.

Сделав глоток, Анна почувствовала, как ясность постепенно возвращается. Она — Анна Трухина, дизайнер из XXI века. Но теперь она в теле Эмилии Фогго, осиротевшей графини в каком‑то средневековом (или не совсем?) мире.

«Как это произошло? И главное — что теперь делать?»

— Помогите мне встать, — сказала она решительно. — Я должна увидеть всё своими глазами.

Нянюшка заколебалась, всплеснула руками:

— Доктор велел вам лежать, милая, лежать и набираться сил! Да вы ещё так бледны, сердечко моё… Но если уж очень хочется, давайте я помогу, только осторожно, осторожно…

Она подхватила Анну под локоть, поддерживая с такой заботой, будто та была хрустальной. Мир покачнулся, но Анна уцепилась за резной столбик кровати и выпрямилась.

В углу комнаты стояло зеркало в позолоченной раме. Она медленно подошла к нему и взглянула на своё отражение.

Из зеркала на неё смотрела юная девушка лет двадцати: бледное лицо с высокими скулами, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, и глаза — огромные, серо‑зелёные, полные тревоги. Это было чужое лицо, но теперь оно принадлежало ей.