Мост любви

Пролог: Прощание без слов

Предрассветный туман цеплялся за камни старого моста, словно пытаясь удержать ночь. Воздух пах речной сыростью, полынью и... страхом. Страхом, который Сара пыталась прогнать, вцепившись в ладони Люка так, будто он был единственной твердыныей в рушащемся мире.

— Ты напишешь мне, как только приедешь? Первым же письмом? — её голос, обычно такой уверенный, дрогнул, став беззащитным шепотом.

Люк притянул её к себе, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её спине. Он прижался губами к её виску, вдыхая запах яблок и чего-то безвозвратно уходящего — их юности.

— Каждый день, Сара. Клянусь тебе. Это всего на год. Родители хотят, чтобы я закончил эту стажировку в Нью-Йорке, «утвердился в бизнесе». Год — и я вернусь. И мы будем вместе. Навсегда.

Он говорил это с такой убеждённостью, что почти поверил сам. Почти. Где-то в глубине души копошился холодный червячок сомнения: отец смотрел на него вчера слишком долго и молча, а мать избегала глаз.

— Они никогда не примут меня, — прошептала Сара, пряча лицо у него на груди. — Я не из их мира. Дочь библиотекарши и учительницы рисования...

— Ты — мой мир, — перебил он её страстно, отстранившись, чтобы заглянуть в её глаза, полные слёз. Впервые за всё время он видел её такой хрупкой. Его Сара, которая могла спорить с профессорами и забираться на самые высокие деревья. — Мне не нужно их принятие. Мне нужна только ты. Мы переждём этот год. А потом... потом мы построим свою жизнь. Без их денег, без их правил.

Он поцеловал её. Это был не нежный, прощальный поцелуй. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-битва против целого мира, который пытался их разлучить. В нём была вся боль предстоящей разлуки и вся яростная надежда на будущее. Сара отвечала ему с той же страстью, цепляясь за него, как утопающий за соломинку.

— Жди меня, — выдохнул он, прижав лоб к её лбу. — Всего год. Доверься мне.

— Я буду ждать, — она кивнула, сжимая в кулачке медальон-половинку сердца, который он только что повесил ей на шею. Вторая половинка была у него. — Всегда.

Они не знали, что в этот самый момент, в двадцати километрах от них, в кабинете, пахнущем дорогим кожаным креслом и сигарным дымом, Висенте Ромеро ставил печать на конверт. В нём лежали не только билет в один конец и вид на жительство, но и детально прописанный план — как его сын, Люк Ромеро-и-Соль, забудет эту нищую девчонку из пригорода. Как он женится на дочери их партнёра. Как их династия станет ещё крепче.

Они не знали, что мать Люка, Элоиза, в это же время звонила в частное детективное агентство, чтобы те «разобрались» с Сарой Росси, не оставив следов.

Рассвет занялся по-настоящему, разорвав туман багровыми полосами. Он освещал не начало, а конец.

— Я люблю тебя, — сказал Люк, делая шаг назад. Его пальцы медленно разжали её пальцы.

— Я люблю тебя, — ответила Сара, не в силах отпустить его взгляд.

Он развернулся и зашагал прочь по мосту, в сторону ждущего такси, к самолёту, к чужой стране. Он не оглядывался, боясь, что если увидит её стоящей одинокой фигуркой в розовеющем свете зари, то сбежит с билетом, с деньгами, со всем этим проклятым будущим.

Он не оглянулся. Это была его первая и самая роковая ошибка.

А Сара стояла, пока его фигура не растворилась в утренней дымке. Она стояла, сжимая в руке медальон, ещё хранящий тепло его кожи. Она верила его клятвам. Она верила в их год.

Она не знала, что её ждёт не год ожидания, а пять лет молчания. Что следующее письмо, которое она получит, будет написано чужим почерком на фирменном бланке их семьи. И что в её чреве уже тикают часики новой, ещё не осознанной жизни — самой большой тайны и самого большого счастья, которое когда-либо носила её душа.

Они думали, что строят планы. А на самом деле прощались. Навсегда. Так, по крайней мере, думали они оба.

Глава 1: Неожиданный заказ

Звонок раздался в тот самый момент, когда Сара пыталась оживить увядающую гортензию. Её пальцы, привычные к нежным стеблям, на миг замерли. Утро понедельника в её цветочной лавке «Эдельвейс» обычно было тихим — время для творчества, составления эскизов и неспешной подготовки к неделе.

