Моринг

Пролог. Эйлин Лавджой. 

Я никогда не любила праздники. Мама говорит, это потому что я слишком много думаю. Папа говорит, это потому что я в него. А я думаю, это потому что на праздниках всегда много людей, а люди всегда находят, кого обсудить.
Обычно обсуждают меня.
— Смотри, это дочка Верховницы Воздуха и того самого ведьмака Воды.
— Та самая?
— Да-да, которая ничего не умеет.
— Ничего совсем?
— Абсолютно. Пустышка.
Я слышу это всегда. Даже когда они шепчут. Даже когда закрывают рты ладонями. Слова всё равно просачиваются, как вода сквозь пальцы, только пальцы у меня не папины, я воду не чувствую.
Сегодня я сидела на большом валуне у восточного берега. Отсюда озеро видно целиком, а меня почти не видно. Камень нагрелся за день, и мне было тепло, хотя внутри у меня всегда немного холодно. Наверное, это единственное, что отличает меня от других — я никогда не потею, даже в самый жаркий день. Но кто ж обращает внимание на такие мелочи.
Внизу, у пристани, гремел праздник. Я видела маму — она парила над самой водой, и её серебристые волосы струились по ветру, который она же и создавала. Вокруг неё кружились лепестки роз, красные, белые, розовые. Люди внизу хлопали и кричали «браво!». Мама улыбалась той самой улыбкой, какой улыбаются Верховные — красиво, но будто не совсем по-настоящему.
Папа стоял на пирсе. Он поднял руки, и вода в озере вздрогнула. Сначала просто пошли круги, а потом из глубины поднялись тонкие прозрачные струи. Они закручивались в спирали, переплетались, становились то птицами, то рыбами, то просто причудливыми узорами. Вода слушалась его, как послушная собака. Вода его любила.
Я смотрела на это и чувствовала, как в груди разрастается что-то тяжёлое. Не злость, нет. Злость — это горячее. А это было холодное, как снег, который идёт высоко в горах, там, где никто не живёт.
— Эй, Эйлин!
Я вздрогнула и замерла.
Внизу, под моим валуном, стояли трое. Ара, конечно. И двое мальчишек из её стаи. Рыжая Ара, дочка Верховной Огня, в зелёном платье, с глазами, которые всегда смеются, когда кому-то плохо.
— Ты чего там застыла, как сосулька? — крикнула она. — Иди к нам! Или боишься, что кто-то попросит тебя показать фокус?
Мальчишки засмеялись. Звонко, противно, как умеют только дети, которые знают, что им ничего не будет.
— У неё же нет фокусов! — выкрикнул один, кажется, Чиро, сын пекаря. — Она вообще никто!
— Пустышка! — подхватил второй. — Эйлин-пустышка!
Я отвернулась. Сжалась в комок. Если не смотреть на них, если сделать вид, что не слышу, может быть, они уйдут. Обычно уходят. Им же нужно, чтобы я реагировала, а я научилась не реагировать.
— Эй, пустышка! — Ара не унималась. — А может, ты вообще не ведьма? Может, тебя подкинули? Ну правда, посмотрите на неё — от мамы-Воздуха ни капли ветра, от папы-Воды ни капли дождя. Может, она просто человек?
— Людей здесь не бывает, — сказал Чиро, но уже не так уверенно.
— А вдруг? — голос Ары стал сладким, как мёд. — Вдруг она ошибка природы?
Они ещё что-то кричали, но я уже не слышала. Я смотрела на озеро.
Оно было огромным. Синим-синим, до самого горизонта, до тех гор, где вечные снега. В нём отражалось небо, мама, танцующая в вышине, папины водяные фигуры, солнце, облака. В нём была вся жизнь, какая только есть в Лачитта-ди-Магоне.
А у меня внутри не было ничего.
Только холод.
Он поднимался откуда-то из самой глубины, из живота, из груди, из горла. Он заполнял меня всю, и мне казалось, что если я не выплюну его, не вытолкну, я просто лопну, рассыплюсь на тысячу ледяных осколков.
Я смотрела на озеро.
Я не шептала заклинаний. Я не махала руками. Я просто смотрела и думала: «Замри. Замри. Замри. Пусть всё замрёт. Пусть всё станет таким же холодным, как я. Пусть хоть раз в жизни я сделаю что-то, что умею».
Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунду. Может, час.
Потом раздался звук.
Сначала тихий, как будто кто-то сломал тонкую веточку. Потом громче. Потом — оглушительный хруст, который разнёсся над всей долиной и ударился о горы эхом.
Я моргнула.
Озеро... оно менялось. От берега, от того места, где сидела я, во все стороны бежала белая рябь. Но это была не рябь. Это был лёд. Он рос, захватывал воду, пожирал её, превращал в матовое сверкающее зеркало. Он бежал быстрее ветра, быстрее маминых лепестков, быстрее, чем я могу представить. Он пожирал синеву, и через минуту всё озеро — огромное, бескрайнее озеро, которое кормило наш город тысячу лет — стало белым.
Лёд.
Весь.
Целиком.
Тишина упала на праздник, как тяжёлое одеяло. Музыка оборвалась на полуслове. Кто-то вскрикнул и сразу замолк. Фонарики падали в траву, гасли. Ведьмы в небе застыли, забыв махать крыльями, и медленно опускались вниз, как осенние листья.
Я смотрела на свои руки.
От них шёл пар. Холодный пар. Иней покрывал мои пальцы, запястья, рукава платья. Я дышала и видела облачка пара — хотя летом на озере такого не бывает никогда.
— Эйлин...
Я подняла глаза.
Мама стояла в двух шагах от меня. Она не летела — она шла по льду, ступая осторожно, будто боялась провалиться. Но лёд был толстым. Очень толстым. Она смотрела на меня так, как не смотрела никогда. С ужасом. И с восторгом. И ещё с чем-то, чего я не могла понять.
Папа бежал со стороны пирса. Споткнулся, упал на колени прямо на лёд, провёл рукой по его поверхности. Потом поднял на меня глаза. Они были мокрыми.
— Это невозможно, — прошептал он. — Здесь же вода. Тысячи тонн воды. Как...
Мама подошла ближе. Опустилась рядом со мной на корточки. Взяла моё лицо в ладони. Её руки дрожали. Она смотрела в мои глаза долго-долго, и я вдруг испугалась по-настоящему.
— Я не хотела, — прошептала я. — Я просто... я просто смотрела. Я просто думала.
— Что ты думала? — тихо спросила мама.
— Что хочу, чтобы оно стало таким, как я. Холодным.
Мама выдохнула. Обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась. А когда отпустила, в её глазах стояли слёзы. Настоящие, не праздничные.
— Ты не Воздух, Эйлин, — сказала она. — И не Вода. Ты — то, что было между ними. То, чего никто никогда не видел и не чувствовал.
Она погладила меня по щеке. По инею на моей щеке.
— Ты — Холод. Пятая стихия. Её никогда не существовало в нашем мире. А теперь она есть. Теперь есть ты. Ты – самая молодая Верховная ведьма. Верховная ведьма холода!
Я не понимала. Совсем. Я смотрела на белое озеро, на застывших людей, на маму и папу, и чувствовала только одно — внутри меня тихо-тихо кружатся снежинки.
Им там хорошо. Они дома.

Глава 1. Эйлин.

Мне двадцать пять лет, и я до сих пор не умею разговаривать с людьми.
Зато я умею замораживать реки одним взглядом. Могу остановить метель, просто подумав о тишине. Могу танцевать в снегопаде так, что каждая снежинка ложится ровно туда, куда я хочу. Люди называют это чудом. Или проклятием. Смотря кто говорит.
Я сидела в таверне на окраине Торра-Альта, маленького городка у подножия Северных гор. За окнами валил снег — настоящий, мой, я чувствовала каждую снежинку за много миль. Внутри горел камин, пахло хвоей и прогорклым маслом, и какой-то мужчина в углу играл на лютне грустную балладу.
Я пила травяной чай и наблюдала.
Он сидел через три столика от меня. Высокий, темноволосый, с руками кузнеца и глазами, которые слишком часто смотрели в мою сторону. Обычный ведьмак, судя по ауре — Огонь, средний уровень. Такие приходят ко мне часто. Сначала им интересно, потом страшно.
Он поднялся, подошел. Сел напротив без приглашения.
— Позволите составить компанию?
Я позволила. Молчание — тоже ответ.
— Вы ведь та самая Ледяная ведьма? — спросил он, улыбаясь. Улыбка была красивой, натренированной. — Я слышал истории. Говорят, вы можете превратить человека в скульптуру за одно слово.
— Могу, — сказала я. — Но обычно мне хватает взгляда.
Он моргнул. Улыбка стала чуть менее уверенной.
— Шутите?
Я не ответила. Смотрела на него и ждала. Обычно после такого они уходят. Но этот остался. Даже подвинулся ближе.
— Меня зовут Лоренцо, — сказал он. — Я путешествую по Северному тракту. Ищу... спутницу.
— Для чего?
— Для жизни. Для приключений. — Он развел руками, и на его пальцах заплясали маленькие язычки пламени. Красиво, бесполезно. — Мы могли бы быть хорошей парой. Огонь и лед. Классика.
Я допила чай. Поставила кружку на стол. Посмотрела на него долгим взглядом, тем самым, от которого на стеклах появляется изморозь.
— Ты боишься меня, Лоренцо, — сказала я тихо. — Я вижу это по тому, как дрожат твои огоньки. Ты хочешь не меня. Ты хочешь силу, которая стоит за моим именем. Ты хочешь рассказывать друзьям, что смог заключить брак с самой Морозной девой. Но когда я усну рядом, ты не сомкнешь глаз — будешь бояться, что не проснешься.
Он открыл рот. Закрыл. Встал, опрокинув стул.
— Ты... вы... — Он не нашел слов и просто ушел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха.
Я осталась одна. Опять.
***
Был еще Марчелло из южных земель. Ведьмак Воды, сильный, спокойный, с глазами цвета дождя. Мы встретились на ярмарке в Ливии, и он смотрел на меня так, будто я была не чудовищем, а женщиной. Это подкупило.
Мы гуляли три дня. Говорили о магии, о стихиях, о том, как вода замерзает при нуле, но может оставаться жидкой и в холоде, если ей не дать покоя. Он был умен. Он был нежен. Он ни разу не вздрогнул, когда я касалась его руки прохладными пальцами.
На четвертый день он спросил:
— Эйлин, а ты можешь подарить мне частицу своего дара?
Я остановилась. Мы стояли на мосту, внизу текла быстрая горная река. Снег падал крупными хлопьями, и я чувствовала каждый из них.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, — он улыбнулся, но улыбка была уже не той. — Говорят, если ведьма полюбит мужчину, она может поделиться силой. Я бы хотел... ну, чтобы вода подчинялась мне лучше. Чтобы я мог делать то, что ты. Немного холода. Каплю льда.
Я смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на реку. Река слушалась меня. Река всегда слушалась.
— Ты хочешь не меня, Марчелло, — сказала я тихо. — Ты хочешь мою силу.
Он начал оправдываться, говорить что-то о любви, о будущем, о детях. Но я уже не слушала. Я просто пошла прочь, и снег за моей спиной заметал следы так быстро, будто меня здесь никогда не было.
***
А был еще Леонардо. Тот вообще не маг, просто человек, плотник из деревни у Зеркального озера. Самый страшный вариант.
Он не знал, кто я. Думал, я просто девушка, которая любит гулять в лесу и никогда не мерзнет даже в легком плаще. Мы разговорились случайно, когда я чинила сбрую у лошади. Ломала я ее специально, чтобы был повод задержаться в тех краях. Он помог. Позвал на ужин.
Я ходила к нему три вечера подряд. Сидела у огня, пила его ужасное вино, слушала его скучные рассказы о том, как растут дети и сколько стоит новая крыша. И мне было... тепло. По-человечески тепло, не магически.
На третий вечер я решилась. Сказала:
— Лео, я не та, за кого себя выдаю.
Он посмотрел на меня с улыбкой. Такой доброй, такой глупой улыбкой.
— Ты путешественница, я понял. Может, беглая аристократка. Мне все равно.
— Я ведьма. Ледяная ведьма. Та самая, про которую рассказывают страшилки у костра.
Он засмеялся. Честно, от души.
— Ну да, конечно. И снег ты вызываешь?
Я вызвала. Прямо над его столом. Красивое такое облачко, снежинки закружились, осели на кружки с вином.
Лео побледнел. Сначала чуть-чуть. Потом сильно. Потом встал и отошел к стене.
— Ты... это правда? — прошептал он.
— Правда.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Уходи.
Я ушла. Снег за моей спиной заметал следы, как всегда.
***
В народе меня уже начали называть по-разному. Ледяная дева. Морозная ведьма. Иногда — проклятие Северных земель.
Но есть другое имя, которое я слышу всё чаще. Морриган.
В последнее время о нем говорят везде. На рынках, в тавернах, в домах за закрытыми ставнями. Морриган — древний дух смерти. Говорят он погубил своих прародительниц.
Старуха в Торра-Альта, в одном из магазинов шептала своей внучке:
— Затемно чтобы дома была, слышишь? Морриган активизировался. По ночам рыщет, пропитание ищет. В городе тоже ходит, людей хватает. А уж в лесу — там и свидетелей нет.
Я усмехнулась про себя. Легенды о древнем духе смерти ходят по континенту сотни лет. Говорят, он бессмертен. Говорят, он приходит по ночам и забирает людей, магов, ведьм.
Я не боялась Морригана. Во-первых, легенды всегда врут. Во-вторых, я сама была сильнее любого мага, которого он мог бы захотеть. Пусть попробует подойти. Посмотрим, кто кого заморозит.
Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где кружатся снежинки, иногда пробегал холодок. Не мой. Чужой.
Я отгоняла его. Считала себя достаточно осторожной.
***
Вечер застал меня в заснеженном лесу, в двух днях пути от ближайшего жилья. Я знала, что говорят люди. Что ночью в лесу оставаться нельзя. Что Морриган приходит во тьме, и никто не слышит его шагов. Но это было мое любимое место: старая сосновая роща на склоне холма, где снег лежит ровным покрывалом, а ветер почти никогда не заходит.
Здесь я была хозяйкой. Здесь никто не мог тронуть меня.
Я сидела на поваленном стволе, скрестив ноги, закрыв глаза. Дышала глубоко и медленно. Снег вокруг меня жил своей жизнью — он поднимался мелкими вихрями, танцевал, опадал, снова взлетал. Я чувствовала каждую снежинку в радиусе мили. Чувствовала, как замерзают лужицы под коркой наста. Чувствовала, как спят звери в норах.
Зима слушалась меня.
Это было единственное, что приносило радость. Настоящую, глубокую, не сравнимую ни с чем. Когда вокруг тебя лес, снег, тишина, и всё это — твое. Ты не одинока. Ты — часть этого. Ты — хозяйка.
Я улыбнулась. Редкое чувство для моих губ.
Солнце село за горизонт около часа назад. Лес погрузился в темноту, но для меня это ничего не значило — я чувствовала каждый сугроб, каждую ветку, каждого спящего зверя. Моя магия была моими глазами.
Вдох. Выдох. Снежинки кружатся быстрее.
Я позволила себе раствориться в этом. Уйти глубоко внутрь себя, туда, где нет мыслей о мужчинах, которые боятся, и о мужчинах, которые хотят только силу. Где нет легенд о Морригане. Где нет ничего, кроме холода, покоя и бесконечной тишины.
Тишина была такой плотной, что звенела в ушах.
А потом ее разорвал крик.
Сова.
Я открыла глаза.
Крик повторился. Громче. Ближе. Он был необычным — слишком пронзительным, слишком... человеческим, что ли. Совы так не кричат. Совы кричат иначе. Этот крик звучал как предупреждение. Как последний звук перед тем, как что-то случается.
Я поднялась на ноги. Снег вокруг меня замер, повис в воздухе миллионами неподвижных точек.
Лес молчал.
Ни ветра. Ни шороха веток. Ни одного зверя, ни одной птицы. Даже те, кто спал в норах, перестали дышать. Я чувствовала это — они замерли в ужасе.
Тишина стала другой. Враждебной. Чужой.
Я прислушалась к себе, к своей магии, к тому чутью, которое никогда не подводило. И впервые за много лет почувствовала то, чего не ожидала.
Холод.
Не мой. Чужой. Древний. Голодный.
Он приближался.

