Молчи о нас

Глава 1

Бывают моменты, когда жизнь замирает. Когда время перестает быть линейным, и прошлое, настоящее и будущее сливаются в одну точку, и ты стоишь на пороге чего-то такого, что изменит все, даже если еще не знаешь этого. Таким моментом стало для меня утро, когда я спустилась на первый этаж и увидела его.

Первое, что я заметила, были глаза. Серые, как зимнее небо перед снегопадом, они смотрели на меня с выражением, которое я не смогла бы описать словами — ни тогда, ни сейчас. Потом я увидела улыбку — легкую, почти неуловимую, ту, что появляется на лице человека, который знает о жизни больше, чем хочет показывать. И только потом — мотоциклетный шлем с алым рисунком, похожим на языки пламени, и два огромных чемодана на полу, такие же чужие в нашем доме, как и их хозяева.

Что-то кольнуло в груди. Не боль, нет. Скорее предчувствие — то странное, иррациональное чувство, которое приходит к нам в те мгновения, когда судьба решает напомнить о себе. Я тогда не поняла этого. Я вообще многого не понимала.

Рядом с ним стояла Ира. Моя сводная сестра, женщина, которую я знала почти всю свою сознательную жизнь и которая оставалась для меня такой же далекой, как звезды на ночном небе. Ее взгляд скользнул по мне — по моим старым спортивным штанам, по растянутой домашней футболке, по моим рукам, которые никогда не были идеальными, — и в этом взгляде было то, что я научилась распознавать еще в двенадцать лет. Презрение. Нет, даже не презрение. Что-то более тонкое. Более болезненное. Равнодушие, смешанное с превосходством.

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Мне захотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, вернуться в свою комнату, где стены помнят только мое дыхание и мои мысли. Но я стояла на месте, потому что бегство было бы признанием слабости, а я поклялась себе когда-то, что больше не буду слабой перед ней.

— Не меняешься, — бросила Ира, даже не поздоровавшись, и прошла на кухню прямо в обуви.

А я между прочим час назад полы помыла. Но, видимо, королевам можно все и даже больше.

Она всегда была красивой. Это первый факт, который нужно принять, если хочешь понять нашу историю. Ира была красивой с того самого дня, когда мама привела ее в наш дом, и эта красота была как щит, как оружие, как оправдание для всего, что она делала. Я помню свои детские мечты о старшей сестре — о той, с кем можно делиться секретами, примерять платья, смеяться до утра. Но Ира никогда не была такой сестрой. Ира любила только себя, и в ее мире было слишком тесно для двоих.

Мама часто сравнивала нас. Не знаю почему, но в Ире она видела все, чем я не стала. Институт — красный диплом. Работа — престижная, с хорошей зарплатой. Муж — красивый, успешный. А я бросила учебу, занялась фрилансом, копила на отдельное жилье, встречалась с Пашкой, моим бывшим однокурсником, который был хорошим человеком, но никогда не заставлял мое сердце биться быстрее. Ира ухаживала за собой, выглядела как модель с обложки, пахла дорогими духами. Я почти не красилась, за модой не следила, и мои духи пахли корицей и ванилью — тем, что я пекла по утрам, когда весь дом еще спал.

Контраст был очевиден. И мама, кажется, никогда не уставала его подчеркивать.

С кухни доносились запахи кофе и свежего печенья. Мама хлопотала у плиты, и я слышала, как звенит посуда, как шуршит полотенце, как открывается духовка. Обычные звуки обычного утра, которые вдруг стали чужими, потому что этот дом больше не был только нашим.

Они приехали раньше. Они приехали надолго. Я знала это еще до того, как кто-то произнес хоть слово. Я чувствовала это кожей, каждой клеткой своего тела.

Пожар в их доме. Проводка, недосмотр, случайность — или то, что мы называем случайностью, когда не хотим смотреть правде в глаза. Квартиру снимать — дорого, родители Макса далеко, у Ириной матери однушка, а у нас — целый дом. Не особняк, конечно, но всем хватит по отдельной комнате. И моего мнения никто не спрашивал. Оно никогда никого не интересовало.

Я не была против. Или думала, что не была. Тесновато, непривычно, но мы же одна семья. Мама всегда это повторяет. Может быть, если повторять достаточно часто, это становится правдой.