— «Эдельвейс», Сара Росси слушает, — она прижала трубку к уху плечом, не прерывая работы с цветком.

— Доброе утро. Говорит Маргарита Соль, личный ассистент председателя совета директоров холдинга «Ромеро». Нас интересует оформление свадебного торжества.

Имя ударило её с тихой, но оглушительной силой. Ножницы выскользнули из пальцев и со звоном упали на мраморную стойку. По стеклянной поверхности поползла тонкая трещинка — ровно такая же, какая вдруг прошла по её спокойствию последних пяти лет.

— Алло? Вы меня слышите?

— Да, простите, — голос Сары звучал странно отдалённо, будто его издавало не её тело. — Я... просто уронила инструмент. Вы сказали «Ромеро»? Винодельни и отели?

— Именно так, — в голосе женщины послышалась лёгкая надменность, смешанная с деловой эффективностью. — Речь идёт о свадьбе младшего сына владельца, сеньора Люка Ромеро. Мероприятие состоится через три недели в нашем семейном поместье «Ла-Кумбре». Бюджет... обсудим. Но могу заверить, он будет соответствовать статусу события. Нам требуется полный цикл: от букета невесты до цветочного декора в часовне и на банкете. Вы занимаетесь подобным?

Сара закрыла глаза. Перед веками проплыли обрывки: запах речного тумана, твёрдые ладони на её спине, шёпот «Всего год»... А теперь — свадьба. Его свадьба. И её компания приглашена украсить этот праздник.

Ирония судьбы была настолько чудовищной, что её почти что стошнило.

Но где-то глубоко внутри, под грудой боли и гнева, проснулся тот самый стальной стержень, что позволил ей выжить, родить одной и построить свой бизнес с нуля. Этот стержень, и профессиональная гордость.

— Да, конечно, — её голос приобрёл привычные, твёрдые профессиональные интонации. — «Эдельвейс» специализируется на эксклюзивных мероприятиях. У нас есть портфолио. Могу ли я узнать, почему выбор пал на нас? Рекомендация?

Ассистентка слегка замялась.

— Ваше портфолио видели. Оно... произвело впечатление на жениха. Он настаивал на рассмотрении вашей кандидатуры.

Слова повисли в воздухе тяжёлой, неразгаданной загадкой.Он настаивал. Зачем? Чтобы насмехаться? Чтобы продемонстрировать, как далеко он ушёл, а она осталась мелкой цветочницей? Или...

Нет. Не было никаких «или». Не после пяти лет абсолютной тишины. Не после того письма, написанного чужой рукой, где кратко сообщалось, что «сеньор Ромеро считает дальнейшие контакты нецелесообразными».

— Я поняла, — сказала Сара, и её пальцы сами собой потянулись к тонкому золотому медальону-половинке сердца, спрятанному под блузкой. Она носила его всегда. Не как память о нём. Как память о той, кем она была. И как напоминание о том, во что может превратиться любовь. — Мне потребуются детали: стиль, палитра, количество гостей, план поместья. Я могу приехать для осмотра территории завтра.

— Завтра в одиннадцать утра вас будет ждать машина, — без тени сомнений ответила Маргарита. — И, мисс Росси... Это событие первой величины. Провал исключён.

Связь прервалась.

Сара медленно опустила трубку. Лавка наполнилась гробовой тишиной, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов на стене. Даже цветы вокруг казались замершими в ожидании.

Она подошла к большому окну, за которым кипела жизнь её нынешнего мира — уютная площадь, играющие дети, её мир. Мир, который она выковала себе сама. Без него.

А теперь этот мир из прошлого, мир «Ромеро», протягивал к ней щупальца в виде шикарного заказа. Сара обхватила себя руками, внезапно почувствовав холод, хотя в лавке было тепло.

Она должна отказаться. Это единственное разумное решение.

Но тогда она покажет ему, что всё ещё боится. Что он всё ещё может ранить её. И он выиграет.

А если принять... Это будет профессиональным вызовом. Возможностью доказать самой себе, что она сильнее. Что прошлое мертво. И, возможно... увидеть его. Один раз. Чтобы окончательно убить в себе ту девушку с моста.

