Монастырский лес

I

Окропи меня иссопом, и буду чист. Омой меня, и буду белее снега

(Псалом 50:9)

Лёша спрыгнул с подножки автобуса Елец-Задонск первым, едва не сбив женщину с ведрами абрикосов.

— Простите, мадам, парковка не по фен-шую! — бросил он, даже не обернувшись, и тут же поморщился от ударившего в лицо плотного, липкого воздуха. — Кира, выходи. Мы в чистилище. Тут время не просто остановилось, оно и не шло.

Кира вышла медленно, прижимая к себе рюкзак, словно щит. Она зажмурилась от слишком яркого, «не питерского» солнца. После бесконечных серых коридоров Петербургского университета и шума поезда по маршруту Санкт-Петербург-Елец, Задонск оглушил её тишиной и запахом горячего асфальта.

— Здесь пахнет детством, Лёш, — тихо сказала она, глядя на золотые купола монастыря в мареве. — И пыльцой.

— Здесь пахнет скукой и дешёвым пивом, — отрезал брат, выуживая из кармана солнечные очки. — Ладно, пошли сдаваться предкам. Надеюсь, мать не заставит меня окучиваться на даче.

***

Июльский асфальт местной дороги дрожал в мареве, плавясь под полуденным солнцем. Старая «Лада» Паши, надсадно урча, неслась на север, прорезая плотный, пахнущий липой и бензином воздух Липецкой области.

Лёша, развалившись на переднем сиденье, выставил руку в открытое окно, ловя ладонью упругий поток ветра. На нём была ярко-синяя тренировочная майка, подчеркивающая широкие плечи, и свободные спортивные штаны — форма, которая давно стала для него второй кожей. Учёба в Питере на факультете физкультуры только укрепила его привычку к комфорту: зачем усложнять жизнь джинсами, когда в трико удобнее запрыгивать в кузов или перемахивать через забор?

— Паш, поддай газку, а? — Лёша обернулся, блеснув ярко-голубыми глазами. — Мясо в багажнике скоро само зажарится, не доезжая до углей.

Паша, бывший одноклассник Лёши и коренастый, крепко сбитый парень с коротким ёжиком волос, лишь добродушно хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги. Он не был красавцем в привычном смысле — лицо простоватое, широкое, — но в каждом его движении чувствовалась та надёжность, за которую его и ценили со школьных времён. Свой человек.

Как только Паша узнал, что его одноклассники, Лёша и Кира, сдав летнюю сессию в Санкт-Петербурге, добрались до родных пенатов, он тут же предложил в ближайшие выходные поехать куда-нибудь за город и устроить импровизированную "встречу одноклассников", пригласив, правда, кроме них только свою девушку — Вику из их же класса — с которой они встречались с восьмого класса.

— Не гони, Лёх. Машина не казённая, — отозвалась с заднего сиденья Вика.

Она сидела позади водительского места и обмахивалась журналом. Русая коса была перекинута через плечо, а открытое, типично русское лицо светилось спокойствием. Они с Пашей смотрелись удивительно гармонично — оба невысокие, крепкие, словно вытесанные из одного куска дерева.

Рядом с Викой, у самого окна, замерла Кира. Она была точным отражением брата — та же высокая статная фигура, те же тёмные, почти чёрные волосы и пронзительные голубые глаза, — но в ней не было его буйной энергии. Одетый на ней чёрный лёгкий серый комбинезон казался слишком элегантным для лесного похода, но Киру это мало волновало. Она смотрела на проплывающие мимо холмы и маковки церквей, погружённая в свои мысли. После шумного Петербурга тишина задонских окрестностей казалась ей почти осязаемой.

— Приехали, — объявил Паша, сворачивая с трассы.

Машина зашуршала шинами по гравию и остановилась на пыльной площадке неподалёку от стен Преображенского женского монастыря. Белые стены обители отражали солнечный свет так ярко, что резало глаза. Отсюда уже тянуло прохладой Дона и густым, терпким ароматом хвои.

— Выгружаемся! — скомандовал Алексей, первым выпрыгивая из машины. Он тут же потянулся, хрустнув суставами. — Кира, проснись, мы в раю.

Кира вышла из машины, поправляя лямку комбинезона. Воздух здесь был совсем другим — влажным, тяжёлым от запаха речной тины и вековых сосен.