Глава 2. Эйлин.

Я не успела сделать и шага.
Тьма пришла не спереди и не сзади. Она пришла отовсюду сразу — просочилась сквозь деревья, выползла из-под снега, упала с неба, где только что висели спокойные зимние звезды. Воздух стал густым, как патока, и холодным — нет, не моим холодом, а чем-то другим, мертвым, липким, пробирающим до костей независимо от моей защиты.
— Кто здесь? — мой голос прозвучал глухо, будто я кричала в подушку.
Ответа не было. Только тишина, которая давила на уши, и это движение — тьма шевелилась вокруг, живая, голодная, текучая.
Я ударила первой.
Не нужно было видеть противника, чтобы понять — он здесь, он рядом, он дышит мне в затылок. Я выбросила руки в стороны, и снег вокруг меня взорвался тысячами ледяных игл. Они разлетелись во все стороны, острые, быстрые, каждая размером с вязальную спицу. Сосны вокруг мгновенно превратились в подобия дикобразов, утыканные белыми шипами.
Тьма зашипела. Отшатнулась. Но не ушла.
Я увидела их. Глаза. Сначала один, потом второй, потом десятки — красные, горящие, немигающие. Они появлялись прямо в толще тьмы, плавали в ней, как рыбы в воде, и смотрели на меня.
— Морриган, — выдохнула я.
И тьма засмеялась.
Это был не голос. Это был звук, от которого сворачивалась кровь — скрежет металла по стеклу, треск льда под ногами тонущего, предсмертный хрип. Он шел со всех сторон сразу, и я вдруг поняла, что не знаю, куда бежать.
— Ледяная ведьма, — прошептала тьма голосами. Множеством голосов. Мужских, женских, детских. — Пятая стихия. Наконец-то. Я так долго тебя ждал и искал.
Совы.
Они вылетели из темноты бесшумно, как призраки. Огромные, размером с орлов, черные, без единого светлого пера. И глаза — красные, точно такие же, как те, что плавали в толще тьмы. Они не хлопали крыльями. Они просто висели в воздухе, окружая меня, и смотрели.
Одна открыла клюв и закричала. Тот самый звук, что я слышала минуту назад — предсмертный крик, только теперь обращенный ко мне.
Я не стала ждать.
— Замри! — приказала я, вкладывая в слово всю силу, какая у меня была.
Воздух вокруг меня дернулся и начал схлопываться. Температура упала так резко, что сосны затрещали — их соки вскипели и тут же превратились в лед, разрывая стволы изнутри. Снег под ногами стал твердым, как камень. А совы...
Три из них замерзли в полете. Просто превратились в ледяные глыбы и рухнули вниз, разбиваясь на тысячи осколков.
Но остальные не остановились. Они бросились на меня.
Я взмахнула рукой, и передо мной выросла стена. Не простая — кристально чистая, толщиной в локоть, с острыми краями, которые резали тьму, как нож масло. Совы врезались в нее и разбивались вдребезги, но на их место прилетали новые. И новые. И новые.
— Это бесполезно, девочка, — шептала тьма. — Я был здесь до того, как появилась вода. Я буду здесь после того, как погаснет последнее солнце. Ты не сможешь убить меня.
— Зато я могу сделать так, чтобы тебе было больно, — ответила я сквозь зубы.
Я сжала кулаки, и стена вокруг меня взорвалась осколками. Миллионы ледяных бритв полетели во все стороны, кромсая тьму, разрезая ее на куски. Тьма закричала — по-настоящему закричала, как живое существо. Один из ее клочьев отвалился от основной массы, упал на снег и... замерз.
Я смотрела, как он корчится, пытается уползти обратно, но холод сковывал его, превращал в нечто твердое, ломкое. А потом он рассыпался прахом. Серым, безжизненным прахом, который тут же развеял ветер.
— Ты... — голос тьмы изменился. В нем появилось то, чего я не ожидала услышать. Удивление. И страх. — Ты ранила меня. Впервые за тысячу лет меня ранили.
— Привыкай, — сказала я.
Но радоваться было рано.
Тьма не отступила. Она перестала атаковать — и начала давить. Со всех сторон сразу. На мою стену, на мою защиту, на мое сознание. Я чувствовала, как она пытается просочиться внутрь, найти щель, вползти в мысли, в душу, в кровь.
— Ты сильна, девочка, — шептала она. — Но ты одна. А я — это всё. Я был всегда. Я буду всегда. Твоя магия конечна. Ты устанешь. Ты уснешь. И тогда я приду.
— Заткнись!
Я ударила снова. В этот раз не просто льдом — я разорвала связь между собой и миром, перестала чувствовать снежинки, сосредоточилась только на одном — уничтожить. Я направила весь свой холод, всю свою боль, всё свое одиночество в одну точку, прямо в сердце тьмы.
Удар вышел такой силы, что деревья вокруг просто исчезли. Их разнесло в щепки, в пыль, в ничто. Земля под ногами покрылась слоем льда толщиной в метр. Воздух замерз так, что из него посыпались кристаллы — замерзший азот, замерзший кислород, замерзшее всё.
Тьма закричала. Отползла. Сжалась в комок в нескольких десятках метров от меня.
— Хватит, — прошипел он.
— Кто ты? — выкрикнула я, готовая к новой атаке.
— Ты уже знаешь.
— Морриган?
— Морриган — это имя, которое мне дали люди. Трусы, которые не могли посмотреть правде в глаза. — Он сделал шаг вперед. Тьма вокруг него расступилась, давая дорогу. — Но ты не трусиха, Эйлин. Ты — первая за долгое время, кто смог сделать мне больно.
— Рада стараться, — огрызнулась я, но внутри всё похолодело. Он знал мое имя.
— Я не враг тебе, — сказал он. — Я — то, чем ты можешь стать. Если не научишься контролировать свой дар.
— Не неси чушь. Я контролирую его с пяти лет.
— Ты контролируешь погоду, — поправил он. — Но не себя. Ты заморозила озеро в детстве от обиды. Ты едва не уничтожила этот лес от страха. Твоя сила — это эмоции, Эйлин. А эмоции — это слабость. Я пришел научить тебя.
— Я не просила учителя.
— Ты и не знала, что он нужен.
— Убирайся, — приказала я, поднимая руки. Ледяные иглы снова засверкали вокруг меня. — Или я убью тебя по-настоящему.
Он усмехнулся.
— Ты не можешь убить тьму, девочка. Тьма — это отсутствие света. Пока есть свет, будет и тьма.

Глава 3. Эйлин.