Её взгляд упал на фотографию на столе — она и пятилетний Матео, её сын, её свет, её все. Его карие глаза, такие серьёзные и глубокие, смотрели на неё снимка.

Она резко выпрямилась. Нет. Никаких встреч. Она заключит контракт через ассистентов, пришлёт команду, а сама будет руководить на расстоянии. Она даже не подъедет к поместью. Никто не должен знать о Матео. Никто. Особенно он.

Решение было принято. Рациональное, безопасное.

Но судьба, как она уже начинала подозревать, редко считается с человеческими планами. И машина, которая должна была за ней завтра приехать, вела не просто на смотр территории. Она вела к эпицентру землетрясения, которое было готово разрушить все её тщательно выстроенные баррикады.

Глава 2: Встреча в зеркале

Поместье «Ла-Кумбре» встречало её спесью старых камней и холодным блеском отполированного до зеркального состояния мрамора. Сара шагала по бесконечной главной галерее позади все той же Маргариты, стараясь не обращать внимания на собственное отражение в стенах-зеркалах. Её профессиональный взгляд фиксировал высоту потолков для будущих цветочных инсталляций, измерял ширину арок, оценивал естественное освещение. Она делала заметки в планшете, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу гулким эхом собственных каблуков.

Просто работа. Один из многих заказов, — твердила она себе как мантру. Но атмосфера места дышала историей, властью и деньгами — всем тем, что когда-то легло непроходимой пропастью между ней и Люком.

— Часовня — через этот коридор, — голос Маргариты звучал, как аудиогид в музее, лишённый каких-либо эмоций. — Там уже идут приготовления, но мы можем...

Она не закончила. Распахнулась высокая дверь из тёмного дуба, и из часовни высыпала весёлая, шумная группа. Молодые люди в безупречных летних костюмах, девушки в платьях от кутюр, их смех, звонкий и беззаботный, раскатился по галерее. Репетиция. Свадебная репетиция.

Сара инстинктивно сделала шаг назад, в полумрак ниши, желая стать невидимкой. Её взгляд механически скользнул по лицам, ища и одновременно боясь увидеть одно-единственное.

И тогда она заметила его.

Не напрямую. В зеркале.

Огромное, в полстены, венецианское зеркало в золочёной раме висело напротив. И в нём, как на сцене, отражалась часть залитого солнцем пространства перед часовней. Он стоял спиной к ней, разговаривая с высоким седеющим мужчиной, чей властный профиль она смутно помнила с той роковой встречи много лет назад — Висенте Ромеро. Отец.

Сердце Сары замерло, а потом рванулось в бешеной галоп, ударяя по рёбрам. Люк.

Он изменился. Плечи стали шире, осанка — увереннее, почти жесткой. Тот мальчишеский озорной изгиб губ, который она помнила, сменился сдержанной, холодноватой линией. Его тёмные волосы были безупречно уложены, дорогой костюм сидел на нём как влитой. Он жестикулировал, что-то доказывая отцу, и в этом движении было столько знакомой, выжженной в памяти страсти, что у Сары перехватило дыхание.

Это был не тот юноша, что клялся ей в вечной любви на рассвете. Это был наследник империи. Чужой.

И в этот момент, словно почувствовав на себе её пристальный, отражённый взгляд, он медленно повернул голову.

Их глаза встретились в зеркале.

Мир сузился до размеры золочёной рамы. Гул голосов, смех, шаги — всё смешалось в белый шум. Всё, кроме его взгляда. Он не выразил удивления. Не было в нём и радости. Лишь глубокая, всепоглощающая интенсивность, как будто он не просто смотрел, а сканировал её, читал пятилетнюю историю по линиям вокруг её глаз, по напряжённой линии губ.

Сара не могла пошевелиться. Она была поймана, как бабочка на булавке, в этом двойном отражении. Всё её твёрдое решение держать дистанцию, весь её гнев и вся броня, которую она выстраивала годами, начали трещать и осыпаться под тяжестью этого одного-единственного взгляда.

Он что-то сказал отцу, не отрывая глаз от зеркала, и сделал шаг в её сторону.

Это движение вывело её из ступора. Инстинкт самосохранения, отточенный за годы борьбы в одиночку, сработал быстрее мысли. Беги. Сейчас же.

— Мне кажется, сейчас не лучшее время для обмеров, — её собственный голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. — Я... вернусь в другой день. Составлю предварительную смету и вышлю вам.