Макса я знала ровно столько, сколько они с Ирой вместе. Помню, как он приехал за ней на мотоцикле в день свадьбы, и я до сих пор не понимала, как она согласилась ехать в загс в своем дорогущем белоснежном платье на этом железном монстре. Свадьба была пышной — выездная регистрация на берегу озера, толпа гостей, шампанское рекой. А потом они улетели на Сейшелы, и я помню, как завидовала им. Не деньгам, не роскоши — а тому, что они могут вот так взять и улететь, оставив позади все, что их тяготит.

— Как поживаешь, мелкая?

Голос Макса вернул меня в реальность. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня с легкой усмешкой, а свой шлем — тот самый, с алым рисунком, — он протягивал мне.

Шлем был тяжелым, настоящим, еще хранил тепло его рук, и этот неожиданный контакт — чужой предмет в моих руках — заставил сердце биться быстрее.

— Пока терпимо, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Я вернула шлем, толкнув его обратно в его руки. — Но будешь продолжать называть меня мелкой…

— Эй, полегче, Елизавета, — он поднял руку, и в его жесте было что-то примиряющее, но глаза смеялись. — Пошутил ведь.

Я не ответила. Просто развернулась и пошла на кухню, чувствуя его взгляд на своей спине. И впервые за долгое время я пожалела, что надела эту старую футболку, эти выцветшие штаны. Что не накрасилась, не уложила волосы, не стала кем-то другим. Кем-то, кто мог бы выглядеть достойно рядом с Ирой.

Но я не была кем-то другим. Я была собой. И эта мысль почему-то причиняла боль.

На кухне Ира уже сидела на моем месте — у окна, откуда видно сад, где я сажала цветы прошлой весной. Она поправила волосы, и по комнате разнесся запах ее духов — сладкий, цветочный, чужой.

— Мы привели в порядок твою комнату, дочка, — сказал Алексей Дмитриевич, выглядывая из-за маминого плеча. Он всегда старался сгладить углы, сделать вид, что мы все — одна семья. — Чувствуйте себя как дома.

Глава 2

Некоторые решения мы принимаем не потому, что считаем их правильными, а потому, что устали бороться. Устали доказывать, спорить, надеяться, что на этот раз все будет иначе. Я согласился на переезд к тестю, хотя ненавидел саму мысль об этом. Лучше бы съемная квартира. Своя территория, свои правила, возможность закрыть дверь и побыть одному, когда становится невыносимо. Но Ира настаивала. Ира всегда настаивает. А я — я сдался. Спорил, конечно, приводил доводы, но в глубине души знал, что все равно соглашусь. Потому что спорить с ней — все равно что пытаться остановить ветер.

Она боялась остаться со мной наедине. Это было написано на ее лице, в том, как она избегала моего взгляда, как отвечала односложно, как держалась на расстоянии. Она чувствовала свою вину. Или не столько вину, сколько страх — что я наконец скажу вслух то, о чем мы оба молчали последние месяцы. Скажу — и уже не получится делать вид, что все нормально. Что ничего не случилось. Что дом сгорел случайно, а не потому, что она снова напилась и забыла выключить что-то, что нельзя оставлять без присмотра.

Я помнил тот вечер поминутно. Каждую секунду. Как мчался на мотоцикле, нарушая все правила, потому что сердце колотилось где-то в горле, а руки тряслись так, что я едва удерживал руль. Как подъехал к дому и увидел оранжевое зарево, подсвечивающее клубы черного дыма. Как пожарные разматывали шланги, а вокруг суетились люди, и я искал глазами Иру, боясь увидеть то, что изменит мою жизнь навсегда.

Она была жива. Это главное. Я повторял это себе снова и снова, когда смотрел на огонь, пожирающий стены, которые мы выбирали вместе, когда думал о фотографиях, документах, вещах, которые невозможно восстановить. Она жива. Все остальное — просто вещи. Просто дом. Просто прошлое, которое можно оставить в пепле.

Ветер дул сильно, и пламя то пригибалось, то вырывалось из окон с новой силой, словно дом сопротивлялся, не хотел сдаваться. Запах гари был невыносимым — едким, въедливым, он оседал на коже, на одежде, проникал в легкие, и мне казалось, что я никогда не смогу от него избавиться. Но я ошибался. От запаха можно избавиться. От воспоминаний — нет.