Тьма рванула вверх по моему телу. Я закричала — не от боли, от неожиданности. Она проникала сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добиралась до самого главного, до того, что делало меня мной.
— Не сопротивляйся, — зашептали голоса. Тысячи голосов. Мужских, женских, детских. Они лились прямо в голову, минуя уши. — Так будет легче. Мы просто отделим твою душу от тела. Совсем чуть-чуть. Ты даже не заметишь. А потом твое тело станет нашим. Нашим сосудом. Нашим ключом к этому миру. Твоя сила соединится с нашей древностью, и мы станем…
Я не видела Морригана — тьма сгустилась вокруг в сплошную стену, и в этой стене горели глаза. Красные, немигающие, голодные. Их были сотни. Они смотрели на меня со всех сторон, и в каждом взгляде читалось одно: ты уже наша.
— Пошел ты, — прохрипела я сквозь зубы.
И вцепилась в себя.
Я не знаю, как объяснить то, что произошло дальше. Это было не магией в обычном смысле. Это было чем-то глубже, инстинктивнее. Когда тьма попыталась отделить мою душу от плоти, моя плоть взбесилась. Каждая клетка, каждая косточка, каждая капля крови вдруг вспомнили, что они — это я. Что без меня им не быть. И они вцепились в мою душу мёртвой хваткой.
Холод пошёл изнутри.
Не тот холод, которым я замораживала реки. Другой — первобытный, яростный, рождённый отчаянием. Он заполнил каждую мою клетку, каждую вену, каждый нерв. Он превратил мою плоть в лед, но в живой лед, который дышал, думал, сопротивлялся.
— Что? — голоса дрогнули. Красные глаза замигали, заметались. — Не может быть. Она держится. Она ДЕРЖИТСЯ!
Я чувствовала это. Тьма тянула мою душу наружу, а тело тянуло обратно. Я оказалась растянутой между ними, как канат в перетягивании, и каждая жилка во мне кричала от напряжения. Но я не отпускала. Я вцепилась в себя зубами, ногтями, всем, чем могла.
— Ты не выиграешь, — прошептала я, и изо рта повалил пар. Настоящий, морозный. Каждое слово замерзало в воздухе, превращалось в ледяные кристаллы и падало вниз, звеня. — Я здесь хозяйка. Я.
Лед пошёл по коже.
Сначала руки — они покрылись инеем, потом тонкой коркой, потом толстым слоем прозрачного льда. Лёд был живым, он пульсировал в такт моему сердцу. Потом ноги, потом грудь, потом лицо. Я превращалась в статую, но в статую, которая дышит, видит, чувствует.
Тьма завыла.
Она вцепилась в меня с утроенной силой. Я почувствовала, как что-то внутри начинает поддаваться, как тонкая нить, связывающая душу с телом, натягивается до предела. Ещё мгновение — и она лопнет.
— НЕТ! — закричала я.
И лёд взорвался.
Он вырвался из меня наружу — не осколками, а волной. Волной чистого, абсолютного холода, который не просто замораживал — он уничтожал. Тьма вокруг зашипела, закричала, заметалась. Красные глаза гасли один за другим, лопались, как мыльные пузыри. Куски тьмы отваливались от основной массы, падали на снег и рассыпались прахом.
Но Морриган не сдавался.
Он собрал остатки сил в один кулак, в один удар, в один последний рывок. Тьма сгустилась вокруг меня до такой плотности, что я перестала видеть лес, небо, звёзды. Остались только красные глаза, горящие прямо напротив, и голос — уже не тысячи голосов, а один, древний, злой, усталый:
— Тогда сгинь целиком! В Иферне ты будешь мучиться вечно!
Реальность треснула.
Я не видела этого — я чувствовала. Воздух разорвался с таким звуком, будто мир раскололся пополам. Под ногами разверзлась пустота — не яма, не пропасть, а нечто иное, чёрное, бесконечное, пахнущее... ничем. Абсолютным ничем. Там не было запахов, не было звуков, не было даже холода — только пустота, которая смотрела на меня и ждала.
Я падала.
Тьма вокруг исчезла — Морриган отпустил меня, отпрянул назад, сжался в комок на границе этой черной воронки. Но было поздно. Меня уже тянуло вниз, в никуда, в эту пустоту, которая раскрылась под ногами, как пасть огромного зверя.
— Нет! — закричала я и вцепилась в края.
За что? За воздух? За пустоту?
Но пальцы нашли опору.
Там, где реальность лопнула, края разрыва были острыми, как битое стекло. Я ухватилась за них — и закричала от боли. Ладони обожгло чем-то, чего я никогда не чувствовала. Это не был холод, не был жар. Это было само прикосновение небытия.
Но я держалась.
Снизу тянуло чудовищной силой. Она обвивала мои ноги, тянула вниз, шептала: отпусти, отпусти, там хорошо, там покой. Я чувствовала, как пальцы слабеют, как край ускользает из-под них, как пустота засасывает меня по колено, по пояс, по грудь.
— Помогите, — прошептала я впервые в жизни.
Но помощи не было.
Были только красные глаза наверху. Морриган смотрел, как я исчезаю. В его взгляде не было злорадства. Только голод. И торжество.
Я посмотрела в эти глаза — и вдруг поняла, что вижу в них отражение себя. Маленькую фигурку, которая падает в бесконечность. И ещё кое-что. Там, в глубине этих красных глаз, мелькнуло что-то похожее на... удивление?
— Ты... — начал он.
Но я не услышала конца.
Край разрыва рассыпался в моих руках. Пустота схватила меня за горло, за душу, за всё сразу и рванула вниз с такой силой, что я перестала быть собой. Я стала просто точкой, просто криком, просто ужасом, падающим в никуда.
Последнее, что я увидела перед тем, как тьма сомкнулась надо мной окончательно — два красных глаза, которые смотрели на меня сверху, из мира живых. Они становились всё меньше и меньше, превращались в две точки, в две искры, в два воспоминания.
А потом не стало и их.
Только падение.
Только пустота.
Только тишина, которая была такой плотной, что я слышала, как бьётся моё сердце. Или уже не моё? Или уже не бьётся?
Я не знала.
Я не знала ничего.
Я просто падала в место, где даже тьма казалась светом.
***
Сознание возвращалось кусками.
Сначала — тишина. Абсолютная, плотная, такая, что в ушах звенело. Я никогда не знала, что тишина может быть настолько полной. Даже в самых глубоких пещерах, даже высоко в горах, где не живут птицы, всегда есть хоть какой-то звук. Ветер. Камень. Снег. Собственное дыхание.
Здесь не было ничего.
Я попыталась пошевелиться и не сразу поняла, лежу я или стою. Пространство здесь не чувствовалось. Может, я падала? Может, я уже умерла и это — смерть?
— Жива? — спросила я себя вслух и не услышала голоса. Звук просто не родился. Глотка работала, язык двигался, но тишина пожирала всё.
Потом пришла темнота. Я открыла глаза и не поняла, открыла ли. Разницы не было. Чёрное и чёрное — одно и то же. Я поднесла руку к лицу, пошевелила пальцами. Ничего. Может, руки нет? Может, меня вообще нет?
Страх пришёл не сразу. Сначала было просто недоумение — где я, что случилось, почему так тихо. А потом память вернулась, и вместе с ней пришёл ужас.
Красные глаза. Чёрная воронка. Падение.
Я помнила, как летела вниз. Долго. Бесконечно. Мимо проплывали обрывки образов — мамино лицо, папины руки, озеро, покрытое льдом, мужчины, которые хотели моей силы, а не меня. Всё перемешалось, закрутилось в водовороте и исчезло.
А потом — удар.
Не физический. Нет, я не ударилась о землю. Просто вдруг поняла, что падение закончилось. Что я здесь. Что я есть.
Но есть ли?
Я попробовала дышать глубже — лёгкие наполнились воздухом. Обычным воздухом, без запаха, но воздухом. Сердце билось — я прижала руку к груди и почувствовала толчки. Жива. Или в смерти тоже есть сердцебиение? Я никогда не умирала раньше, мне не с чем сравнить.
Этот вопрос — жива я или нет — вдруг показался самым важным. Я никогда не думала о смерти всерьёз. Знала, конечно, что ведьмы смертны, что нас можно убить, что мы стареем и уходим, но очень медленно, очень неохотно. А тут — пустота, тишина, и непонятно, есть ли я вообще.
— Очнулась, — сказал голос.
Я подскочила, развернулась, выбросила руку вперёд, готовая заморозить всё вокруг.
Ничего не произошло.
Тьма осталась тьмой. Холод не пришёл. Лёд не родился. Во мне было пусто, как в высохшем колодце. Я попыталась снова — представила снег, представила мороз, представила, как воздух превращается в ледяные иглы. Ничего. Тишина. Пустота.
Это было страшнее, чем темнота. Страшнее, чем неизвестность. Моя магия всегда была частью меня. С пяти лет я знала, что могу заморозить всё, что захочу. А теперь внутри была только пустота. Как будто у меня отняли руку или ногу, но боли не было — только осознание потери.
— Не трать силы, — сказал тот же голос. Женский, спокойный, с хрипотцой. — Здесь они не работают. Почти.
— Кто ты? — Голос сорвался в хрип. На этот раз я услышала его — значит, звуки здесь всё-таки рождались. — Где я?
— Я — та, кто встретила тебя на пороге. А ты — там, откуда нет возврата.
В темноте зажёгся свет.
Сначала я подумала, что это пламя — такой тёплый, живой оранжевый свет. Но присмотревшись, поняла: это не огонь. Это были волосы. Женщина, стоящая в нескольких шагах, вся светилась изнутри — но не холодным светом, как светлячки, а горячим, как угли в камине. Её волосы струились огненной рекой по плечам, падали ниже пояса, и каждый локон горел своим собственным пламенем, не обжигая, не сжигая, просто существуя.
Она была молода — на вид лет тридцать, не больше. Красивая той особой красотой, которая не зависит от возраста — острые скулы, тонкие губы, властный взгляд. Но глаза... Глаза у неё были старыми. Не просто старыми — древними. В них читалась такая усталость, такая глубина боли, что мне стало не по себе.
— Идём, — сказала она и повернулась спиной.
Я не двинулась с места.
— Куда?
— Туда, где есть ответы. Если ты, конечно, хочешь их получить.
— А если я не хочу?
Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня с усмешкой.
— Хочешь, девочка. Все хотят. Даже те, кто думает, что нет.
Она пошла вперёд, и свет её волос выхватывал из темноты куски каменного пола, стены, низкий сводчатый потолок. Пещера. Огромная, древняя, вырубленная в камне, который не блестел, не искрился, был просто камнем — серым, мёртвым, бесконечным.
Я пошла за ней. Потому что выбора не было.
***
Мы шли долго. Минуту? Час? День? Здесь нечем было измерять время. Только шаги, только дыхание, только огненные волосы впереди, которые освещали путь.
Иферна раскрывалась постепенно.
Сначала я думала, что это просто пещера — большая, бесконечная, но пещера. Потом заметила, что стены дышат. Не в переносном смысле — они реально двигались, пульсировали, как живое существо. Камень здесь не был мёртвым. Он был... спящим? Ждущим? Я не находила слов.
Потом я увидела их.
Лица.
Сначала одно — выступило из стены слева, когда свет волос Примроуз скользнул по камню. Женское лицо, молодое, красивое, с закрытыми глазами. Оно не было пририсовано или высечено — оно было частью камня, выступало из него, как барельеф, но такое живое, такое настоящее.
Я замерла. Подошла ближе. Протянула руку.
— Не трогай, — резко сказала Примроуз. — Им нельзя мешать.
— Кто это?
— Оболочки. То, что остаётся от души, когда Морриган забирает всё. Пустые сосуды. Они спят вечным сном, и лучше им не просыпаться.
Я отшатнулась. Оглядела стену — и поняла, что лиц не одно. Их сотни. Тысячи. Вся стена, насколько хватало света, была покрыта лицами — женскими, мужскими, детскими. Они выступали из камня, спали, ждали. Никто не двигался, не открывал глаз, но от одного их вида мороз продирал по коже.
Мой собственный мороз, настоящий, который не зависел от магии.
— Сколько их? — прошептала я.
— Много. Очень много. Иферна существует тысячелетия, девочка. Сюда попадали ведьмы и ведьмаки со всего мира. Сильные и слабые. Старые и молодые. Морриган неразборчив — ему нужна любая сила.
— И все они...
— Пусты, — кивнула Примроуз. — Он высасывает их досуха, а оболочки сбрасывает сюда. Иногда они бродят. Иногда стонут. Но чаще просто спят. И лучше им не просыпаться — проснувшиеся оболочки это... это страшно, девочка. Поверь мне.
Я смотрела на лица и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое. Не страх — страх я знала, умела с ним жить. Это было отчаяние. Такое глубокое, такое липкое, что хотелось лечь рядом с этими оболочками и тоже заснуть. Навсегда.
— Идём, — Примроуз тронула меня за плечо. — Здесь нельзя оставаться долго. Они чувствуют живых. Тянутся к ним.
— Я не живая? — спросила я, но она уже пошла дальше.
Я побежала за ней, стараясь не смотреть по сторонам. Но лица были везде. Они выступали из стен, с потолка, даже из пола под ногами. Я наступала на них — и чувствовала, как камень становится мягче, как будто под ногой не камень, а живая кожа. Меня замутило. Я представила, что эти лица могут чувствовать мои шаги, моё тепло, мою живую плоть — и содрогнулась.
— Не думай об этом, — донёсся голос Примроуз. — Думать здесь опасно. Мысли привлекают их.
Я закусила губу и пошла быстрее. Но как не думать, когда вокруг тысячи мёртвых лиц, и все они словно смотрят на тебя сквозь закрытые веки?

Глава 4. Эйлин.