Не дожидаясь ответа ошарашенной Маргариты, Сара резко развернулась и почти побежала обратно по бесконечной галерее. Её каблуки отчаянно стучали по мрамору, повторяя ритм безумного сердца. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Чувствовала, как пространство между ними сжимается.

Она почти достигла выхода, огромной дубовой двери, ведущей в парадный холл, когда сильная, тёплая рука обхватила её запястье.

Прикосновение было как удар током. Память хлынула лавиной: именно эти пальцы переплетались с её пальцами, смахнули слезу с её щеки, лежали на её животе, когда она только мечтала о ребёнке...

Она замерла. Не оборачиваясь.

— Сара, — его голос прозвучал прямо у неё за спиной. Низкий, бархатный, насквозь пронизанный эмоциями, которые он не мог — или не хотел — скрыть. В нём не было ни намёка на холодность, которую она увидела в зеркале. Только сокрушительная, оголённая правда. — Один момент. Пожалуйста.

Она медленно, будто против собственной воли, повернулась. Теперь они смотрели друг на друга не через зеркало, а напрямую. Вживую. Пять лет расстояния, лжи и боли висели между ними невидимой, но непреодолимой стеной.

— Сеньор Ромеро, — выдавила она, и её голос прозвучал ледяно и вежливо, как у самой Маргариты. — Поздравляю с предстоящим торжеством. Если вас беспокоит вопрос оформления, все детали можно обсудить с вашим ассистентом.

Он смотрел на неё так, будто не слышал слов. Его глаза, те самые карие бездны, бежали по её лицу, ища знакомые черты, цепляясь за изменения. В его взгляде была буря — недоумение, боль, и что-то ещё, чего она не хотела опознавать.

— Ты... здесь, — произнёс он глухо, словно констатируя невозможный факт. Его пальцы слегка разжались на её запястье, но не отпустили. — Я не знал, что это твоя компания. Вернее, знал, но... не думал, что ты приедешь сама.

— Это моя работа, — отрезала она, пытаясь высвободить руку. Он не отпускал. — Прошу вас, это неуместно.

Внезапно его внимание переключилось. Он посмотрел на её левую руку, ища обручальное кольцо. Не найдя его, он встретился с её глазами, и в его взгляде мелькнула тень чего-то похожего на надежду.

— Сара, ты должна выслушать меня. Насчёт того, что случилось... Письма...

— Нет. — Это слово вырвалось у неё с такой силой и такой окончательной болью, что он отшатнулся, наконец отпустив её руку. — Никаких объяснений. Никаких писем. Ничего. У вас есть ваша жизнь, сеньор Ромеро. И у меня — своя. Давайте оставим всё как есть. Для деловых вопросов у вас есть мои контакты.

Глава 3: Живое напоминание

Машина сама нашла дорогу домой. Сара вела её на автопилоте, пальцы судорожно сжимали руль, а в ушах всё ещё звучал его голос. «Ты должна выслушать меня...» Нет. Она ничего не должна. Её долг был только перед ним, маленьким человечком, который ждал её дома.

Она въехала в уютный дворик их таунхауса, где её ждал верный пёс Тоби, и на секунду прислонилась лбом к прохладному стеклу. Нужно было стряхнуть с себя всё — холодный мрамор галереи, тяжёлые взгляды, ощущение его пальцев на запястье. Вдох-выдох. Мама возвращается.

Ключ повернулся в замке, и привычный мир обнял её запахами — яблочным пирогом, который пекла няня Ана, воском для паркета и детством.

— Мама!

Её ноги обхватили маленькие, но крепкие руки. Серьёзные карие глаза, огромные в детском личике, смотрели на неё снизу вверх, изучая. Матео всегда чувствовал её настроение, как лакмусовая бумажка.

— Привет, моё солнце, — голос Сары наконец смягчился, обретая естественные, тёплые интонации. Она наклонилась, чтобы обнять сына, погрузив лицо в его мягкие тёмные волосы, пахнущие детским шампунем и печеньем. Это был её якорь. Её единственная и безусловная правда.

— Ты грустная, — констатировал Матео, не выпуская её юбку. Он делал так всегда, когда волновался или когда она возвращалась позже обычного.

— Нет, просто устала, — она поцеловала его в макушку. — Большой заказ, много ходила. Что ты сегодня поделал?