Часть дома уцелела. Вещи в гараже почти не пострадали, и в этом было что-то символичное — то, что мы прячем от чужих глаз, остается с нами, а то, что выставляем напоказ, сгорает первым. Но восстанавливать дом не имело смысла. Слишком многое нужно было менять, переделывать, строить заново. Проще снести остатки и начать с нуля. Как в жизни. Как в отношениях, которые давно требуют капитального ремонта.

Ира сказала: «Поживем у папы, заодно сэкономим». Сказала так легко, будто речь шла о паре недель в гостях, будто не она была причиной того, что мы остались без крыши над головой. Я промолчал. Я всегда молчу, когда нужно сказать самое важное.

В ту ночь, когда дом горел, мне казалось, что в моем сердце тоже что-то обуглилось. До пепла, безвозвратно. Вспыхнуло синим пламенем и оставило после себя черную выжженную пустоту. Я пытался тогда объяснить себе это чувство — потеря? злость? разочарование? — но так и не нашел слов. Может быть, слов и не существует для того, что чувствуешь, когда понимаешь, что человек, которого ты любишь, разрушает вас обоих, а ты не в силах это остановить.

А Ира была пьяна. Как и ее подруги, которые испуганно жались друг к другу с недопитой бутылкой вина. Вокруг них — разбитое стекло, окурки, пустые бутылки. Я насчитал три. Или четыре. Я не стал пересчитывать, потому что цифры не имели значения. Значение имело только то, что она снова это сделала. Снова не справилась. Снова выбрала вино вместо нас.

Дальше были слезы, невнятное бормотание про проводку и самовозгорание, испуганный взгляд в сторону, робкие объятия, уткнувшись носом мне в грудь. Она пахла перегаром — сладковатым, приторным, смешанным с запахом гари. Ее трясло, пальцы впивались в мои плечи, оставляя, казалось, синяки. И в тот момент я ненавидел ее. Ненавидел за то, что она заставила меня чувствовать. За то, что я не мог просто развернуться и уйти. За то, что все еще любил.

Все было ясно без слов. И потом, в гостинице, когда она наконец созналась, плакала, размазывая по лицу слезы вместе с потекшей тушью, требовала еще бутылку вина — запить стресс, — я слушал и не слышал. Сотни обещаний. Тысячи клятв. Я слышал их так часто, что они потеряли смысл. Ничего не менялось. Правда, раньше не заходило так далеко. До пожара.

Ведь действительно могло случиться непоправимое, и я не простил бы. Себе — в первую очередь. Себе — за то, что не остановил вовремя, не заметил, не придал значения. Сколько раз я приезжал домой и видел ее с бокалом? Сколько раз закрывал глаза, потому что не хотел скандала? Слишком много. Так много, что я перестал считать.

Как я сдержался тогда — не знаю. Молча стиснул зубы, не упрекнул. Насильно уложил спать. Она вырывалась, кричала что-то невнятное, а потом обмякла и заснула — прямо в одежде, с размазанной тушью, тяжело дыша перегаром. А я сидел до утра и смотрел, как за окном светлеет небо, как гаснут уличные фонари, и думал: зачем мы поженились? Зачем каждый раз признаемся в любви, а через секунду ссоримся, как кошка с собакой? Зачем я впустил это в свою жизнь?

Любовь бывает разной. Но именно такой я не хотел. Никогда не хотел.

В мастерской было тихо. Я затянул гайку, провернул ключ на пол-оборота. Движения отработаны до автоматизма — руки помнят, что делать, даже когда мысли далеко. Гайка за гайкой, виток за витком. Здесь все просто: если сделал правильно — работает. Если нет — мотор зарычит, и ты поймешь, где ошибся. С людьми сложнее. С людьми не поймешь, пока не сгорит все к чертям.

Я отложил ключ, вытер руки тряпкой. Запах машинного масла — металлический, тяжелый — обычно успокаивал, напоминал о чем-то надежном, понятном, где все работает по правилам. Но сейчас даже возня с мотоциклом не приносила удовольствия. Я завел мотор. Двигатель ожил с пол-оборота, зарокотал ровно, наполняя мастерскую вибрацией, которая отдавалась в груди, в руках, в каждой клетке тела. Звук был чистым, без посторонних шумов. Все сделано правильно. Я дал мотору поработать пару минут, вслушиваясь, и заглушил. Тишина ударила по ушам, и в этой тишине я снова услышал ее голос, ее обещания, ее слезы.