Пещера расширялась. Стены раздвинулись, потолок ушёл вверх, в темноту, которую не мог пробить даже свет моей проводницы. Мы вышли в огромную пещеру, и здесь я увидела их.
Три женщины сидели у костра.
Костра, который не горел.
То есть огонь был — я видела языки пламени, слышала треск дров, чувствовала тепло на коже. Но дров не было. Огонь лизал пустоту, питаясь ничем, существуя сам по себе.
Женщины были молоды — на вид всем около тридцати, как и Примроуз. Но глаза... глаза у всех были такие же древние, такие же усталые. Они смотрели на меня, и в их взглядах читалось всё сразу — любопытство, недоверие, надежда, и снова любопытство.
Первая сидела на каменном валуне, скрестив ноги. Высокая, статная, с идеальной осанкой — в ней чувствовалась порода, аристократизм, какая-то древняя элегантность, которую не стёрли тысячелетия заточения. Её кожа была похожа на кору старого дерева. Волосы спутанными прядями падали на плечи, и в них запутались листья — сухие, бурые, мёртвые, но в них также были пряди, цвета хвойного леса. Но лицо оставалось молодым — острые скулы, полные губы, прямой нос. Глаза темные, зеленые — смотрели на меня с такой силой, что хотелось опустить взгляд.
Вторая была полной противоположностью. Лёгкая, почти прозрачная, она парила в воздухе в локте от земли, слегка покачиваясь, как травинка на ветру. Её волосы струились невесомым туманом, черты лица расплывались, и я не могла понять — она молода или стара, красива или уродлива. Она менялась каждую секунду, ускользала от взгляда. Только глаза оставались неизменными — серые, глубокие, бесконечные.
Третья сидела у самого костра, поджав под себя ноги. Спокойная, устойчивая, как скала. Её глаза цвета глубокого океана — синего, почти чёрного — смотрели на огонь, и она не подняла головы, когда мы вошли. Волосы цвета морской пены падали на плечи тяжёлыми волнами. В ней чувствовалась такая мощь, такая древняя сила, что у меня перехватило дыхание.
— Привела, — сказала Примроуз, останавливаясь у костра.
— Видим, — ответила та, что с корой вместо кожи. Голос у неё был глубокий, как подземные воды.
— Садись, девочка, — сказала та, что парила в воздухе. Голос её шелестел, как сухая трава. — Разговор будет долгий.
Я не села.
— Кто вы? Где я? Что случилось с моей магией?
Вопросы вылетали из меня очередью, и я не могла их остановить. Страх, любопытство, отчаяние — всё смешалось в один клубок, который душил изнутри.
Женщина с огненными волосами усмехнулась. Подошла к костру, села на камень, и свет её волос погас — она стала обычной, только рыжей, без пламени. Будто выдохнула.
— Сядь, — повторила та, что парила. — Падать больно. Мы все это знаем.
— Я не падала, — возразила я. — Меня толкнули.
— Тем более. Сядь.
Я села. Ноги подкосились сами.
— Меня зовут Примроуз, — сказала огненноволосая. — Бывшая Верховная Огня. Это Ровена, — она кивнула на ту, что с корой, — бывшая Верховная Земли. Хельга, — та, что у костра с океанскими глазами, подняла голову и кивнула, — бывшая Верховная Воды. И Сибилла, — женщина-туман улыбнулась прозрачными губами, — бывшая Верховная Воздуха.
— Бывшие, — повторила я тупо. — Верховные.
— Именно так, девочка. Мы — то, что осталось от Совета Верховных, который правил этим миром... — она запнулась. — Мы не знаем сколько. Здесь нет времени.
Я смотрела на них и не верила. Верховные не умирали. Верховные правили вечно, передавая силу по наследству. Моя мама была Верховной Воздуха, и до неё была её мать, и до той — её мать. Так было всегда.
— Не всегда, — сказала Ровена, будто прочитав мои мысли. — Мы были первыми. Мы создали порядок, который потом назвали Советом. Мы научили ваших прапрапрабабок управлять стихиями. Мы...
— Погубили сами себя, — перебила Хельга. Голос у неё был глубокий, как океанский жёлоб. — Не надо приукрашивать, Ровена.
— Замолчи.
— Правда глаза режет?
— Хватит, — оборвала их Примроуз. — Не при девочке.
— При девочке, — сказала Сибилла, паря над землёй. — Она имеет право знать, куда попала и почему.
Они замолчали, глядя друг на друга. В их взглядах читалась такая древняя усталость, такая глубокая ненависть, смешанная с такой же древней любовью, что мне стало не по себе. Они были сёстрами — не по крови, по судьбе. И тысячелетия заточения не стёрли этого, только сделали острее.
— Морриган, — сказала я тихо. — Вы создали Морригана.
Они не удивились. Только кивнули, будто ждали этих слов. Конечно, они не удивились — я была здесь, я упала в их мир, значит, встречи с ним не избежала.
— Он напал на меня, — продолжила я. — В лесу. Хотел забрать моё тело.
— И ты жива? — Сибилла подлетела ближе, вглядываясь в моё лицо. — Ты стоишь здесь, говоришь с нами, после встречи с ним?
— Не знаю, жива ли, — горько усмехнулась я. — И не знаю, где это "здесь".
Хельга поднялась. Подошла ко мне, села рядом, взяла мою руку в свои. Её пальцы были холодными и влажными, как морская галька. Она смотрела на меня долго, очень долго, и в её океанских глазах я видела, как проплывают тени — обрывки воспоминаний, может быть, или просто отражения того, что она видела здесь за бесконечные годы.
— Ты в Иферне, девочка, — сказала она наконец. — В месте, которое создал Морриган для хранения душ. Это карман между миром живых и мертвых, потустороннее измерение… в общем у этого места еще много названий, называй как хочешь. Мы — первые, кого он сюда отправил. И не последние, как видишь.
— Души? — я отдёрнула руку. — Я не душа. У меня есть тело. Я чувствую боль, голод, холод. Я дышу.
Четыре Верховные переглянулись.
— Невозможно, — прошелестела Сибилла. — С телом сюда нельзя попасть. Иферна принимает только души, только суть, только эссенцию. Тело остаётся там, умирает, превращается в прах.
— У меня не превратилось, — сказала я твёрдо. — Я здесь целиком. И я знаю почему.
Они ждали. Четыре пары древних глаз смотрели на меня в свете костра, который горел без дров.
— Я — ведьма Холода, — сказала я. — Пятой стихии. В мире живых я — первая и пока единственная. Моя стихия никогда не существовала раньше. И я думаю... я думаю, что именно поэтому я смогла прийти сюда с телом. Потому что для Холода нет законов, по которым живёте вы.
Тишина упала на пещеру такая же плотная, как та, в которой я очнулась.
— Пятая стихия, — выдохнула Сибилла, и её прозрачное лицо стало ещё бледнее. — Этого не может быть.
— Не могло, — поправила Хельга тихо. — Раньше не могло.
— Равновесие четырёх... — начала Ровена.
— Нарушено, — закончила Примроуз. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. — Ты говоришь, что ты — первая?
— Первая. Насколько я знаю.
— И твоя стихия — Холод?
— Да. Я замораживаю реки взглядом. Могу остановить метель одним желанием. Могу танцевать в снегопаде, и каждая снежинка ложится туда, куда я хочу. — Я помолчала. — Могла. Пока не попала сюда.
Они молчали. Долго. Так долго, что я успела сосчитать удары своего сердца — сорок семь, сорок восемь, сорок девять. Костер потрескивал, выхватывая из темноты их лица — древние, усталые, искажённые чем-то, чего я не могла понять.
— Мы ничего не знаем о мире за пределами Иферны, — наконец сказала Хельга. — Тысячелетия мы отрезаны от всего. Для нас время остановилось в тот момент, когда Морриган забрал нас. Мы не знаем, что случилось с нашими телами, с нашими семьями, с нашими стихиями. Мы не знаем, кто правит теперь, какие войны случились, какие миры родились и умерли.
— Но если пятая стихия действительно существует... — голос Сибиллы дрожал, как сухой лист на ветру. — Если Холод стал реальностью... это меняет всё.
— Что именно? — спросила я.
— Равновесие, — ответила Ровена. — Все эти тысячелетия мы думали, что мир живёт по законам, которые мы установили. Четыре стихии, четыре Верховных, вечный круг. А теперь ты говоришь нам, что круг разорван. Что появилось нечто новое. Небывалое.
— Это даёт надежду, — тихо сказала Хельга.
— Или отнимает последнюю, — возразила Примроуз. — Если Морриган получит пятую стихию...
— Он хотел моё тело, — перебила я. — Сказал, что оно станет его ключом к миру.
— Ключом? — Хельга подалась вперёд. — Он так сказал?
— Да.
— Если он получит тело, настоящее, живое тело, особенно тело носителя пятой стихии... — начала Примроуз.
— Он сможет выйти из тени, — закончила Ровена. — Стать физическим. Вернуться в мир по-настоящему.
— И тогда никто его не остановит, — добавила Сибилла. — Даже мы в лучшие времена не могли. А сейчас...
— Но он не получил, — сказала я. — Я здесь, с телом. Он не получил ничего.
— Пока, — Ровена покачала головой. — Пока не получил. Но ты в его мире, девочка. В его тюрьме. Здесь он хозяин. И рано или поздно он придёт за тобой.
— Я заморозила кусок его тьмы, — возразила я. — Я ранила его. Он боялся.
— Он не боится, — Хельга грустно улыбнулась. — Он просто удивлён. Ты первая за тысячелетия, кто смог сделать ему больно. Это разозлило его. Заинтриговало. Но не испугало. Морригана нельзя убить, девочка. Он — тьма. Он был всегда. Он будет всегда.
— А моры? — спросила я. — Кто такие моры?
Примроуз вздрогнула. Сибилла отшатнулась, и даже невозмутимая Хельга нахмурилась.
— Откуда ты знаешь это слово? — тихо спросила Ровена.
— Ты сама сказала, — ответила я. — Когда вела меня сюда. Сказала, что оболочкам нельзя просыпаться, что проснувшиеся — это страшно. А потом, у костра, вы говорили о морах. Кто они?
Хельга глубоко вздохнула. Посмотрела на остальных, словно спрашивая разрешения.
— Моры, — сказала она наконец, — это детища Морригана. То, что он создаёт из особенно сильных душ, которые не может полностью выпить. Он ломает их, переплавляет, превращает в своих слуг. В стражей Иферны.
— Они выглядят как... — начала Сибилла и запнулась.
— Как тьма с глазами, — закончила за неё Примроуз. — темно-красными, иногда бордовыми, горящими. Они бесформенные, текучие, но в них чувствуется злоба. Настоящая, древняя злоба.
— Они следят за порядком, — добавила Ровена. — Не дают нам накапливать силы. Приходят, когда чувствуют, что мы становимся сильнее. Атакуют. Изматывают. Забирают то немногое, что мы успели восстановить. Но магию все равно удается восстанавливать. Возможно от таких «тренировок на выживание» силы восстанавливаются чуть быстрее. Практика, как никак.
— И вы не можете их убить? — спросила я.
— Мы можем ранить, — ответила Хельга. — Можем отогнать. Но убить... они — часть Иферны, часть Морригана. Пока существует он, существуют и они. А даже если их и удается убить, Морриган посылает к нам новых. Это замкнутый круг.
— Сколько раз они нападали на вас?
— Мы сбились со счёту, — голос Ровены дрогнул. — Тысячи раз. Десятки тысяч. Каждый раз, когда мы начинаем надеяться, они приходят и напоминают, что надежды нет.
Я смотрела на них — четырёх величайших ведьм в истории, первых Верховных, создательниц Совета — и видела в их глазах такую глубину страдания, что у меня перехватило дыхание. Тысячелетия. Бесконечные тысячелетия в этом кошмаре, без надежды, без просвета, только бесконечная череда атак, потерь, попыток и снова атак.
— Как вы не сошли с ума? — прошептала я.
Примроуз усмехнулась — горько, страшно.
— А мы и сошли, девочка. Много раз. Просто здесь даже безумие длится вечность, а потом проходит, и ты снова здесь, снова в себе, и всё начинается заново.
— Но у вас есть…вы, — сказала я. — Это же помогает?
— Помогает, — кивнула Хельга. — И мешает. Когда мы ссоримся — а мы ссоримся часто — это длится десятилетиями. Когда миримся — тоже десятилетиями. Мы знаем друг друга лучше, чем самих себя. Каждую мысль, каждое движение, каждую слабость. Иногда ненавидим так, что готовы убить. А иногда... иногда благодарны, что не одни.
Я представила это — вечность с тремя существами, которых ты одновременно любишь и ненавидишь. Без возможности уйти, без возможности забыть, без надежды на новое знакомство, новое лицо, новый голос.
— А другие? — спросила я. — Те, кто попадал сюда после вас?
— Их попросту не было. Иферна — это ганица между миром живых и мертвых. Потусторонее измерение созданное духом Морриганом. Будь то простые смертные, или даже ведьмы, маги, они не могут сохранить свою физическую форму, и сюда попадают лишь их уши. Из их тел Морриган создает своих марионеток, чтобы нападать на кого либо или… в общем для его целей, которые мы уже давно не понимаем. Тысячелетиями, а возможно и больше мы в Иферне только в четвером. И…
— И теперь я, — тихо сказала я. — Пятая стихия. С телом.
— Теперь ты, — согласилась Хельга. — И мы не знаем, что с тобой делать. Ты нарушаешь все законы Иферны. Ты — исключение. А исключения опасны.
— Для кого?
— Для всех. Для Морригана — потому что ты можешь стать тем, что сломает его тюрьму. Для нас — потому что ты можешь стать тем, что принесёт надежду. Для себя самой — потому что ты в аду, девочка, и у тебя нет выхода.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается холод. Не мой магический, а другой — липкий, безнадёжный.
— Значит, выход есть только один, — сказала я, поднимаясь. — Не дать ему это тело.
— И как ты собираешься это сделать? — насмешливо спросила Примроуз. — Ты в Иферне, девочка. В Иферне! Твоя магия не работает. Ты одна против древнейшего духа смерти и его тварей. Что ты можешь?
— Не знаю. — Я посмотрела на неё в упор. — Но я узнаю. Я не для того выжила в том лесу, не для того родилась с силой, которой никогда не было, чтобы просто сидеть в пещере и ждать, пока он придёт. И еще… я не одна. Теперь со мной вы.
— Ты смелая, — тихо сказала Хельга. — Это хорошо. Смелость здесь пригодится. Но одной смелости мало.
— Я знаю. Но это всё, что у меня есть.
Она хотела ответить, но в этот момент пещера дрогнула.
Стены заходили ходуном. С потолка посыпалась каменная крошка. Костёр заметался, зашипел, чуть не погас. А потом я услышала это — вой. Множество голосов, слитых в один, такой пронзительный, такой жуткий, что кровь застыла в жилах.
— Моры, — выдохнула Сибилла, и её прозрачное лицо стало ещё бледнее. — Они почуяли свежую душу.
Четыре Верховные вскочили одновременно. В их движениях чувствовалась отработанная годами слаженность — они делали это тысячи раз.
— За мной, — Примроуз схватила меня за руку и потащила в сторону, к тёмному проходу, которого я раньше не замечала. — Быстро.
— Но вы...
— Мы задержим их, — отрезала Хельга, и в её руках уже закручивалась вода — призрачная, слабая, но всё же вода. — У нас есть опыт. Тысячелетия практики.
— Им нужна ты, — добавила Ровена, и камень под её ногами вздрогнул, пошёл трещинами. — Свежая душа, живое тело — для них это лакомство. Такого они не пробовали никогда. Если они доберутся до тебя, они не остановятся. А мы... мы умеем отбиваться. Не победить, но отбиться — можем.
— Но я не могу бросить вас...
— Можешь, — перебила Примроуз. — И должна. Мы уже почти мертвы, девочка. А ты ещё нет. Ты — пятая стихия. Ты — то, чего никогда не было. Может быть, в этом твой шанс. Беги.
Вой приближался. Из темноты вырвались первые тени — бесформенные, текучие, с жёлтыми глазами, горящими голодом. Они неслись прямо на нас, и я увидела, как Верховные встали стеной, готовые принять удар.
— Беги! — закричала Хельга.
Я побежала.
В темноту, в неизвестность, в пустоту. Позади слышались крики, вспышки, грохот — четыре Верховные принимали бой, давая мне время. Я слышала вой моров, их жуткий смех, и чувствовала, как стены содрогаются от ударов.
Сердце колотилось где-то в горле. Ноги подкашивались, но я бежала. Спотыкалась о камни, врезалась в стены, но бежала. Потому что если остановлюсь — эти жёлтые глаза достанут меня. Если остановлюсь — всё, ради чего я боролась, станет бессмысленным.
Я бежала и думала только об одном: я вернусь. Я вернусь и вытащу их. Я вернусь и уничтожу эту чёртову Иферну. Я вернусь и заставлю Морригана пожалеть о том дне, когда он сунулся к Ледяной ведьме.
Но сначала — выжить.
А выжить в месте, где нет ничего, кроме тьмы, лиц в стенах и жёлтых глаз, которые уже рыскали где-то позади — было почти невозможно.
Я бежала, и стены с лицами смотрели на меня пустыми глазницами. Я бежала, и камень под ногами становился мягче, будто хотел засосать, остановить, удержать. Я бежала, и вой становился то громче, то тише — то ли моры теряли след, то ли Верховные сдерживали их ценой невероятных усилий.
Я бежала.
Потому что только это и оставалось.
Потому, что если я остановлюсь — надежда умрёт. Моя надежда. Их надежда. Надежда всего мира, который даже не знает, что я здесь.
Я бежала в темноте, и слёзы замерзали на щеках.
Мои слёзы. Мой холод. Моя единственная магия, которая всё ещё работала — плакать замёрзшими слезами в аду, который создал древний голод.
Я бежала и думала о маме. О папе. О доме. О снеге, который падал на озеро в тот день, когда я поняла, кто я есть.
Я бежала и обещала себе, что увижу это снова.
Что бы ни случилось. Что бы ни встало на пути.
Я вернусь.
Обязательно вернусь.

