Морок над рекой

Долги

Родной дом встречает Ярослава запахом сырости и забвения. Воздух в сенях стоял густой, спёртый, словно его не тревожили все те месяцы, что бабушка угасала в районной больнице. Парень толкнул скрипучую дверь в избу, и свет с хмурого неба упал на пыльные половицы, высветив танцующие в луче мошки. Всё было на месте: расшитый рушник на божнице почернел от времени, на столе — застывшая в кружке чайная цвель, точь-в-точь как в тот день, когда он увозил её в последний раз. Только тишина теперь была иная. Не жилая, наполненная ворчанием самовара и шуршанием вязальных спиц, а окончательная, тяжёлая. Тишина, которая впитывает звук. Он поставил сумку у порога и единственной мыслью было сделать всё быстро: собрать уцелевшие фото, какие-то документы, скарб, который жалко выбросить, и передать ключи риелтору из райцентра, но дом, казалось, не хотел его отпускать. Стекла в окнах, мутные от грязи и дождевых разводов, пропускали тусклый, почти сумеречный свет, хотя на дворе был ещё день. За печкой, в самом углу, шевельнулась тень. Ярослав резко обернулся и сердце ёкнуло где-то в горле. Это был всего лишь клубок пыли, гонимый сквозняком из щели в подполе.

— Нервы, — буркнул он себе мысленно и потянулся за пачкой сигарет. Сигаретный дым, едкий и современный, казался здесь кощунством. Юноша вышел на крыльцо, оперся о рассохшееся дерево перил. Деревня Просеки раскинулась перед ним вдоль одного берега Недотыги — реки ленивой, широкой, вечно укутанной паром. Домов оставалось с десяток, не больше. Некоторые избы стояли с выбитыми окнами, словно черепа. Его собственный дом, бабушкин, был на отшибе, последним перед стеной начинающегося в сотне шагов черного, хвойного леса. Оттуда, из чащи, тянуло сыростью и прелой хвоей. Первый звоночек прозвенел почти сразу. Ярослав собирался занести внутрь чемодан, как услышал сзади мягкий шорох, будто по мокрой траве провели ладонью. Обернулся, но никого было. Только старая рябина у калитки качала ветками под внезапно налетевшим ветром. Однако на самой земле, у самого крыльца, отчётливо виднелся след. Один-единственный. Босой, длинный, с неестественно вытянутыми пальцами. Он был отпечатан во влажной земле так чётко, будто кто-то только что стоял и смотрел ему в спину. Вода со дна следа медленно просачивалась наружу, постепенно темнея. Ледяная игла прошла по позвоночнику. Рациональное объяснение нашлось мгновенно: кто-то из деревенских, сосед-старик, к примеру. Подошёл, посмотрел, ушёл. Но… босой? В такую погоду? И почему только один след? Не мог же человек простоять на одной ноге, а потом испариться. Ярослав насильно отвёл взгляд, а затем закурил вторую сигарету.

— Поработать надо, а не страхи детские разводить — сказал он вслух, и его голос, непривычно громкий в этой тишине, звучал фальшиво. Вернувшись в избу, парень начал с бабушкиного сундука. Под крышкой пахнуло нафталином, ладаном и стариной. Там же находились аккуратные стопки выцветших фотографий, похоронный венок из бумажных цветов, какие-то грамоты, а на самом дне, под слоем холщового рубахи, его пальцы наткнулись на что-то холодное и гладкое. Он вытащил небольшую деревянную фигурку, грубо вырезанную из тёмного, почти чёрного дерева. Не то человек, не то дуб с корнями вместо ног и глубокими, пустыми глазницами. В руках, вернее, в сучьях сходившихся на груди, фигурка держала маленький, выдолбленный внутри камень. Внутри камня что-то позванивало, если тряхнуть — словно сухие зёрна. Ярослав никогда не видел эту вещь. Она вызывала странное, физическое отторжение, желание швырнуть её прочь. Но он положил её на стол, рядом с пачкой сигарет. Бабушкин оберег? Или что-то иное? Сумерки сгущались стремительно, как будто лес на другой стороне реки выдыхал тьму. Он включил привезённую с собой портативную лампу, но её жёлтый свет лишь углублял тени в углах, делая их живыми и пульсирующими. Ярослав решил заночевать здесь, в одной комнате, на старой бабушкиной кровати. Мысль ехать обратно пять часов ночной дороги казалась пыткой. Ночь пришла не с темнотой, а со звуками. Сначала это был плач где-то далеко у реки: тонкий, жалостливый, похожий на детский, но с каким-то старческим, скрипучим подзвучьем. Ярослав ворочался и натягивал одеяло на голову. Плач стих, но его сменило скребение, такое тихое, настойчивое и было оно изнутри под окном, прямо из-под пола. Словно что-то большое и неупругое медленно, с усилием, ползло в пространстве черного подполья, цепляясь когтями за балки. Скребение двигалось от порога к печке, замирало, а потом начиналось снова, уже ближе. Ярослав замер, весь превратившись в слух. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Он вспомнил след. Босой, длинный след. Что, если этот… кто бы это ни был… не ушёл тогда? А забрался под дом? И ждёт? Парень не выдержал, а после сорвался с кровати, схватил фонарь от лампы и, не включая свет, дрожащей рукой навёл луч на щель между половицами у печи. Пыль. Паутина. Ничего. Скребение стихло в тот же миг, будто его и не было. Может, и правда не было? Игра воображения, наложенная на скрипы старого дома? Утром, помятый и невыспавшийся, юноша пошёл к соседям. Нужно было договориться о присмотре за домом до продажи. Старуха Агафья, жившая через три двора, отворила дверь не сразу, оглядела парня с ног до головы сквозь щель на цепочке.

— Ясень приехал… Бабки-то твоей не стало, сердешной… — прошамкала старушка. — Что ж ты ко мне-то?

Ярослав объяснил, а Агафья слушала, не глядя, при этом перебирая чётки из сухих ягод. Когда он умолк, старуха тяжело вздохнула.

— Дом продать… Он тебя не отпустит, дом-то. И они не отпустят.

— Кто «они», тёть Агафья?

Старуха подняла на него вдруг ясные, острые глаза.

— Речные. Кому прадед твой, Селиван, долг оставил. За то, что жизню свою им задобрил, а ихнюю потревожил. Долги, милок, по роду идут. Бабка твоя откупалась, пока жива была. Молчала, свечи ставила, по берегу хлеб-соль носила. А теперь ты приехал. Наследник.

— Какие долги? Что вы говорите?

— А ты спроси у дома. Да у реки. Они уже, поди, тебе знак дали. Следом или голосом. — Старая отвела глаза и стала растапливать самовар, словно разговор был закончен. — Уезжай, Ярослав. Пока ещё можно просто уехать. А то придётся… платить. И расплата у них — не деньгами.