Глава 2.1

Есть мгновения, когда время перестает быть просто временем. Оно становится врагом, тираном, безжалостным судьей, который отсчитывает секунды до того момента, когда ты окончательно потеряешь контроль над своей жизнью. Я стояла перед дверью ванной и чувствовала, как каждая минута сжимает горло туже, как воздух в легких становится тяжелее, как терпение — то самое, которым меня всегда попрекали — превращается в пепел.

Я ждала почти три часа!

Мне не жалко воды, света и всего остального, когда это не мешает другим. Но неужели так сложно понять — в этом доме всего одна чертова ванная на всех?!

Когда-то планировали сделать еще одну, на втором этаже. Я помню тот разговор — отчим говорил о перепланировке, мама кивала, Ира что-то советовала. Но так до этого дела и не дошло, к сожалению. В итоге у нас в доме появилась еще одна кладовка, забитая всякими «ну очень нужными» вещами, а как по мне — так хламом. Вещами, которые никому не нужны, но которые нельзя выбросить. Как много в нашей жизни такого, что нельзя выбросить, хотя давно пора.

— Нет, ну я все понимаю, но три часа это уже слишком! Что там можно делать? — снова возмутилась я, постучав кулаком в дверь.

Костяшки отозвались тупой болью. Я сжала руку в кулак, заставила себя успокоиться. Терпение мое на исходе, как и время. Заказчик неожиданно захотел встретиться именно сегодня и обсудить некоторые мелкие, но очень важные детали. Я и так задержала работу на несколько дней, и опаздывать сейчас — чревато отказом от дальнейшего сотрудничества. Никому не интересны чужие проблемы. А мне нужны деньги, я не могу терять клиентов.

Я не могу позволить себе роскошь быть слабой. Я никогда не могла.

— Лиза, не кипятись, еще пять минут, — послышался приглушенный голос сестры.

Слышали мы это и пять минут назад, и пятьдесят пять. С первого дня она ведет себя здесь как полноправная хозяйка. Может бесцеремонно зайти в мою комнату — так, ради любопытства. Особенно любит съехидничать по поводу старомодной мебели и нелепых, по ее мнению, обоев. Может позвать подруг и галдеть с ними до самого вечера, пока Макс на работе. Она может все, и никто не скажет ей и слова. Даже если родителям не нравится, даже если они недовольны, они снисходительно молчат.

А на мои скромные претензии я слышу почти одно и то же: «Ну Ирочке же надо общаться. Тем более скоро она уезжает в командировку. Лиза, не будь такой черствой, вы как-никак сводные сестры, будь добрей и терпеливей».

Я и так терпеливей дальше некуда. Я терпела всю жизнь. Терпела, когда меня ставили на второе место. Терпела, когда мои интересы не учитывались. Терпела, когда Ира получала все, о чем я могла только мечтать. Я терпела даже тогда, когда не могла нормально работать из-за ее громкой музыки. А насчет доброты… С этим действительно сложно, особенно когда к тебе так относятся.

Я прислонилась лбом к дверному косяку.

Прохлада дерева не помогала. Жар внутри меня разгорался все сильнее.

— Ира, у нас одна ванная комната на всех. Забыла, что ли? Не могла бы ты поторопиться? — снова напомнила я.

— Бесполезно.

Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Я резко обернулась и увидела его.

Макс стоял сзади, облокотившись плечом о стену. В глазах — понимание. И еще что-то. Но уловить не удается. Он стоял так тихо, что я даже не слышала его шагов. Сколько он здесь? Что видел? Мои истеричные метания перед дверью? Мою беспомощную злость? Мой позор?

— Бесполезно, говорю.

Его руки были все в какой-то черной мазуте, как и левая щека. Простая клетчатая рубашка поверх майки, спортивные штаны, босые ступни. Он выглядел уставшим, но в этой усталости было что-то настоящее, не наигранное. Я заметила, что смотрю на него слишком долго. Нервничаю, когда он рядом. Не объяснить. Даже себе.