Глава 5. Эйлин.

Я бежала, пока не перестала чувствовать ноги.
Туннель петлял, раздваивался, уходил вниз и вверх, и я уже не понимала, где верх, где низ, где я сама. Стены здесь были другими — не лица, а что-то похожее на застывший крик. Каменные складки, разрывы, провалы, в которых мерещились тени. Я падала, поднималась, снова падала, и каждый раз, касаясь пола, чувствовала, как он пульсирует — живой, голодный, ждущий.
Вой стих.
Сначала я обрадовалась — оторвалась, ушла, спаслась. Но тишина здесь была хуже звуков. Она давила на уши, заползала в голову, шептала: "Ты одна. Ты всегда будешь одна. Здесь нет выхода".
Я прислонилась к стене и попыталась отдышаться. Грудную клетку жгло, в боку кололо, горло саднило от воздуха, которого здесь почти не было. Или был, но другой — тяжёлый, спёртый, пахнущий тысячелетиями заточения.
— Где я? — прошептала я в пустоту.
Пустота не ответила.
Я закрыла глаза и попыталась найти внутри себя ту точку, где всегда кружились снежинки. Пусто. Сухо. Ни одной искры холода, ни одной ледяной иглы. Только усталость, такая глубокая, что хотелось лечь прямо здесь, на этот пульсирующий пол, и закрыть глаза. Навсегда.
— Вставай, — сказала я себе вслух. — Вставай, Эйлин. Ты не для того выжила.
Ноги подкосились, едва я сделала шаг. Я оперлась о стену — и отдёрнула руку. Камень был тёплым. Живым. Под пальцами я чувствовала, как бьётся его пульс — медленный, древний, утробный.
И в этот момент я услышала это.
Шорох.
Сначала тихий, едва различимый — будто кто-то перебирает сухие листья. Потом громче. Потом — со всех сторон сразу.
Я замерла, вжавшись в стену. Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая даже собственные мысли. Я смотрела в темноту и видела только её — чёрную, плотную, непроглядную.
Шорох приближался.
А потом я увидела глаза.
Их было много. Сотни. Тысячи. Они загорались в темноте один за другим, красные, как у волков, но не круглые — вытянутые, вертикальные, с пульсирующими зрачками. Они смотрели на меня со всех сторон — с пола, со стен, с потолка. И в каждом взгляде читался голод. Древний, ненасытный, вечный голод.
— Мамочка, — прошептала я, хотя маму не звала с пяти лет.
Тьма вздрогнула и выплюнула их.
Первыми выползли пауки.
Я никогда не боялась пауков — в нашем мире они были маленькими, безобидными, плели кружева по углам. Но эти... эти были размером с собаку, с телёнка, с лошадь. Чёрные, лоснящиеся, с хитиновыми панцирями, которые поблёскивали в свете жёлтых глаз. Восемь лап, сгибающихся под неестественными углами, двигались синхронно, создавая тот самый шорох, от которого стыла кровь.
Но самое страшное было не в лапах и не в размерах.
У каждого паука было человеческое лицо.
Они росли прямо из передней части тела, там, где у обычных пауков должны быть жвалы. Лица — мужские, женские, даже детские — были искажены вечным голодом. Рты раскрыты в беззвучном крике, глаза выпучены, щёки впали. Кожа серая, обтягивающая черепа, с трещинами, из которых сочилась чёрная слизь.
Они смотрели на меня этими мёртвыми глазами и тянули лапы. Медленно, неотвратимо.
— Не подходите, — выдохнула я, хотя понимала, что слова здесь бессильны.
Но они не слушали. Конечно, не слушали.
Первый прыгнул.
Я не думала — тело сработало быстрее разума. Я упала на колени, и паук пролетел надо мной, врезавшись в стену. Камень брызнул осколками, но тварь даже не замедлилась — развернулась и снова бросилась, клацая жвалами, которые я не заметила сначала. Они росли из щёк человеческого лица — две острых пластины, двигающихся в такт дыханию.
— Замри! — закричала я и выбросила руку вперёд.
И случилось чудо.
Из кончиков пальцев ударил холод. Слабый, едва заметный, но настоящий — мой холод, моя стихия, моя жизнь. Он коснулся паука в прыжке, и тварь замерла на мгновение. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы я откатилась в сторону.
Паук рухнул, где стоял, и на его хитине выступил иней. Тонкий, прозрачный, но — иней. Он зашипел, забился, человеческое лицо на его теле исказилось гримасой боли. А потом лопнуло.
Из трещин в панцире хлынула чёрная жижа, и паук обмяк, рассыпаясь на куски.
Я убила его.
Я реально убила одну из этих тварей.
Радость была недолгой.
Остальные даже не замедлились. Они бросились разом — десятки пауков с человеческими лицами, и за ними, из темноты, выползали новые. Тьма рождала их бесконечно, выплёскивая из своих недр всё новые и новые порождения голода.
Я била холодом.
Вправо — замёрзший паук разлетается осколками. Влево — ещё один застывает на бегу и падает, подламывая лапы. Прямо — трое сразу превращаются в ледяные статуи и с грохотом разбиваются о каменный пол.
Но их было слишком много.
Они лезли отовсюду — из стен, из пола, с потолка. Я чувствовала, как силы утекают из меня с каждым ударом, как внутри становится всё пустее, всё холоднее — но уже не моим живым холодом, а мертвенным, высасывающим.
— Помогите, — прошептала я, но помощи не было.
Паук с лицом ребёнка — девочки лет пяти, с косичками и пустыми глазницами — прыгнул мне на спину. Я закричала от ужаса, когда его лапы обхватили мои плечи, когда жвалы клацнули у самого уха. Холод ударил сам, без моего приказа — тварь взвизгнула и отвалилась, но на её месте уже лезли двое, трое, десятеро.
Я падала.
Не физически — силы. Я чувствовала, как тает последний резерв, как внутри открывается чёрная пустота, готовая поглотить меня целиком. Ещё удар — и ещё один паук разлетается льдом. Ещё — ещё один. Но руки уже дрожали, колени подгибались, а перед глазами плыли круги.
— Эйлин!
Голос прорвался сквозь вой тварей, сквозь шорох лап, сквозь собственное отчаяние.
Я обернулась.
Они пришли.
Четыре Верховные врезались в толпу моров, как разъярённые стихии.
Примроуз шла первой. Её огненные волосы полыхали так ярко, что твари шарахались в стороны, но она не давала им уйти — взмахивала руками, и стены пламени вырастали на пути пауков, сжигая их дотла. Она не просто сражалась — она танцевала в этом огне, и каждый её жест рождал смерть.
Рядом с ней, прикрывая спину, двигалась Ровена. Она не атаковала — она меняла реальность вокруг. Камень под ногами моров оживал, превращался в шипы, в ловушки, в капканы. Пол разверзался под тварями, стены сдвигались, расплющивая их в лепёшку, потолок ронял сталактиты, пронзающие хитиновые панцири. Земля слушалась её, как послушная собака.
Хельга парила над полем боя. Вода вокруг неё закручивалась в спирали — не простая вода, а та, что течёт в жилах любого живого существа. Она не убивала моров — она высасывала их, превращала в высохшие мумии, которые рассыпались от лёгкого дуновения. Её океанские глаза горели холодной яростью, и я вдруг поняла, почему её боялись даже другие Верховные.
Сибилла была везде и нигде одновременно. Воздух вокруг неё густел, становясь непроходимой стеной для тварей, но для нас — прозрачным, лёгким, дающим силы. Она шептала что-то, и ветер подхватывал её слова, разносил по всей пещере, путал следы, сбивал моров с толку.
Вместе они были неудержимы.
Четыре стихии, четыре древнейших существа, четыре бога, запертых в аду на тысячелетия — и всё ещё способных на такое.
Я смотрела, как они сражаются, и в груди росло что-то горячее. Не огонь — надежда. Если они могут биться спустя столько лет, если они не сдались, если они всё ещё здесь, несмотря ни на что — значит, и я могу. Значит, не всё потеряно.
Я вскочила и снова ударила холодом.
Паук с лицом старухи разлетелся осколками. Ещё один — с лицом мужчины средних лет — застыл и рухнул, разбиваясь. Третий, четвёртый, пятый — я считала их, чтобы не думать о том, что силы на исходе. Чтобы не чувствовать, как пустота внутри растёт с каждым ударом.
— Назад! — закричала вдруг Хельга.
Я не поняла, но послушалась — откатилась в сторону, и в то же мгновение там, где я стояла, разверзлась земля. Из неё полезли новые твари — не пауки, другие.
Дым.
Жидкий, текучий, он струился по полу, и в нём я видела лапы. Десятки, сотни лап — тонких, как иглы, с когтями на концах. Они тянулись из дыма, хватали воздух, щупали камень, искали живую плоть.
— Что это? — закричала я, пятясь.
— Моры, — выдохнула Примроуз, и в её голосе впервые прозвучал страх. — Древние. Очень древние. Они редко выходят, но если вышли...
Дым рванул вперёд.
Я не успела увернуться — лапы обхватили мою ногу, рванули, повалили на пол. Когти впились в кожу, и я закричала от боли — такой острой, такой реальной, что мир на миг померк. Тварь тянула меня в себя, в этот жидкий дым, в котором угадывались очертания тел — человеческих, искажённых, перекрученных.
— Пусти! — Я ударила холодом прямо в эту массу.
Дым взвизгнул — именно взвизгнул, высоко, тонко, по-бабьи — и отпустил. Но на месте одной лапы появились десять. Они лезли отовсюду, из стен, из пола, из самого воздуха.
Сибилла взмахнула руками, и ветер сбил дым в кучу, отшвырнул к стене. Ровена тут же ударила камнем, придавила эту массу тоннами породы. Хельга добавила воды, превратив камень в жидкую грязь, в которой дым запутался, завяз, начал тонуть.
— Уходим! — крикнула Примроуз. — Их слишком много!
Она схватила меня за руку и потащила за собой. Я спотыкалась, падала, поднималась — и всё это время позади слышался шорох, вой, клацанье жвал и этот жуткий визг жидкого дыма.
Мы бежали.
Туннель петлял, уходил вниз, потом резко вверх. Я перестала понимать, где мы, куда, зачем. Только рука Примроуз в моей, только её огненные волосы впереди, только тяжёлое дыхание остальных за спиной.
— Сюда! — Ровена свернула в узкий лаз, которого я даже не заметила. Мы протискивались по одному, царапая плечи о камни, и я молилась всем богам, которых не знала, чтобы лаз не кончился тупиком.
Кончился.
Пещера.
Маленькая, круглая, с единственным выходом — тем самым лазом, через который мы пришли. Посередине — знакомый костёр без дров, уже горевший, ждущий нас.
— Здесь, — выдохнула Хельга, падая на камень. — Здесь мы в безопасности. Пока.
Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Они дрожали. Вся дрожала. И пальцы… пальцы были в инее. Тонком, прозрачном, но — моём.
— У тебя получается, — тихо сказала Сибилла, подплывая ближе. — Здесь, в Иферне, у тебя получается твоя магия.
— Получается, — кивнула я и вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги.
Примроуз подхватила меня, усадила у костра. Её руки были горячими — настоящими, живыми. Я прижалась к ней на мгновение, вдохнула запах дыма и ещё чего-то древнего, забытого.
— Ты молодец, девочка, — сказала она тихо. — Ты убила их. Несколько штук. Сама. В Иферне.
— Я чувствую… — начала я и запнулась.
— Что ты чувствуешь?
— Пустоту. Внутри. Как будто силы утекают, и я не могу их остановить. С каждым ударом, с каждым заклинанием — внутри становится всё меньше и меньше. Я боюсь, что если продолжу, то просто... исчезну.
Четыре Верховные переглянулись.
— Береги каждую крупицу, — сказала Хельга, садясь рядом. В её океанских глазах плескалась такая глубина понимания, что у меня защипало в носу. — Здесь восстановление длится годы. Тысячелетия. То, что ты потратила сегодня, будешь копить десятилетиями.
— Я не могу не тратить, — возразила я. — Они же нападают. Они убьют меня.
— Мы не дадим, — отрезала Примроуз. — Теперь ты наша. Пятая стихия. Мы не для того спасали тебя, чтобы ты убила себя в первой же битве.
— Спасали? — я подняла глаза. — Вы пришли за мной. Вы рисковали собой. Почему?
Они молчали. Долго. Так долго, что я успела согреться у костра, перестать дрожать, даже задремать на мгновение.
— Потому что ты — надежда, — наконец сказала Ровена. Голос её звучал глухо, как из-под земли. — Первая надежда за тысячелетия. Мы не знаем, сможешь ли ты вытащить нас отсюда. Не знаем, сможешь ли ты выжить сама. Но ты — единственное, что изменилось в этом мире за всё время нашего заточения.
— Ты — пятая стихия, — добавила Сибилла. — Ты — та, кого никогда не было. Если кто и может сломать Иферну — то только ты.
Я смотрела на них — четырёх величайших ведьм в истории, измученных, уставших, но не сломленных. И в груди снова закрутились снежинки. Тихо, робко, но — закрутились.
— Я попробую, — сказала я. — Я не знаю как. Я ничего не знаю об этом месте. Но я попробую.
Хельга улыбнулась. Впервые за всё время я увидела на её лице улыбку — тёплую, настоящую, почти материнскую.
— Большего мы и не просим, девочка.
Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон.
Пусть ненадолго. Пусть в аду. Но — сон.
Потому что завтра будет новый день. И новые твари. И новая битва.
А я — Ледяная ведьма, пятая стихия, надежда четырёх древнейших — я должна быть к этому готова.

