Морок

Ночь. Я долго блуждал по тёмному, холодному осеннему лесу. Ливень стоял стеной, последние сверчки распевали на бис свои серенады, а глубоко в чаще ухала сова, выискивающая жертву для ночной трапезы. Мои отмёрзшие фаланги пальцев крепко вцепились в хлипкую ручку фонаря, тускло освещавшего грязь, так мерзко хлюпающую под моими кирзовыми сапогами, уже набравшими изрядное количество воды.

Корни деревьев были главными врагами во влажном лесу: скользкие, коварные, не позволяющие опередить начало тяжёлой пневмонии до лечения. Я уже чувствовал сгустки ихора и сукровицы, громко шкварчащие при каждом вдохе - предвестники кровавого гноя и жаркой лихорадки, которые неминуемо настигнут меня в ближайшие несколько часов. Обстановка вокруг благоприятствовала моим догадкам: потоки ветра сгибали деревья пополам, дождевая вода всё сильнее точила твердь под ослабевшими ногами.

Лес будто ныл от боли. Старые дубы трещали, как трещотки, ядовитые тисы стонали под обрушившейся стихией, ветки лиственниц шумели и сливались в один большой оркестр. Все эти звуки смешались в моей раскалывающейся голове. Они дезориентировали и пугали. Мне казалось, что я попал в ад: последние нити связи с реальностью обрывались в хаосе, катавасии и болезни.

Воспалённое сознание рисовало вокруг причудливых чудовищ - разных, больших и малых. Вернувшись в реальность от испуга, я понял, что это лишь театр теней и моего воображения. Этот дуэт сыграл со мной злую шутку и ударил, как пощёчина. Сознание вновь погрузилось в дебри бессмысленного и размытого анализа происходящего безумия, но я понимал: предпринимать что-либо бессмысленно. Меня всё равно ждёт погибель в чаще этого леса. Стоит просто принять свою участь и развалиться под кущами и кронами беспокойных дубов.

Гротескные тени плясали под куполом неба цвета свежей золы. Они казались мне одновременно смешными и страшными.

Я вижу дом. В его стекле виднеется намёк на свечу - или на целый канделябр.
Вены мои сузились - и я побежал. Бежал так быстро, как мотылек, несущийся к свету. Упал в грязь, полностью покрылся смесью глины и листьев, почувствовал во рту привкус железа и мокрой псины, но всё же встал и продолжил бежать.

И вот я стою перед дверью. Это один из домов в небольшой деревне.

Дверь мне открыл мужчина. Лицо его было серо, как пепел, глаза блестели в свете луны. Он окинул меня стеклянным, безжизненным взглядом и кивнул внутрь дома, словно позволяя войти.

Я вошёл. Внутренность дома внушала одновременно уют и ужас. Окружение выглядело миролюбивым - и от этого беспокойство начало понемногу спадать, но маленький язык пламени всё ещё предательски тлел в моих лёгких, вздохи давались с огромным трудом. Голова находилась в прострации, понять, что происходит вокруг, было сложно. Мне, кажется, что-то говорили, о чём-то спрашивали, но вечевой звон раскалывал череп, и сосредоточиться не получалось. Каждый удар крови в виски предвещал новую вспышку чудовищной боли.
Я посмотрел в красный угол. Там, на полке, в самом её углу, стояла старинная позолоченная икона Божьей Матери, прикрытая узорчатым рушником. Она держала Христа на руках и смотрела снисходительно на всё вокруг. Лик её освещали три церковные свечи, разрезавшие полумрак. В воздухе витал запах гнилых досок и дешёвого ладана. Этот запах одурманивал моё расплывающееся сознание.

Мой взор вернулся к хозяевам. Они смотрели на меня безразлично, словно моё физическое состояние их вообще не волновало - а ведь должно было. Несмотря на пелену перед глазами от развившегося конъюктивита, я заметил: они улыбаются. Но улыбки их были неестественными,натянутыми, будто уголки рта закреплены булавками кукловодом театра. Они смотрели и не отводили взгляд. Они не моргали. Я снова бросил взгляд на икону - и там уже была иная картина.
Глаза Божьей Матери мироточили настоящей человеческой кровью: быстрые потоки вязкой тёмно-алой жидкости стекали на деревянный пол, образуя обширную лужицу.

Я моргнул - морок спал. Хозяева и икона вновь стали прежними.

От стаи людей с серыми лицами отделился небольшой комок. Я протёр глаза и увидел перед собой женщину: морщинистая кожа её была серой, глаза впали. Одетая в нарядный сарафан и кокошник, она пригласила меня к столу, указав на него ладонью. Я доковылял до стола и сел за длинную лавку.

Передо мной стояла свеча и миска с какой-то едой. Я был голоден, поэтому не замечал ни вкуса, ни запаха, но блюдо отдавало прелой землёй, а на вкус напоминало пресную медь вперемешку с полежавшими, прокисшими грибами.

Я поблагодарил хозяев. Они не отводили от меня взгляда и указали на печь. Поняв намёк, я забрался на самый верх, лёг на мертвецки холодную печь, укрылся колючим, но тёплым одеялом и погрузился в тяжёлые думы. Почему печь такая холодная? Мне сразу вспомнился дед с его аллюзией: печь - сердце дома. Неужели это сердце остановилось? И в этот момент началось страшное.
Я почувствовал сердцебиение - не в груди, а под собой. Казалось, я начинаю проваливаться. Удары были тихими. Я решил посмотреть, что же бьётся подо мной. И увидел вены и серую оболочку перикарда. Труба превратилась в пульсирующую аорту и содрогалась с каждым робким биением печи. Одеяло. Это было не одеяло - это был клубок человеческих волос, сплетённых в одну сеть. Рвотный позыв ударил в кадык. Я хотел бежать. Бежать куда угодно - но бежать.
Спрыгнув с печи, я увидел, что хозяева всё так же смотрят, не отводя взгляда. Пол превратился в толстый слой кожи, покрытый порами и волосами. Запахло потом. Стены стали гротескными костями, единственное мутное окно - закатившимся мёртвым глазом, поражённым катарактой. Вокруг летали мухи, ползали жуки с огромными опарышами. Стол стал человеческим пальцем, скамейка - ногтем. Я поднял глаза вверх и увидел извилины. Это был мозг. Лихорадка спала в одно мгновение, и я почувствовал полную палитру запахов: смесь свинины, железа, гнили, тухлятины, сырой земли, копоти, гари и злосчастного ладана - приправы к этому адскому зелью.

Хозяева улыбнулись, а икона снова начала мироточить.
Меня тошнило, но любопытство всё равно взяло верх: что же я ел, когда вошёл в дом? В миске - трепанированном черепе - лежала гора пальцев, носов, ушей, волос, зубов и глаз. Глаза смотрели на меня в ответ. Свеча превратилась в трупный жировоск.

Обернувшись, я увидел, как с хозяевами происходят ужасающие метаморфозы. Их дети уже стали огромными опарышами с человеческими лицами - они вгрызались в пол, противно чавкая. Родители превращались в крупных мясных мух. Их изумрудный блеск ослеплял, фасеточные глаза осматривали меня с огромным интересом, крылья издавали мерзкое жужжание, лапки протирались друг о друга в предвкушении.
Я выбежал из дома и бежал без остановки, не смея обернуться, несколько часов. Сердце колотилось, мышцы горели, психика рушилась с каждой минутой. Наконец я остановился, упал на мох под сосной и начал безумно смеяться, вытирая с лица липкий, горячий пот.