Разбор вещей превратился в маленькое соревнование. Паша, как хозяин положения, выуживал из багажника тяжёлые палатки и складной мангал, а Алексей подхватил сразу два огромных рюкзака.

— Вик, ты бери пакет с овощами, а ты, сестрёнка, — Лёша подмигнул Кире, — неси свою меланхолию и вот этот лёгкий тент.

— Обойдусь без советов физруков, — негромко, но твёрдо ответила Кира, закидывая на плечо свой рюкзак.

Они двинулись вглубь Монастырского леса. Паша шёл впереди, уверенно выбирая тропу, Вика семенила рядом, что-то весело обсуждая с ним вполголоса. За ними размашистым шагом шёл Лёша, то и дело задевая плечом ветки берёз, а замыкала шествие Кира.

Под ногами хрустели сухие ветки и прошлогодняя хвоя. Городские звуки — гул моторов, крики случайных прохожих у монастыря — быстро затихли, сменившись стрекотом кузнечиков и далёким, едва уловимым плеском Дона. Лес принимал их, обдавая тенью и обещая тот самый долгий, ленивый вечер, ради которого они и проделали этот путь.

Солнечные пятна дрожали на ковре из сосновых иголок, когда компания вышла на просторную поляну. Дон был где-то совсем рядом — его присутствие выдавала особая влажная свежесть, пробивавшаяся сквозь жаркий смолистый дух сосен.

Разбивка лагеря сразу обнажила разность их миров. Паша и Вика работали как идеально отлаженный механизм. Для них это не было «отдыхом на природе» в кавычках — это была сама жизнь, понятная и привычная. Паша, крякнув, вбивал колышки короткими точными ударами, а Вика ловко расправляла полог, без лишних слов подхватывая край ткани именно тогда, когда это было нужно. Они переговаривались короткими фразами, понятными только им: «Тут подтяни», «Сюда давай», — и в этой простоте чувствовалась огромная, спокойная сила.

У двойняшек всё было иначе. Алексей, обуреваемый энергией, метался вокруг палатки, пытаясь сделать всё и сразу. Он гремел алюминиевыми дугами, ругался на запутавшиеся растяжки и то и дело призывал сестру «включиться в процесс».

II

Костёр догорел, превратившись в груду седых углей, под которыми изредка вспыхивали алые зрачки жара. Ночной лес обступил поляну плотным кольцом, гася последние отзвуки пьяных споров. Когда пришло время расходиться, Кира, сославшись на то, что Лёша слишком громко храпит после коньяка, предложила поменяться:

— Давайте девочки в одной палатке, мальчики в другой. Так спокойнее будет.

Лёша только хмыкнул, заваливаясь на спальник прямо в кроссовках, а Паша, почуяв неладное в голосе подруги, спорить не стал.

В палатке было душно. Вика уснула мгновенно — её ровное, глубокое дыхание успокаивало, но Кире, проспавшей часа четыре и проснувшейся от треска ветки над палаткой, казалось, что стенки брезентового домика медленно сжимаются. Перед глазами всё ещё стояло лицо брата, искажённое самодовольной усмешкой, и те самые «рыжие и блондинки», о которых он так легко сорил словами. В груди ворочался тяжёлый холодный ком. Кира раскрыла свою рюкзак, выудила оттуда блокнот и на одной из страниц блокнота, под заданием прочитать книгу польского писателя для одной из пар, что-то нервно записала, подсвечивая фонариком. Затем она осмотрелась по сторонам, убрала записи в рюкзак, и почему-то встала.

Кира осторожно, стараясь не задеть замок на входе, выскользнула наружу. Предрассветный воздух Монастырского леса ударил в лицо ледяной свежестью. Она накинула куртку, дрожащими пальцами выудила из кармана последнюю сигарету и чиркнула зажигалкой. Огонёк на мгновение выхватил из тьмы её бледное лицо, серый комбинезон и запутавшиеся тёмные волосы.

Она не хотела думать. Не хотела вспоминать Питер, равнодушные глаза того, кто её сломал, и шумную пустоту Лёши. Ноги сами повели её прочь от лагеря. Кира шла прямо, не выбирая тропы, вглубь леса, туда, где сосны стояли так густо, что звёздное небо исчезало вовсе. Хруст веток под ногами казался оглушительным, но она продолжала идти, ведомая каким-то странным, лихорадочным желанием раствориться в этой чёрной тишине.