Глава 6. Эйлин.

Первое десятилетие я считала по снам.
У нас не было солнца, не было лун, не было ничего, что могло бы отметить течение времени. Только костёр, который горел вечно, и лица четырёх ведьм, которые менялись так медленно, что я перестала замечать эти изменения.
Я спала и видела сны. О маме, о папе, об озере, которое я заморозила в пять лет. О мужчинах, которые боялись меня. О снеге, который падал на мои ладони и не таял, потому что я сама была холодом.
А потом просыпалась в Иферне, и тишина встречала меня, как старая подруга.
— Вставай, — говорила Примроуз. — Сегодня будешь учиться держать щит.
И я вставала. И училась. И падала от истощения. И снова вставала.
***
Примроуз была жесткой.
Она гоняла меня так, будто завтра — последний бой. Её огненные волосы полыхали в свете костра, когда она кричала:
— Выше руки! Ты не снежок лепишь, ты защиту ставишь! Думаешь, морам есть дело до твоей усталости? Они придут — и сожрут тебя, даже не заметив!
Я ненавидела её в эти моменты. Ненавидела так сильно, что холод внутри закипал, превращался в пар, в бешенство, в желание ударить. И я ударяла — льдом, ветром, всем, что было. А она смеялась и сбивала мои атаки огнём, легко, будто мух отгоняла.
— Злись, — говорила она. — Злость — это топливо. Но не дай ей сожрать тебя. Контроль, Эйлин. Всё дело в контроле.
Однажды я спросила её, была ли у неё семья. До Иферны.
Она усмехнулась — жёстко, как умела только она.
— Семья? Я никогда не видела в этом смысла. Люди — это обуза. Они слабее тебя, они умирают, они требуют внимания, которого у тебя нет, когда ты правишь стихией. Я предпочла силу. Всё остальное — только отвлекает.
— И ты никогда не жалела?
— Ни разу. — Она посмотрела на меня, и в её глазах плескалось пламя. — Знаешь, что самое страшное в любви, Эйлин? Она делает тебя уязвимой. Появляется кто-то, кого ты хочешь защитить, и тут же находится тот, кто захочет использовать это против тебя. Я не позволяла себе привязываться. Ни к мужчинам, ни к детям, ни к кому. Это единственный способ выжить, когда ты у власти.
— Но разве это жизнь? — спросила я тихо.
— Это власть, девочка. А жизнь... жизнь — это то, что мы имеем сейчас. И поверь, даже здесь, в аду, я благодарна, что мне не о ком плакать. Ты видишь стены с лицами? Это те, у кого были семьи. Они не выдержали разлуки. Их души раскололись, и Морриган забрал осколки. А я цела. Потому что мне нечего терять.
Я смотрела на неё и впервые видела не жёсткого лидера, а женщину, которая выбрала одиночество так давно, что уже не помнила, каково это — нуждаться в ком-то. Или быть нужной.
— Ты сильная, — сказала я.
— Нет, — ответила она. — Я пустая. Это разные вещи.
Она встала и ушла в темноту. А я ещё долго сидела, думая о том, что иногда пустота внутри — это не проклятие, а защита. И что моя собственная пустота, мой холод — может быть, тоже способ не сломаться.
***
Ровена была другой.
Она не гоняла меня, не кричала, не требовала. Она садилась рядом, брала мою руку в свои, похожие на кору, и рассказывала.
О времени, когда мира ещё не было. Когда только земля, вода, огонь и воздух танцевали в пустоте, создавая друг друга. О том, как она растила первые леса — касалась голой почвы, и из-под пальцев вырывались ростки, тянулись к солнцу, становились деревьями, поднимались до неба.
— Я могла создать жизнь из ничего, — говорила она, и в её тёмных глазах отражался свет костра. — А теперь я здесь, и единственное, что я могу вырастить — это шипы, чтобы ранить моров.
— Ты скучаешь по тому времени? — спрашивала я.
— Скучаю. Но скука — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Здесь важно другое.
— Что?
— Помнить, кто мы были. Чтобы не забыть, кто мы есть.
Она учила меня чувствовать камень. Не магией — у меня её почти не было в те первые годы — а просто кожей, ладонями, всем телом.
— Иферна живая, — говорила Ровена. — Она дышит, думает, чувствует. Она — продолжение Морригана, но не целиком. В ней есть и наше. Всех, кто здесь страдал. Если научишься слышать камень, он поможет тебе.
Я училась. Прижималась щекой к стенам, слушала их пульс, различала голоса в шорохе камня. Иногда мне казалось, что я слышу их — тех, чьи лица застыли в стенах. Они шептали что-то, звали, просили.
— Не отвечай, — предупреждала Ровена. — Им нельзя отвечать. Они не злые, просто потерянные. Но если ответишь — они потянут тебя к себе, и ты станешь одной из них.
— А ты отвечала?
Она молчала долго. Потом поднимала на меня глаза, и в них плескалась такая боль, что я отводила взгляд.
— Один раз. В первые сто лет. Едва не ушла. Хельга вытащила.
Больше я не спрашивала.
***
Хельга стала моей матерью в Иферне.
Не той матерью, что родила — ту я любила, но редко видела. А той, что утешает, когда больно, и молчит, когда слова не нужны.
Она сидела у костра, поджав под себя ноги, и смотрела на огонь своими океанскими глазами. В них плескались волны — я видела это, когда подходила близко. Настоящие волны, прибои, глубина.
— Садись, — говорила она, и я садилась. Прижималась к её плечу, и чувствовала, как внутри тает комок, который я носила в себе годами.
— Расскажи о море, — просила я.
И она рассказывала.
О воде, которая помнит всё. О каждой капле, упавшей с неба, о каждой слезе, пролитой человеком, о каждой реке, нашедшей путь к океану. О китах, которые поют так низко, что люди не слышат, но вода слышит и хранит их песни вечно.
— Вода — это память мира, — говорила Хельга. — Всё, что когда-либо случилось, остаётся в ней. Радость и горе, жизнь и смерть. Я чувствовала это, когда была Верховной. Каждый ручей, каждый дождь, каждая росинка на траве — они были мной.
— А здесь? — спрашивала я. — Здесь есть вода?
— Почти нет. Только та, что я ношу в себе. И та, что мы выцарапываем у камня. Её мало. Но мне хватает, чтобы помнить.
Иногда я плакала у неё на плече. О доме, о маме, о папе, о том, что никогда не увижу снега. Она не говорила "всё будет хорошо" — потому что мы обе знали, что не будет. Она просто гладила меня по голове, и её пальцы пахли солью, и я засыпала под этот запах, чувствуя себя почти в безопасности.
***
Сибилла приходила и уходила.
Она была странной — даже для нас, даже для Иферны. Её прозрачное тело парило над землёй, менялось, текло, и я никогда не знала, какой она будет в следующую минуту. Молодой или старой. Красивой или страшной. Здесь или уже ушедшей.
— Куда ты ходишь? — спросила я однажды, когда она вернулась после долгого отсутствия. Я научилась считать время по снам — её не было триста снов. Почти год.
— К границам, — ответила она, и её голос шелестел, как ветер в сухой траве. — Там, где Иферна кончается. Где тьма становится тоньше и можно увидеть... другое.
— Что другое?
— Мир. Тот, что снаружи. Иногда мне кажется, что я вижу его. Солнце. Людей. Дома. Но стоит приблизиться — и граница отбрасывает меня назад. Морриган не пускает.
— Зачем ты туда ходишь? Это же больно.
Сибилла посмотрела на меня — и в её серых глазах я увидела такую тоску, что у меня перехватило дыхание.
— А что ещё мне делать, девочка? Сидеть у костра и ждать вечность? Я Воздух. Я привыкла двигаться, искать, проникать всюду. Если я останусь на месте — я перестану быть собой.
Я поняла. Не умом — сердцем. Потому что внутри меня тоже жила эта тоска — по движению, по снегу, по ветру, по всему, чего здесь не было.
— Ты найдёшь выход, — сказала я. — Я верю.
Она улыбнулась — и растаяла, как туман на рассвете. А я осталась сидеть у костра, глядя в темноту, и думать о том, что даже в аду есть те, кто ищет свет.
***
Историю их падения я узнала не сразу.
Они не любили говорить об этом. Каждая носила свою вину, как камень на шее, и каждая тонула в этом молчании тысячелетиями.
Но однажды, после особенно тяжёлого боя, когда мы сидели у костра, истекая кровью и магией, Хельга заговорила.
— Ты знаешь, кто создал Морригана? — спросила она, не глядя на меня.
— Вы.
Я замерла.
— Времена были тёмные, — начала Хельга. — Враги приходили со всех сторон. Другие маги, демоны, твари, о которых ты даже не слышала. Мы были сильны по отдельности, но вместе... вместе мы могли всё.
— Мы хотели защиту, — вставила Сибилла, и её прозрачное лицо исказилось. — Вечную, нерушимую защиту. Существо, которое будет стоять на границе миров и не пропускать врагов.
— Мы вложили в него всё, — Примроуз сжала кулаки, и на костяшках заплясали искры. — Нашу силу, нашу мудрость, нашу волю. Мы думали, что создаём стража. А создали...
— Голод, — закончила Хельга. — Чистый, ненасытный голод. Он впитал не только нашу силу — он впитал нашу жажду власти, нашу гордость, нашу тьму. И когда мы поняли, что натворили, было поздно.
— Он набросился на нас, — Ровена покачала головой, и камень под её ногами вздрогнул. — Высосал всё. До капли. А потом открыл портал в это место — Иферну — и швырнул нас сюда. Чтобы мы вечно смотрели на то, что создали.
— А ваши тела? — спросила я.
— Остались там, — ответила Примроуз. — Превратились в пыль. Или стали частью его. Мы не знаем. Знаем только, что мы — души, привязанные к этому месту навечно. Пока существует Морриган, существуем и мы.
— И нет способа...
— Нет, — отрезала она. — Мы перепробовали всё. За тысячелетия — всё. Он слишком силён. Он — это мы, только без совести, без жалости, без всего, что делает нас живыми.
Я смотрела на них — четырёх величайших ведьм в истории, создательниц собственного падения — и чувствовала, как внутри закипает холод. Не тот, что убивает. Тот, что очищает.
— Значит, — сказала я медленно, — вы — ключ к нему.
Они подняли головы.
— Что?
— Если он — это вы, значит, в нём есть ваша часть. Та, которую он не смог переварить. Та, что помнит, кто вы были до того, как стали этим.
— Мы думали об этом, — прошептала Сибилла. — Тысячи лет думали. Но как достучаться до того, что внутри него? Мы здесь, он там. Мы не можем...
— А я могу, — перебила я. — У меня есть тело. Настоящее, живое тело. Если я смогу подобраться к нему достаточно близко, если смогу коснуться его сути...
— Он сожрёт тебя, — жёстко сказала Примроуз. — Ты даже не успеешь пикнуть.
— Может быть. — Я посмотрела ей в глаза. — А может быть, мой Холод остановит его. Заморозит ту часть, что принадлежит вам. Даст вам время достучаться до себя.
Тишина упала на пещеру такая плотная, что я слышала, как потрескивает костёр.
— Это безумие, — наконец выдохнула Ровена.
— Знаю, — кивнула я. — Но другого у нас нет.
***
Годы шли.
Я перестала считать сны. Перестала ждать, что проснусь дома. Иферна стала моим домом — страшным, холодным, но домом.
Я училась.
У Примроуз — дисциплине и злости, которая не сжигает, а закаляет. У Ровены — терпению и умению слушать камень. У Хельги — принятию и спокойствию, которое глубже любой бури. У Сибиллы — вере в то, что даже здесь, даже в аду, есть что-то за пределами.
И мой Холод рос.
Сначала я думала, что магия здесь слабее. Что я никогда не смогу делать то, что делала дома — замораживать реки, останавливать метели, танцевать в снегопаде.
Но потом я поняла: она не слабее. Она другая.
Дома мой холод был острым, быстрым, яростным. Я замораживала врагов, потому что злилась. Я создавала снег, потому что хотела красоты. Я была стихией в её самом активном, самом живом проявлении.
Здесь всё изменилось.
Здесь холод стал тишиной. Глубиной. Вечностью.
Я училась замораживать не тела — время. Не воду — боль. Не воздух — само отчаяние.
Однажды, после особенно тяжёлого боя, когда моры отступили, оставив нас истекать кровью и магией, я сидела у костра и смотрела на Хельгу. Она была ранена — глубоко, страшно, и вода в ней уходила, испарялась, таяла.
— Я помогу, — сказала я и положила руку ей на рану.
Холод пошёл из пальцев — не тот, что убивает, а другой. Тот, что останавливает кровь. Запечатывает разрывы. Даёт времени застыть, чтобы тело успело исцелиться.
Хельга открыла глаза и посмотрела на меня с удивлением.
— Что ты сделала?
— Заморозила твою боль, — ответила я. — На время. Чтобы ты могла восстановиться.
— Такого не бывает, — прошептала она. — Холод не лечит. Холод убивает.
— Мой — лечит.
И я поняла это тогда. Поняла окончательно.
Я не просто ведьма Холода. Я — сама вечность, застывшая в моменте. Я — смерть, но не та, что приходит в конце, а та, что дарит покой посреди бури. Я — тишина, в которой можно услышать себя. Я — лёд, сохраняющий жизнь, а не уничтожающий её.
Примроуз сказала об этом позже, когда я поделилась с ней:
— Ты не просто пятая стихия, Эйлин. Ты — равновесие. Когда огонь сжигает, вода топит, земля хоронит, воздух развеивает — ты приходишь и останавливаешь всё. Замораживаешь момент, чтобы мы успели подумать. Чтобы успели выбрать.
— Выбрать что?
— Жизнь. Или смерть. Но осознанно. Не в горячке, не в отчаянии, а с холодной головой. — Она усмехнулась своей жёсткой усмешкой. — В прямом смысле.
Я смотрела на свои руки. На иней, который покрывал пальцы даже сейчас, в тепле костра. И внутри кружились снежинки — спокойно, ровно, вечно.
— Я не знаю, смогу ли выбраться отсюда, — сказала я тихо. — Но я знаю одно: здесь, в Иферне, я стала собой. Настоящей. Той, кем должна была быть всегда.
— Это и есть выход, девочка, — ответила Примроуз. — Принять себя. Даже в аду. Особенно в аду.
Мы сидели у костра впятером и смотрели на огонь, который горел без дров. За стенами пещеры шуршали моры, ждали, когда мы выйдем. А мы молчали, и в этом молчании была сила, которую не мог отнять даже Морриган.
Я больше не считала годы.
Я просто жила. Училась. Ждала.
Потому что даже в вечности есть место надежде. Особенно в вечности.
Особенно когда ты — Холод, застывший в моменте, и этот момент длится столько, сколько нужно.