Пока он, захлёбываясь, рассказывал о замке из кубиков и прогулке с Тоби, Сара разувалась, и её взгляд упал на большое зеркало в прихожей. В нём отражалась она — чуть бледная, с тенью под глазами. И цепляющийся за её юбку Матео.

И в этот момент зеркало сыграло с ней злую шутку.

Оно отразило не просто мать и сына. Оно соединило их образы в одну картину, которую её мозг, всё ещё взвинченный встречей, обработал с новой, пугающей ясностью. Она увидела его — взрослого, жёсткого Люка из галереи. А потом — детское, нежное, но до жуткого точное его отражение рядом с собой. Те же тёмные, густые ресницы, обрамляющие бездонные карие глаза. Тот же точный разрез губ, та же линия бровей, придающая лицу сосредоточенное, серьёзное выражение.

Генетика протянула невидимую нить сквозь время и пространство, соединив отца и сына прямо перед её глазами.

Сара застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она всегда знала, что Матео похож на него. Но обычно это знание было приглушённым, бытовым. Сейчас же, после только что пережитого шока, сходство проявилось с такой силой, что её сердце сжалось от животного страха. Что, если он увидит? Одно дело — случайная встреча. Другое — живое, дышащее доказательство их прошлого.

— Мама? — Матео потянул её за юбку, встревоженный её внезапной бледностью и неподвижностью. — Ты точно не грустная? Ты заболела?

— Нет, солнышко, нет, — она опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, и крепко обняла его, прижимая к груди так сильно, как будто хотела защитить от всего мира. От одного конкретного человека в этом мире. — Просто... я так сильно по тебе соскучилась. Ты мой самый лучший мальчик.

Он обнял её за шею, доверчиво прильнув.

— И ты моя самая лучшая мама.

В этот момент в прихожую вышла Ана, добрая пожилая женщина, которая помогала Саре с самого рождения Матео. Её взгляд, мудрый и понимающий, скользнул по бледному лицу Сары, потом по ребёнку, так похожему на того, чья фотография никогда не стояла в рамке, но чьё присутствие витало в доме незримой тенью.

— Всё в порядке, Сара? — тихо спросила Ана.

— Всё, — Сара поднялась на ноги, всё ещё держа Матео за руку. «Всё» — было самой большой ложью, которую она произнесла за последние пять лет. — Просто тяжёлый день. Матео, иди, помой ручки, будем ужинать.

Когда мальчик побежал на кухню, Ана приблизилась.

— Он звонил? — спросила она прямо, без предисловий. Она была единственной, кто знала всю правду.

— Нет. Я видела его. На объекте. Это... его свадьба, — слова давились, как камни.

Ана ахнула, положив руку на сердце.

— Матерь Божья... И что же ты будешь делать?

— Ничего. Работу выполню на расстоянии. Больше я там не появлюсь, — Сара говорила твёрдо, пытаясь убедить в этом прежде всего себя. Её взгляд невольно потянулся к дверному проёму, где мелькнула тёмная головка Матео. — Он не должен знать. Никогда. Ты понимаешь? Это моё условие, Ана.

Няня кивнула, но в её глазах читалась тревога. Она видела, как растёт Матео, и знала, что рано или поздно у мальчика появятся вопросы, на которые у Сары не будет простых ответов.

Той ночью, укладывая Матео спать, Сара дольше обычного сидела на краю его кровати, гладя его по волосам. Он засыпал, крепко сжимая в руке свою любимую игрушку — маленького плюшевого льва. В свете ночника его черты казались ещё мягче, ещё беззащитнее.

— Мама, а папа тоже устаёт на работе? — сонно пробормотал он, уже на грани сна.

Вопрос, неожиданный и прямой, ударил её в самое сердце. Она научилась отвечать на них — общими фразами о том, что папы нет с ними, что он далеко. Но сегодня эти отрепетированные слова застряли в горле.

— Да, солнышко, — прошептала она, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Наверное, устаёт.

— Мне бы хотелось его увидеть, — просто сказал Матео и погрузился в сон.

Сара вышла из комнаты, прислонилась к закрытой двери и, наконец, позволила себе тихо заплакать. Она оберегала своего сына от правды, которая могла сломать их маленький мир. Но она не могла защитить его от его же собственной крови, от генетического кода, который с каждым днём всё ярче проявлялся в его лице.