От него пахло железом, маслом, бензином — тем густым, тяжелым запахом мастерской, который въедается в кожу. И этот запах почему-то не отталкивал. Наоборот. В нем было что-то настоящее, честное, без прикрас. Не такой, как приторные духи Иры. Не такой, как мамины успокоительные фразы. Просто запах человека, который работает руками, который не боится испачкаться, который живет по-настоящему.

— Байк чинил, — равнодушно пояснил он. — Ира сегодня с подружками встречается. Долго еще там торчать будет, — в голосе усталость.

С подружками. Кто бы сомневался. Как по мне, слишком часто она с этими самыми подружками встречается. Я слышала их однажды — визгливый смех, звяканье бокалов, сплетни, перетекающие в обсуждение чужих мужей. Интересно, что она говорит о своем? Интересно, знают ли они, что их идеальная Ира делает, когда остается одна?

— Мне тоже в город нужно, — сказала я. — У меня важные дела.

-По поводу твоих рисунков? Ира говорила ты создаешь обложки для книг и прочие визуалы, если не ошибаюсь.

-Да.

-Я думал все сейчас дистанционно, через почту.

-Заказчица немного старомодна, ей нравится встречаться лично.

-А тебе? - он посмотрел на меня в упор.

-Мне все равно, главное чтобы платили.

Я вновь постучала по двери.

Макс улыбнулся. Весело ему?!

-Не кипятись, - бросил он.

- Прикажешь в умывальнике на кухне помыться?

Я злилась в открытую. Плевать. Накипело. Я не могу явиться к заказчику вся потная и грязная оттого, что занималась цветником перед домом. Однажды Ира представила меня своим подружкам как домработницу и помощницу по огороду. Они поверили, даже просили приготовить им кофе. Наглость неслыханная! Но я промолчала. Как всегда.

— Было бы интересно на это посмотреть, — снова улыбнулся он. — Может, вместе в нем помоемся? Мне тоже нужно.

Он вытянул вперед свои грязные руки, сделал шаг навстречу и гадко ухмыльнулся. Но в этой ухмылке не было злости. Было что-то другое — то, от чего мое сердце пропустило удар.

Я вжалась спиной в дверь. Он высокий. Запах бензина, чуть солоноватый пот. Сердце бешено стучит о ребра — так сильно, что, наверное, он слышит. И это пугает.

Глава 3

Наталья Андреевна рассматривает мои наброски на планшете. Некоторые быстро пролистывает тонким пальчиком с нежно-сиреневым ноготком, на некоторых останавливает взгляд подольше, многозначительно цокает языком. Я сижу напротив, сжимая в ладонях стакан с водой, и жду приговора.

— Неплохо, ммм, да, в этом что-то есть, о, а это прям в точку, — бубнит она, периодически поправляя большие очки в тонкой оправе. — Но все равно чего-то не хватает. Я не вижу страсти, Лиза. У тебя что-то случилось? Проблемы?

Натали, как я называю ее про себя, отрывается от планшета и теперь так же внимательно смотрит на меня. В ее взгляде нет осуждения, только профессиональное любопытство, но мне становится не по себе.

— Нет, ничего.

Если не считать свалившихся на голову родственников, то действительно ничего. Обычный душевный и физический дискомфорт, мешающий настроиться на работу. Я не могу сказать ей, что я просыпаюсь по ночам от рева мотоцикла и не могу уснуть из-за чужого мужа.

— Они холодные, безэмоциональные, что ли, — Натали вновь придирчиво просматривает рисунки. — Словно ты рисовала их одной рукой, а другой кого-то отталкивала.

Я молчу. Потому что она права.

А потом ее взгляд неожиданно падает на мой рюкзак, мирно покоящийся на соседнем стуле, и призывно торчащий из него альбом. Мое сердце пропускает удар. Нет, только не он! Это уже вторжение в личное пространство. Для работы — мои эскизы и наброски на планшете, на бумаге — полет фантазий, не предназначенный для посторонних глаз. Там то, что я рисую для себя. Там то, о чем не говорю вслух.

Бровь Натали вопросительно ползет вверх.

— Нет! — вырывается у меня громче, чем я планировала. — Там абсолютно ничего особенного. Так, ерунда.

— Раз ерунда, чего разнервничалась? Покажи.

Она спокойно протягивает руку ладонью вверх и ждет. В этом жесте нет сомнения, что я подчинюсь. Натали привыкла, чтобы ее желания исполнялись.