Глава 7. Эйлин.

Прошло много лет, возможно столетий.
Решение пришло не сразу.
Мы сидели у костра, глядя на огонь, который горел без дров уже тысячелетия. Молчали. Каждая думала о своём.
— Хватит, — сказала вдруг Примроуз.
Мы подняли головы.
— Чего хватит? — спросила Ровена.
— Сидеть и ждать. Сколько можно? Тысячи лет мы торчим в этой пещере, отбиваемся от моров и делаем вид, что это жизнь. А она там. — Она махнула рукой в темноту. — Граница. Выход. Или хотя бы ответ.
— Мы пробовали, — тихо сказала Сибилла. Её прозрачное тело колыхнулось, как от ветра. — Тысячи раз пробовали. Иферна бесконечна.
— А если нет? — Примроуз встала, и огонь в её волосах вспыхнул ярче. — Если мы просто не дошли? Если мы сдались слишком рано?
— Мы ходили годами, — возразила Хельга. — Десятилетиями. В одной стороне — моры и лица в стенах. В другой — пустота. В третьей — снова моры. Мы исходили Иферну вдоль и поперёк.
— Но не вместе, — сказала я.
Они посмотрели на меня.
— Что?
— Вы ходили поодиночке. Или по двое. А если пойти всем вместе? Если объединить силы? Мы — пять стихий. Четыре древнейших души и я — с телом, с живой плотью, с магией, которая здесь всё ещё работает. Может быть, вместе мы сможем пройти туда, куда поодиночке не могли.
Тишина повисла в пещере. Такая плотная, что я слышала, как потрескивает иней на моих пальцах.
— Это безумие, — наконец выдохнула Ровена.
— Я знаю, — ответила я. — Но выбора у нас всё равно нет.
Примроуз усмехнулась — жёстко, одобрительно.
— Мне нравится эта девочка.
***
Мы вышли на следующий день.
Или через неделю. Или через месяц. Время здесь текло иначе, и я давно перестала его измерять. Просто собрали то немногое, что у нас было — силы, надежду, отчаяние — и двинулись в темноту.
Примроуз шла первой. Её огненные волосы освещали путь, выхватывая из тьмы стены с лицами, камни, провалы. Рядом с ней — Ровена, чуткая, внимательная, готовая в любой момент поднять камень на защиту. Хельга замыкала шествие, и её океанские глаза всматривались в темноту позади, охраняя наши спины. Сибилла парила где-то сбоку, то появляясь, то исчезая, исследуя каждый проход, каждую трещину.
А я шла в середине, и мой Холод струился вокруг, тонкой плёнкой покрывая стены, пол, потолок. Я чувствовала всё — каждый шорох, каждое движение, каждую тварь, затаившуюся в глубине.
— Далеко ли? — спросила я.
— Не знаю, — ответила Примроуз. — Но узнаем.
***
Мы шли долго.
Я перестала считать шаги, потом перестала считать дни, потом перестала считать всё. Осталось только движение — вперёд, всегда вперёд, в темноту, которая не кончалась.
Иногда останавливались на отдых. Садились прямо на камни, и Хельга делилась водой — той, что носила в себе. Примроуз разжигала маленький костёр прямо на ладони, и мы грелись у этого живого огня, глядя друг на друга и молча.
Или говорили.
— Я помню первый лес, — сказала однажды Ровена. Голос её звучал глухо, как из-под земли, но в нём было столько тепла, что я замерла, боясь дышать. — Земля была голой. Совсем голой — ни травинки, ни кустика, только камни и пыль. Я опустилась на колени, коснулась пальцами почвы и позвала. Просто позвала — как зовут друга, который забыл дорогу.
— И что? — спросила я.
— Сначала ничего. Тишина. А потом я почувствовала это — дрожь. Слабую, едва заметную, но живую. Из-под ногтей полезли ростки. Тоненькие, зелёные, такие хрупкие, что я боялась дышать. Они росли на глазах — тянулись к солнцу, крепли, становились выше меня, выше деревьев, выше всего, что я видела раньше.
— Ты создала лес?
— Я создала жизнь, девочка. Лес — это просто форма. А жизнь... жизнь — это чудо, которое я носила в себе. Им можно было делиться.
Она замолчала, глядя на свои руки — иссохшие, похожие на кору, но всё ещё помнящие ту силу.
— А здесь? — спросила я тихо. — Здесь ты пробовала?
— Пробовала. — Она усмехнулась горько. — Камень не отзывается. Он мёртвый. Или притворяется мёртвым. Я не знаю. Знаю только, что здесь я бесполезна.
— Ты не бесполезна, — возразила Хельга. — Ты держишь наши спины. Ты чувствуешь ловушки раньше, чем они появляются. Ты — наша защита.
Ровена посмотрела на неё, и в её тёмных глазах блеснуло что-то похожее на благодарность.
***
В другой раз говорила Примроуз.
— Армии, — сказала она, глядя в огонь. — Целые армии шли на мой город. Тьма, люди, твари — я уже не помню, кто именно. Помню только запах — железо, кровь, страх. Они думали, что смогут взять меня числом.
— И что ты сделала? — спросила я.
— Вышла на стену. Одна. Без доспехов, без оружия, просто в платье. Встала и посмотрела на них. А потом подняла руки.
Она замолчала, и в её глазах заплясали отблески далёких пожаров.
— Они горели. Все. Тысячи. Я не просто сожгла их — я стёрла их из памяти мира. Никто не вспомнил их имён, никто не оплакал их смерть. Они просто исчезли, как будто их никогда не было.
— Это страшно, — прошептала я.
— Это война, девочка. На войне нет страшного или нестрашного. Есть только победа или смерть. Я выбирала победу. Всегда.
— И никогда не жалела?
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Жалость — это роскошь, которую не могут позволить себе те, у кого есть власть. Жалость делает слабым. А слабых сжигают. Или заточают в Иферну на вечность.
Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья.
— Хотя, как видишь, сильных — тоже.
***
Хельга говорила о глубинах.
— Там, куда не проникает свет, — сказала она однажды, когда мы остановились у подземного озера — редкого здесь, почти невозможного. — В самых глубоких впадинах океана вода такая плотная, что раздавит любое тело. Там нет жизни — во всяком случае так говорят. Но я чувствовала её.
— Кого?
— Жизнь. Другую, не такую, как наверху. Существа, которые светятся в темноте. Растения, которые не видят солнца никогда. И тишина. Такая полная, что слышно, как бьётся твоё собственное сердце.
— Ты была там?
— В видениях. В ощущениях. Вода несёт мне всё — каждую каплю, каждую глубину, каждую тайну. Я знаю океан лучше, чем своё лицо. И я скучаю по нему.
Она опустила руку в озеро, и вода отозвалась — слабо, едва заметно, но отозвалась. На её лице появилось такое блаженство, что у меня защипало в глазах.
— Я верну тебя к нему, — сказала я. — Обещаю.
Она посмотрела на меня с грустной улыбкой.
— Не обещай того, что не в твоей власти, девочка. Здесь даже надежда умирает.
***
В один из дней, когда мы сидели у очередного костра, я рассказала им.
О маме, о папе, о том, как заморозила озеро в пять лет. О мужчинах, которые боялись меня или хотели моей силы. О снеге, который падал на мои ладони и не таял.
— А ещё, — сказала я, запинаясь, — у меня есть миссия.
— Какая? — спросила Сибилла, появляясь из темноты.
— Продолжить род Холода. Мама говорит, что я — первая, но не последняя. Что если я не оставлю детей, стихия исчезнет вместе со мной.
— И как, успешно? — усмехнулась Примроуз.
— Нет. — Я покачала головой. — Те, кто подходили, хотели не меня. Мою силу. Мой статус. А те, кто не знал, кто я — пугались, когда узнавали. Я никому не нужна. Только моя магия.
Тишина повисла над костром.
— Детка, — сказала вдруг Хельга, и голос её был мягче, чем я слышала когда-либо. — Здесь, в Иферне, даже надежда умирает. Я понимаю, что ты чувствуешь. Мы все понимаем. Но знаешь что?
— Что?
— Ты здесь. Ты жива. Ты бьёшься. Ты не сдалась. И это — уже чудо. А чудеса случаются только с теми, кто готов их ждать.
Я смотрела на неё, и в груди таял лёд — не магический, а тот, что я носила в себе с детства. Холод одиночества.
— А если я не дождусь? — прошептала я.
— Значит, мы будем рядом. Пока можем.
Она обняла меня, и я разревелась — впервые за годы. Плакала, как маленькая, уткнувшись в её плечо, и вода — её вода, живая, тёплая — смешивалась с моими слезами, и это было почти как дом.
***
Мы шли.
Год. Два. Десять.
Я перестала считать. Туннели сменялись пещерами, пещеры — новыми туннелями. Стены с лицами тянулись бесконечно, и я уже не вздрагивала, когда они открывали глаза и смотрели на нас. Они просто смотрели. Молча. Вечно.
Иногда нападали моры. Редко, но метко — будто проверяли, не ослабли ли мы. Мы отбивались — пять стихий, пять сестёр по несчастью. Огонь Примроуз выжигал тварей, камень Ровены давил их, вода Хельги топила, воздух Сибиллы развеивал прах, а мой Холод замораживал тех, кто пытался уйти.
Мы стали командой. Настоящей. Слаженной до дрожи.
И всё это время мы шли в одном направлении. Туда, где, как нам казалось, должна быть граница. Где Иферна кончается и начинается что-то другое.
— Скоро, — говорила Сибилла, которая чувствовала движение воздуха лучше всех. — Я чувствую ток. Другой воздух. Он пахнет... свободой?
Мы ускорялись. Вперёд, всегда вперёд, не останавливаясь, не отдыхая, не давая себе времени подумать.
А потом туннель кончился.
Мы вышли в огромную пещеру — такую огромную, что свет Примроуз не доставал до стен. Пол был ровным, гладким, будто отполированным тысячелетиями. А впереди...
Впереди была тьма.
Такая же, как везде. Густая, плотная, непроглядная.
— Где граница? — спросила я.
Сибилла метнулась вперёд, исчезла в темноте. Мы ждали. Минуту. Час. День.
Она вернулась — прозрачная, почти невидимая, с лицом, искажённым гримасой, которую я не могла прочитать.
— Там ничего, — сказала она. Голос её дрожал, как сухой лист на ветру. — Пустота. И снова туннели. И снова пещеры. И снова лица в стенах.
— Но мы шли в одном направлении, — возразила Ровена. — Годами. Десятилетиями. Мы должны были дойти до края.
— Нет никакого края.
Примроуз шагнула вперёд, в темноту. Мы пошли за ней.
Шли долго. Очень долго. А потом туннель вывел нас... к нашей пещере.
Я узнала её сразу. Костёр, который горел без дров. Камни, на которых мы сидели тысячи раз. Даже следы на полу — наши следы, оставленные за столетия.
— Мы вернулись, — выдохнула Хельга. — Мы шли годы и вернулись туда, откуда начали.
— Это невозможно, — прошептала Ровена.
— Это Иферна, — ответила Сибилла. Её голос звучал пусто, мертво. — Здесь нет границ. Нет выхода. Есть только мы, костёр и вечность.
Примроуз опустилась на камень. Впервые я видела её такой — сломленной, пустой, без огня в волосах и глазах.
— Значит, нет выхода, — сказала она тихо. — Всё зря. Тысячелетия борьбы — всё зря.
Я смотрела на них. На Примроуз, которая впервые позволила себе слабость. На Ровену, чьи руки-корни дрожали. На Сибиллу, почти растворившуюся в воздухе от отчаяния. На Хельгу, которая смотрела в пол пустыми океанскими глазами.
И внутри меня поднялся холод. Не тот, что убивает врагов. Другой — тёплый, живой, тот, что не даёт сдаться.
Я подошла к Примроуз. Села рядом. Взяла её руку в свои — ледяные, покрытые инеем.
— Не зря, — сказала я тихо.
Она подняла голову.
— Что?
— Всё не зря. Тысячелетия борьбы — они дали нам это. — Я обвела рукой пещеру, костёр, их самих. — Нас. Пять стихий. Пять женщин, которые не сдались. Которые всё ещё здесь. Которые всё ещё верят.
— Во что верить? — горько усмехнулась она. — Выхода нет. Иферна бесконечна.
— Может быть, — ответила я. — Но мы есть. Мы живы. Мы вместе. И пока мы вместе — есть надежда.
Хельга подняла глаза. В них снова плескалась вода — живая, настоящая.
— Она права, — сказала вдруг Сибилла, появляясь рядом. — Я ходила к границам тысячу раз. Возвращалась ни с чем. Но каждый раз, когда я возвращалась, вы были здесь. И это... это значило больше, чем любой выход.
Ровена кивнула. Медленно, но кивнула.
— Мы искали не там, — сказала она. — Не в стенах. Не в туннелях. Не в границах.
— А где? — спросила Примроуз.
Ровена посмотрела на меня. Потом на Хельгу. Потом на Сибиллу.
— В нас, — ответила она. — Выход — не место. Это состояние. Если мы сможем стать сильнее, чем Иферна — мы сломаем её изнутри.
— Как? — спросила Хельга.
— Не знаю. — Ровена покачала головой. — Но мы узнаем. Вместе.
Примроуз молчала долго. Так долго, что я уже решила — она не ответит. А потом её волосы вспыхнули снова. Не ярко, как в бою, а ровно, тепло, почти по-домашнему.
— Значит, будем узнавать, — сказала она. — Вместе.
Хельга подошла и села рядом. Сибилла опустилась на камень — впервые на моей памяти она коснулась пола. Ровена подвинулась, освобождая место.
А я сидела в центре, чувствуя тепло четырёх тел, четырёх душ, четырёх стихий, и внутри кружились снежинки. Спокойно. Ровно. Вечно.
— Расскажи ещё о лесе, — попросила я Ровену.
И она рассказала.
О том, как пахнет утро в сосновом бору. О том, как трава пробивается сквозь камни. О том, как корни деревьев переплетаются под землёй, создавая сеть, которая связывает всё живое.
— Мы как эти корни, — сказала она в конце. — Каждая отдельно, но вместе — сила, которую не сломать.
Я закрыла глаза.
Иферна была бесконечна. Мы знали это теперь точно.
Но в этой бесконечности было место для нас. Для пяти стихий, пяти женщин, пяти сестёр.
И этого было достаточно.
Пока.