Матео был не просто её сыном. Он был живым напоминанием. Самой большой тайной. И самой большой уязвимостью. И теперь, когда Люк снова вошёл в её жизнь, пусть даже на шаг, эта тайна начала пульсировать, как незаживающая рана, грозя разорваться в самый неподходящий момент.

Глава 4: Гнев и слёзы

Он нашёл её через два дня. Сара знала, что это произойдёт. Он не был тем, кто отступает после первого «нет». Наивная часть её души, та самая, что бережно хранила медальон, надеялась, что он просто исчезнет, как и пять лет назад. Но практичная, закалённая жизнью часть готовилась к осаде.

Он подкараулил её не у лавки и не дома — он был слишком умён для прямого вторжения в её крепость. Он ждал в маленьком сквере напротив, где она каждый вечер, после работы, гуляла с Матео и Тоби. Безопасное, публичное место. Рассчитанный ход.

Матео бежал впереди, смеясь, пытаясь догнать голубя, а Тоби радостно носился вокруг него. Сара шла следом, чувствуя, как вечернее солнце греет лицо, пытаясь убедить себя, что жизнь наладилась. И тогда она увидела его.

Он стоял у старого фонтана, в простых джинсах и тёмной футболке, и выглядел непривычно обычным. И от этого ещё более опасным. Его взгляд сразу же нашёл её, пронзительный и неотвратимый, как стрела.

— Мама, смотри, собака! — крикнул Матео, указывая на другую сторону сквера, и помчался туда с Тоби, оставаясь в поле зрения, но вне зоны слышимости взрослого разговора.

Сара замерла. Бежать было уже поздно. Да и стыдно — она не сделала ничего плохого. Она подняла голову и медленно пошла к нему, каждый шаг отдаваясь гулким стуком сердца в висках.

— Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал холодно и ровно. — Я сказала всё, что хотела.

— А я — нет, — отрезал Люк. Его лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, будто он не спал все эти дни. Он выглядел не как победитель, а как человек на краю. — Пять минут, Сара. Дай мне пять минут, чтобы объясниться. После этого, если захочешь, я исчезну. Навсегда.

Это «навсегда» прозвучало как приговор, и в её душе что-то дрогнуло. Но тут же поднялась волна гнева. На каком основании он ставит условия? Кто он такой, чтобы появляться и исчезать по своему желанию?

— Объясниться? — она фыркнула, и в её глазах вспыхнули зелёные молнии. — Что объяснять, Люк? Что ты исчез? Что не ответил ни на одно моё письмо, ни на один звонок? Что через три месяца мне пришло официальное письмо от твоего семейного юриста с просьбой «прекратить попытки контакта»? Объясни это!

Он вздрогнул, будто её слова были ударами хлыста.

— Какого письма? Какие звонки? — в его голосе прозвучало настоящее, неподдельное изумление. — Сара, я... Я писал тебе. Каждый день первые полгода. Потом, когда ни одно письмо не дошло... Я звонил. Мне говорили, что твой номер не существует.

— Ври! — выкрикнула она, и её голос сорвался на крик. Прохожие обернулись. Она понизила тон, но ярость от этого лишь сконцентрировалась, став ещё страшнее. — Не позорь себя. Ты струсил. Ты уехал в свой шикарный Нью-Йорк, огляделся, понял, какие там есть перспективы, какие девушки из твоего круга... и просто стёр меня из жизни. Как ненужную ошибку. Самый лёгкий путь.

— Ты думаешь, это было легко? — его голос зазвучал хрипло и низко. Он сделал шаг к ней, и она почувствовала исходящее от него напряжение, почти физическую боль. — Ты думаешь, я хоть один день перестал думать о тебе? Мне перекрыли кислород, Сара! Отец забрал паспорт, отрезал все карты, посадил на финансовый паёк под присмотром своих людей. Первые полгода я был практически под домашним арестом! Они вынудили меня...

— ЗАТКНИСЬ! — она вскинула руки, словно отталкивая не только его слова, но и саму возможность этой правды. Потому что если это правда... Если это правда, то её гнев, её боль, её целых пять лет жизни, прожитых с клеймом «брошенной», — всё это было построено на фундаменте чужой лжи. Это было невыносимо. — Не смей! Не смей сейчас рассказывать сказки о жестоких родителях! Ты был не мальчиком, Люк. Тебе было двадцать два. Ты мог выбрать. Мог сбежать, мог работать официантом, мог вернуться за мной хоть пешком через океан! Но ты выбрал удобное. Ты выбрал быть наследником «Ромеро»!