Я колебалась недолго. В конце концов, там всего лишь картинки природы, может, фантазийные немного, в любом случае краснеть не придется. Я достала альбом и протянула ей, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Пока изучалось мое творчество, я позвала официантку и попросила еще воды. Нужно было чем-то занять руки, чем-то заглушить внезапно нарастающую тревогу.

— Ого, — Натали отложила стопку листов, оставив в руках лишь один. — Страсть-то оказывается никуда не делась, ты ее просто спрятала.

Я не сразу поняла, о чем она вообще говорит. А когда увидела рисунок, который она держала, мир перестал существовать. Макс. Сидящий на байке. С обнаженным торсом. Тот самый набросок, который я сделала ночью, когда не могла уснуть, когда рев мотоцикла затих за окном, а образ его — напряженные плечи, руки, сжимающие руль, — не выходил из головы.

Я поперхнулась так, что вода пошла носом.

Вот дерьмо!

Зачем я это изобразила? Когда, и почему не уничтожила?!!!

Я закашлялась, вытирая подбородок и шею салфеткой, чувствуя, как лицо заливает краска от макушки до ключиц. Натали смотрела на меня с выражением, в котором читалось все: и понимание, и любопытство, и легкое торжество.

— Твой мужчина? — спросила она, не сводя глаз с рисунка.

— Нет! — выпалила я слишком быстро, слишком громко. — Знакомый.

— Он действительно настолько сексуальный в жизни? — Натали закусила нижнюю губу, разглядывая набросок с профессиональным интересом, который почему-то вызывал у меня острое желание выхватить альбом и убежать.

— Совершенно обычный, — я выдавила из себя улыбку. — Я немного приукрасила.

Нечего ей знать, какой он в жизни. Нечего знать, что этот рисунок — не фантазия. Что я видела его таким однажды, когда случайно выглянула в окно, а он стоял у гаража, сняв рубашку, и я не могла отвести взгляд. Что я потом рисовала его по памяти, чувствуя, как горит лицо, и злясь на себя за каждую проведенную линию.

— Ммм, понятно, — Натали откинулась на спинку стула, не выпуская рисунка из рук. — Отголоски неудовлетворенных сексуальных фантазий.

— Что??? — я почувствовала, как кровь прилила к лицу с новой силой.

— Не кипятись, Лиза, я всего лишь констатирую факты. Ни в коем случае не имела целью задеть тебя.

Она говорила спокойно, почти ласково, но я чувствовала себя раздетой. Обнаженной. Такой же, как Макс на этом проклятом рисунке.

— Я хочу его купить, — сказала Натали, и я не сразу поняла, о ком она.

— Кого? Макса?

— Глупенькая, — она улыбнулась той улыбкой, которая означала, что я сказала именно то, что она хотела услышать. — Рисунок.

Я смотрела на лист в ее руках. На линии, которые я провела ночью, когда не могла спать. На тени, которыми я пыталась передать то, что не умела выразить словами. На свет, который падал на его плечи так, как я запомнила — и как, наверное, приукрасила памятью.

— Он не продается, — сказала я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала.

— Лиза…

— Мужчина, эм, он не давал своего согласия, — добавила я, чувствуя, как глупо это звучит. — Я не имею права.

Натали смотрела на меня долго, пристально, изучая так же, как только что изучала мои рисунки. Я выдержала ее взгляд, хотя внутри все дрожало.

— Ладно, — сказала она наконец, и в голосе ее прозвучала та легкая холодность, которая всегда появлялась, когда она не получала желаемого. — Тогда, пожалуйста, перенеси свою похоть на те заказы, за которые я тебе плачу. Договорились?

Она протянула мне альбом. Я взяла его, чувствуя, как бумага обжигает пальцы. Положила обратно в рюкзак, застегнула молнию, спрятала под стол. Подальше. Чтобы не видеть. Чтобы не помнить.

— Договорились, — сказала я.

Мы еще говорили о работе. О сроках, о правках, о том, что нужно переделать. Я кивала, записывала, обещала. Но мысли были далеко. Я снова видела его — на рисунке, в мастерской, в коридоре у ванной. Слышала его голос. Чувствовала запах бензина и металла, который, казалось, въелся в мою кожу.

Когда встреча закончилась, я вышла на улицу и глубоко вдохнула. Воздух был свежим.