Глава 8. Эйлин.

После возвращения что-то изменилось.
Не в пещере, не в костре, не в морах, которые по-прежнему рыскали в темноте. Во мне.
Я не могла спать. Сидела у костра, глядя на огонь, и чувствовала, как внутри разрастается что-то новое. Не холод — я привыкла к нему. Не пустота — я научилась с ней жить. Это было другое — тягучее, глубокое, похожее на зов.
— Ты не спишь уже который день, — сказала Хельга однажды, садясь рядом. — Что с тобой?
— Не знаю, — ответила я честно. — Слышу что-то. Не ушами. Внутри.
Она посмотрела на меня своими океанскими глазами, и в них плеснулась тревога.
— Что именно?
— Пульс. Как сердцебиение, только очень медленное. И тяжёлое. Оно идёт отовсюду — из стен, из пола, из темноты.
Хельга молчала долго. Потом позвала остальных.
Они пришли — Примроуз, Ровена, Сибилла. Сели вокруг, образовав круг, в центре которого была я. Их лица в свете костра казались древними, как сама Иферна.
— Расскажи, — велела Примроуз. — Всё. Подробно.
И я рассказала.
О пульсе, который чувствую постоянно. О зове, который тянет меня в темноту. О том, что иногда, когда остаюсь одна, мне кажется, что стены дышат. Не камни — сама тьма.
— Ты слышишь Иферну, — сказала Ровена тихо. — Настоящую. Её сердце.
— У неё есть сердце?
— У всего есть сердце, девочка. Даже у проклятых мест. Особенно у проклятых.
Сибилла подплыла ближе, и её прозрачное лицо исказилось гримасой, которую я не могла прочитать.
— Я чувствовала это на границах, — прошептала она. — Там, где тьма тоньше. Там Иферна дышит иначе — быстрее, нервнее. Но внутри, в глубине... я никогда не заходила так далеко. Никто из нас не заходил.
— Потому что мы боялись, — закончила Хельга. — Боялись стать частью этого места.
— А я уже стала? — спросила я, и в моём голосе дрожал страх, которого я не могла скрыть.
Они молчали. И это молчание было страшнее любого ответа.
***
В ту ночь я не спала.
Сидела у входа в пещеру, глядя в темноту. Пульс бился ровно, тяжело, как сердце умирающего зверя. Он звал. Манил. Обещал что-то, чего я не могла понять.
Я встала и шагнула в темноту.
Недалеко. Всего на несколько шагов. Села на холодный камень, закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учила Хельга.
Вдох. Выдох. Снежинки внутри кружатся медленно, спокойно.
Пульс стал громче.
Я не открывала глаз. Просто слушала. Впускала этот звук в себя, позволяла ему течь по венам, смешиваться с моим холодом.
И вдруг я поняла, что слышу не только пульс.
Шёпот.
Тысячи голосов, слитых в один, древний, усталый, бесконечный. Они не говорили словами — они звучали внутри, в груди, в голове, в каждой клетке. Они рассказывали истории. О душах, запертых в стенах. О морах, которые когда-то были ведьмами. О боли, которая длится вечность.
Я открыла глаза.
Тьма передо мной дрогнула. Совсем чуть-чуть, едва заметно — но дрогнула. Отступила на шаг, будто давая мне больше пространства.
— Ты слышишь меня, — прошептала я не вслух — внутри.
И тьма ответила.
Не словами. Движением. Она потекла ко мне, обвила ноги, поднялась до пояса, коснулась лица. Не враждебно — осторожно, будто пробуя на вкус.
Я не боялась. Странно, но внутри было спокойно. Так спокойно, как не бывало никогда — даже дома, даже в самые лучшие моменты.
— Ты знаешь меня, — снова прошептала я.
И тьма признала.
Она отступила. Не вся — только вокруг меня образовался круг чистого, пустого пространства. Метр. Два. Пять. Стены с лицами замерли, моры, рыскавшие неподалёку, застыли и попятились.
Я сидела в центре этого круга, и холод внутри пел.
***
Я вернулась в пещеру под утро.
Они ждали. Четыре пары глаз — встревоженных, испуганных, злых.
— Где ты была? — Примроуз набросилась на меня первой. — Мы обыскали всё!
— Рядом, — ответила я. — Сидела в темноте. Слушала.
— И что ты услышала?
Я посмотрела на неё, и в моих глазах, наверное, отразилось что-то такое, от чего её огненные волосы на миг потускнели.
— Её. Иферну. Она говорит со мной.
Тишина упала на пещеру.
— Этого не может быть, — выдохнула Ровена. — Иферна — просто место. Тюрьма. У неё нет голоса.
— Есть, — возразила я. — Тысячи голосов. Всех, кто здесь страдал. Они слились в один. И этот голос... он узнал меня.
— Что значит — узнал? — жёстко спросила Примроуз.
— Тьма отступила, когда я попросила. Не словами — просто мыслью. Она дала мне пространство. Моры ушли. Стены перестали давить.
Я показала им круг на полу — тот самый, где сидела. Вокруг него, на границе, всё ещё виднелись следы отступившей тьмы.
Они молчали. Долго. Потом Сибилла подплыла ближе и спросила тихо:
— Ты можешь заставить её отступать всегда?
— Не знаю, — честно ответила я. — Но могу попробовать научиться.
***
С того дня я начала учиться.
Каждую ночь я уходила в темноту. Садилась на холодный камень, закрывала глаза и слушала.
Пульс Иферны бился ровно, тяжело, как сердце умирающего зверя. Я чувствовала его каждой клеткой, каждой снежинкой внутри.
— Я здесь, — шептала я мысленно. — Я слушаю.
И тьма отвечала.
Сначала просто пульсом, чуть более частым. Потом — движением. Она подтекала ко мне, касалась, пробовала. И каждый раз, когда я не боялась, она отступала. Совсем чуть-чуть. На ладонь. На шаг. На метр.
Я училась дышать с ней в одном ритме. Училась чувствовать её настроение — когда она зла, когда устала, когда голодна. Училась говорить с ней без слов.
— Отступи, — мысленно приказывала я.
И тьма слушалась.
Не всегда. Не везде. Но чаще с каждым разом.
Мой Холод менялся. Я чувствовала это. Он переставал быть просто льдом — он становился глубже, древнее, спокойнее. Теперь, когда я замораживала мора, он не просто застывал — он засыпал. Навсегда. Без мучений, без борьбы — просто проваливался в сон, из которого не было возврата.
— Ты даёшь им покой, — заметила однажды Хельга, глядя, как я смотрю на застывшую тварь. — Настоящий покой.
— Я даю им то, чего у них никогда не было, — ответила я. — Тишину.
Она долго смотрела на меня. Потом сказала:
— Твой холод становится ближе к сути этого места, чем наши стихии. Мы здесь тысячелетия, но так и не научились тому, что ты делаешь за месяцы.
— Потому что я не борюсь с ней, — ответила я. — Я слушаю.
***
В тот вечер я сидела у костра, и Примроуз подошла ко мне. Села рядом. Молчала долго, глядя на огонь.
— Ты меняешься, — наконец сказала она. — Я вижу это.
— Знаю.
— Твой холод стал другим. Глубже. Древнее.
— Это Иферна, — ответила я. — Она учит меня.
— Чему?
— Быть собой. Настоящей. Не той Эйлин, которая боялась людей и замораживала озёра от обиды. А той, кем я должна была стать с самого начала.
Примроуз повернулась ко мне. В её глазах горел огонь — настоящий, живой, тревожный.
— Это опасно, девочка. Если ты станешь слишком близка к этому месту, если тьма признает тебя своей...
— Она уже признала, — перебила я. — И что?
— И это значит, что ты можешь не захотеть уйти. Даже если появится шанс.
Я замерла.
— Не захотеть?
— Ты слышишь её. Чувствуешь. Она даёт тебе то, чего не давал никто — принятие. Понимание. Силу. Зачем тебе уходить туда, где тебя боялись и не понимали, если здесь ты можешь стать богиней?
Я смотрела на неё, и внутри холодело. Не магией — пониманием.
— Ты думаешь, я останусь? — спросила я тихо.
— Я думаю, что это возможно. — Примроуз взяла мою руку в свои. Её пальцы были горячими — так горячо, что иней на моей коже таял. — Ты должна помнить: Иферна — тюрьма. Даже если она ласкова с тобой сейчас, она не выпустит тебя, когда ты станешь её частью. Ты навсегда останешься здесь. С лицами в стенах. С морами. С вечностью.
— Я помню, — ответила я. — Я не забуду.
— Не забыть мало. Надо хотеть уйти. Надо цепляться за это желание, даже когда тьма шепчет, что здесь твой дом.
Я посмотрела в темноту за пределами пещеры. Там ждала Иферна. Там ждал покой, которого у меня никогда не было. Там ждало принятие — без условий, без страха, без "ты пустышка".
А здесь — костёр. Четыре женщины, которые стали моей семьёй. Надежда, которая теплилась, несмотря ни на что.
— Я хочу уйти, — сказала я твёрдо. — Я хочу увидеть снег. Хочу увидеть маму и папу. Хочу найти того, кто полюбит меня, а не мою силу. Я не останусь здесь. Ни за что.
Примроуз кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.
— Хорошо. Помни это. Каждый раз, когда будешь уходить в темноту, помни.
Я кивнула.
И пошла.
В темноту, которая ждала. В пульс, который звал. В тьму, которая признавала меня своей.
Но на этот раз я взяла с собой этот разговор. Это обещание. Эту память о том, что я — не часть Иферны. Я — Эйлин. Ледяная ведьма. Дочь своих родителей. Сестра четырёх стихий.
И я вернусь домой.
Что бы ни шептала тьма.