Слёзы, которые она сдерживала все эти годы, хлынули потоком. Они были горькими, солёными и полными беспомощной ярости.

— Я ждала тебя! — всхлипнула она, уже не в силах контролировать дрожь в голосе. — Я верила в твоё «всего год»! А потом... Потом я узнала, что беременна. И я одна осталась со всем этим. Со страхом, с болью, с унижением ходить по инстанциям, смотреть на жалость в глазах знакомых. Ты даже не представляешь...

Она не договорила. Сказать ему о Матео сейчас, в таком состоянии, было равносильно взрыву бомбы. Это была её последняя, самая священная тайна, и отдавать её в руки этого человека, который когда-то уже предал её доверие, она не могла.

Люк смотрел на её слёзы, и его собственное лицо исказилось мукой. Он протянул руку, чтобы коснуться её щеки, но она отпрянула, как от огня.

— Не смей меня трогать. Ты потерял на это право.

— Сара... я не знал... — он прошептал, и в его глазах читался такой ужас и такое раскаяние, что на миг ей стало страшно. — Ради всего святого, я бы никогда... Если бы я только знал...

— А что изменилось бы? — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, собирая остатки своего достоинства. — Ты бы примчался? Вопреки отцу? Или, может, прислал бы мне денег, чтобы «уладить проблему»? Как они, наверное, и предполагали.

Он побледнел ещё сильнее. И этот ответ — молчание, эта тень вины, промелькнувшая в его глазах, стала для неё окончательным приговором.

— Вот видишь, — её голос стал пустым и усталым. — Ничего бы не изменилось. Ты сделал свой выбор тогда. И я сделала свой — жить без тебя. У меня есть работа, который я горжусь. У меня есть... жизнь. Не ломай её снова. Пожалуйста.

Она обернулась, чтобы позвать Матео. Ей нужно было сейчас же уйти, завернуться в его маленькие объятия, вдохнуть запах его волос и забыть этот кошмар.

— Сара, подожди... — его рука снова потянулась к ней, но замерла в воздухе.

— Нет, Люк. Всё кончено. Объяснения опоздали на пять лет. Оставь меня в покое. Иди женись на своей невесте из подходящей семьи. Будь счастлив.

Глава 5: Правда, пришедшая по почте

Тот вечер после сквера был похож на жизнь в аквариуме с мутным стеклом. Сара двигалась механически: ужин, ванна для Матео, сказка. Она отвечала, улыбалась, но сама себя не слышала. В ушах стоял её собственный крик: «Ты струсил!» И его глаза. Его ужаснувшиеся глаза.

Когда Матео наконец уснул, она опустошённо спустилась в гостиную. Нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума. Решение пришло само: генеральная уборка. Агрессивная, беспощадная. Она начала с антресолей в своей спальне, куда годами сваливалось всё, на что не хватало духу выбросить.

Старые учебники, выцветшие открытки, коробки с безделушками. Она яростно сортировала, швыряя ненужное в чёрный мешок. Пыль щекотала ноздри, слёзы подступали снова — теперь уже от бессилия и этой душащей пыли.

И тогда, из-за давно забытой коробки с мамиными старыми шляпами, выпал пакет. Не конверт, а плотный, пожелтевший бумажный пакет с завязками, на котором женским, аккуратным почерком было выведено: «На память. Не торопиться.»

Почерк матери.

Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе. Она развязала тесёмки дрожащими пальцами. Внутри лежала стопка конвертов. Десятки конвертов. Все — с американскими марками. Все — с одним и тем же, до боли знакомым, стремительным почерком. Luca Romero.

Время остановилось.

Воздух вылетел из лёгких. Она села на пол, прислонившись к кровати, не в силах пошевелиться. Первый конверт был датирован через неделю после их прощания на мосту.

«Моя Сара,
Сегодня первый день без тебя, и он похож на ночь. Нью-Йорк орет, но вокруг меня тишина. Я пишу это в гостиничном номере, который больше похож на тюремную камеру. Отец приставил ко мне "сопровождающего". Каждое мое движение контролируется. Но они не могут контролировать мои мысли. Они все о тебе...»