Утро в лесу началось с переклички птиц и пронзительного холода, который всегда стелется от Дона перед рассветом.

Первым из «мужской» палатки выбрался Паша. Он по-стариковски покряхтел, расправляя затекшую спину, и принялся раздувать вчерашние угли. Вскоре на свет Божий вынырнула Вика, заспанная, с растрёпанной русой косой, в обычной футболке.

— Доброе утро, хозяин, — пробормотала она, подсаживаясь к едва задымившему костру.

— Утро добрым не бывает, — отозвался Лёша, выползая следом.

Он выглядел помятым: синие глаза помутнели, на щеке отпечатался след от шва спальника. Лёха сел на бревно, обхватив голову руками, и страдальчески зажмурился от яркого солнечного света, пробивавшегося сквозь верхушки деревьев.

— Кира ещё дрыхнет? — спросил он, не открывая глаз.

Вика обернулась на свою палатку. Полог был откинут, спальник Киры лежал пустым и аккуратно свернутым.

— Её нет, — удивлённо сказала Вика. — Наверное, пошла за хворостом или к реке спустилась умыться. Она же у нас ранняя птичка, не то что некоторые «спортсмены».

— Пошла, значит, — буркнул Лёша, всё ещё злясь на вчерашнее. — Опять будет бродить с трагическим видом, стишки в уме сочинять. Дайте воды, помереть охота.

Паша молча подал ему пятилитровую баклажку. Он посмотрел в сторону леса, куда уходила едва заметная примятая трава. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы туман над Доном начал рассеиваться, но в глубине чащи всё ещё царил сумрак.

— Долго её нет, — заметил Паша, прислушиваясь к лесу. — Мы уже минут двадцать как встали.

— Да найдётся, куда она из леса денется? — отмахнулся Лёша, делая жадный глоток воды. — Задонск — не тайга. Сейчас прибежит, начнёт рассказывать, какой красивый рассвет она увидела.

Но лес молчал. Ни хруста веток, ни шагов, ни привычного тихого голоса Киры не доносилось из-за сосен. Только Дон всё так же равнодушно шумел где-то внизу, за обрывом.

Вика нахмурилась, глядя на пустой спальник Киры. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие — то самое женское чутьё, которое в лесу обостряется до предела. Она быстро нырнула в палатку, выудила из своего рюкзака телефон и набрала номер подруги.

Тишину утреннего леса прорезала бодрая, до боли знакомая мелодия — какая-то современная питерская инди-группа, которую Кира слушала в наушниках. Звук шёл прямо из-под свернутого спальника в палатке.

— Оставила, — констатировала Вика, выходя к парням с мобильником Киры в руке. — Телефон здесь. Она в одном комбинезоне ушла, что ли? Утром же роса, холод собачий.

Лёша, который только что жадно пил воду, замер, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его голубые глаза на мгновение сузились.

— Да ладно тебе, Вик, не нагнетай. Может, отошла по нужде и забыла. Или к Дону спустилась, там красиво сейчас, туман... Она же у нас «эстетка».

— Полчаса её нет, Лёх, — подал голос Паша, поднимаясь на ноги. — В лесу полчаса — это много. И обувь... Посмотри, её кроссовки у входа стоят?

Вика заглянула внутрь.

— Нет, кроссовок нет. Ушла в них. Но без телефона в наше время даже в туалет не ходят.

— Слушайте, ну вы чего? — Лёша нервно рассмеялся, поправляя свои спортивные штаны. — Это же Кира. Она вчера была сама не своя. Помните, как она на меня накинулась? Наверное, решила «побыть с природой», побродить в одиночестве, пострадать по своему Питеру. Сейчас выйдет из-за ближайшей сосны и скажет, что мы приземлённые сухари.

— Лёх, — Паша подошёл к другу и положил тяжелую руку ему на плечо. — Ты её брат. Ты её лучше всех знаешь. Она могла сорваться и пойти куда глаза глядят?

Лёша замолчал. Его хамоватость медленно сползала, как старая краска, обнажая растерянность. Он вспомнил, какой Кира была ночью — бледной, с застывшим взглядом. Вспомнил, как она дрожала, когда они препирались у костра.

— Она... она иногда бывает не в себе, когда накроет. Но чтобы вот так, в лес... то есть без телефона... — он запнулся. — Блин, Паш, а если она к обрыву пошла? Там же берег крутой, песок осыпается после дождей.