Она читала, и мир медленно, с леденящим скрежетом, начал переворачиваться с ног на голову.

Письмо за письмом. Он писал каждый день. Сначала полные тоски, любви и надежды. Потом — всё более тревожные, потому что она не отвечала.

«Сара, я отправил уже двадцать писем. Почта работает? Твой телефон не отвечает. Я в панике. Если ты читаешь это — дай знать хоть слово. Любой ценой...»

Потемневшие от времени листки, исписанные на коленке в кафе, на оборотах каких-то документов, на фирменных бланках отелей. История его отчаянной, одинокой борьбы.

«Они узнали, что я пытаюсь найти способ вернуться. Отец сегодня устроил "разговор". Он сказал, что если я брошу стажировку, он отречется от меня. А мать... мать сказала, что ты уже нашла кого-то другого. Я не верю. Я не могу в это поверить. Но почему ты молчишь?..»

«Я пытался сбежать. Купил билет. Они сняли меня с рейса прямо у выхода на посадку. Теперь у меня нет даже паспорта. Я как пленник. Сара, если это когда-нибудь дойдет до тебя — я не предавал тебя. Я боролся. Борись и ты...»

И самое страшное, одно из последних в пачке, написанное дрожащей, почти неразборчивой рукой:

«Сегодня ко мне пришла мать. Сказала, что у них есть информация. Что ты... что ты не хочешь меня больше видеть. Что ты просила передать, чтобы я оставил тебя в покое. Она показала бумагу... с какой-то печатью. Я не верю. Я НЕ ВЕРЮ. Но боль от твоего молчания убивает. Если это правда... то прости меня. Прости за всё. И прощай.
Твой, навсегда твой, даже если ты этого не хочешь,
Люк.»

Тишина в комнате стала оглушительной. Сара сидела на полу, окружённая разбросанными письмами, будто осколками своей прежней жизни. Гнев, который был её щитом и мечом все эти годы, вдруг дал трещину и начал осыпаться, обнажая сырую, незаживающую рану — боль не от предательства, а от украденной правды.

Перед её глазами встала мать. Её тихая, всегда немного грустная мама, которая так переживала за свою единственную дочь, оставшуюся одна с ребёнком. Которая смотрела на эти письма, приходившие из другого, враждебного мира, и видела в них не любовь, а угрозу. Угрозу новых разочарований, новых ран. И решила «защитить». Спрятать правду. Дать дочери шанс начать всё с чистого листа, пусть даже оклеветав невинного.

«На память. Не торопиться.»

Мама знала, что поступает неправильно. Но она отложила эту правду «на потом». А потом случился инсульт, и унести свою тайну она так и не успела.

Сара сжала в руках последнее письмо, и с неё упала тяжёлая, солёная капля. Она плакала не только за себя. Она плакала за того юношу по ту сторону океана, который бился, как рыба в сетях, и терял надежду. Она плакала за их украденные пять лет. За все «что если».

Она представила его вчера в сквере. Его попытку объясниться, её яростный отпор, её обвинения в трусости. Ей стало физически плохо. Она согнулась, обхватив живот, заглушая рыдание в ладонях.

Он не струсил. Его взяли в заложники. Его изолировали, обманули, сломали. И когда он наконец вырвался, обрёл независимость и вернулся... он нашёл её, полную ненависти к нему. И планирующую его свадьбу.

Ирония была чудовищной и невыносимой.

Сара осторожно, как самое дорогое сокровище, собрала письма обратно в пакет. Они были жаркими в её руках. Они меняли всё. И в то же время — ничего. Потому что между строк этих писем не было самого главного. Не было слов о сыне. Её Матео по-прежнему был только её тайной. И теперь эта тайна стала в тысячу раз тяжелее.

Она подошла к окну, за которым спал её город. Где-то там, в своём мире стекла и стали, был он. Один. С верой в то, что его предали дважды: сначала родители, а потом — она.

Трещина в стене её гнева была уже не просто трещиной. Это был пролом. Сквозь него дул ледяной ветер сожаления и новой, незнакомой боли — боли за него. И тихий, неуверенный вопрос: «А что теперь?»

Ответа не было. Только тиканье часов в тишине и тяжёлый пакет в руках, который весил как целая жизнь.