Мой жестокий Кицунэ

Глава 1

Снег в этом году выпал рано, он ложился на изогнутые крыши нашего поместья тяжелым саваном, скрывая под собой гниющее дерево некогда величественных павильонов.

Я сидела в своей комнате, подогнув под себя колени в безупречной позе сэйдза, и смотрела, как сквозь щель в бумажных перегородках сёдзи проникает ледяной ветер. Он трепал пламя одинокой свечи, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. В медной жаровне хибати давно остыли угли, но я не смела позвать служанку, чтобы их раздули, слуг в поместье клана Игараси почти не осталось.

Наш род, некогда славившийся богатством и благословением самих богов, угасал. Сначала усохли рисовые поля, затем купеческие корабли с нашим шелком один за другим пошли ко дну во время невиданных штормов, а после пришла болезнь — черная, иссушающая хворь, от которой кожа покрывалась пятнами, похожими на ожоги от ледяного прикосновения. Болезнь забирала старейшин одного за другим.

Тяжелые шаги по деревянной галерее, окружающей внутренний двор, заставили меня выпрямить спину еще сильнее, сёдзи с тихим шорохом разъехались в стороны, на пороге стоял отец.

Его лицо было покрыто глубокими морщинами, в руках отец держал старинную шкатулку из черного лакированного дерева, украшенную потускневшим золотым гербом нашего клана — цветком паучьей лилии.

— Ото-сама, — я низко поклонилась, коснувшись лбом холодных татами.

— Поднимись, Хотару, — произнес отец.

Я повиновалась, опустив глаза, смотреть прямо в лицо главе клана было непозволительно. Мужчина прошел в комнату и опустился на циновку напротив меня, и положил между нами шкатулку, от которой исходил странный запах — смесь старой крови, озона и зимнего леса. Мое сердце, не привыкшее к страху, вдруг сжалось в тревожном предчувствии.

— Завтра ты покидаешь этот дом, — произнес отец, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Твои вещи уже собирают.

— Я выхожу замуж? — мой голос прозвучал тише чем обычно. Я знала, что этот день настанет. Дочь благородного клана — это лишь монета, которой расплачиваются для укрепления союзов. Но кто возьмет в жены девушку из разоренного, проклятого рода?

Папа медленно открыл шкатулку. На красном выцветшем шелке лежал древний свиток пергамента. Он не был написан тушью, иероглифы на нем казались выжженными багровым пламенем, и, клянусь богами, они едва заметно пульсировали в полумраке комнаты.

— Наш род не просто так постиг упадок, Хотару. Это не гнев небес, а плата по долгам, — отец стиснул кулаки, пряча их в широких рукавах темного кимоно. — Четыреста лет назад основатель нашего клана, Игараси-но-Хироси, великий жрец, совершил подвиг. Так гласят летописи, но правда совсем другая, наш предок совершил кражу.

Я затаила дыхание, боясь даже пошевелиться.

— Он украл то, что принадлежало могущественному Владыке гор, существу из иного мира, Великому Ёкаю.

Ёкаи… Демоны, духи, чудовища из старых сказок, которыми пугают непослушных детей. Существа, которые скрывается в тенях, питается человеческой плотью и душами. Я всегда думала, что это лишь легенды.

— Хироси украл Жемчужину Души Лорда Кицунэ, чтобы принести нашему клану процветание и отвести мор, — продолжал отец, и в его голосе слышалось отчаяние. — Сила демона питала наши земли веками, но ничто не длится вечно. Договор, скрепленный кровью, истек и защитные барьеры рухнули. Демон проснулся, и он требует возврата долга.

Отец подвинул свиток ко мне.

— Иначе к следующему новолунию от клана Игараси не останется даже пепла. Ни мужчин, ни женщин, ни детей. Зимний Лорд выжжет нас своим призрачным пламенем. Он требует виру. Кровь за кровь, жизнь за жизнь.

Я опустила взгляд на свиток. Багровые иероглифы сплетались в безжалостный приговор. На нем было мое имя, хотя этот контракт был заключен за столетия до моего рождения.

— Он потребовал самую чистую кровь рода Игараси. Девушку, невесту. — Отец наконец отвел глаза, не в силах вынести моего взгляда. — Ты отправишься за Врата, на гору Курама в качестве жертвы или, возможно, в качестве жены этого могущественного существа, а быть может ты станешь его пищей. Это не имеет значения. Твоя жизнь — цена спасения нашей семьи.

После этих слов в комнате наступила тишина, слышно было только, как снег бьется о бумажные окна.

Я не закричала, не залилась слезами, умоляя пощадить меня. С самого раннего детства меня учили прятать свои чувства глубоко внутри, за фарфоровой маской благочестия. Долг перед кланом — это стержень, на котором держится жизнь аристократки, если этот стержень сломать, от меня ничего не останется.

— Я поняла вас, ото-сама, — мой голос был спокойным, но внутри меня разлетелась на тысячи осколков вся моя прежняя жизнь. Мои надежды, мечты о спокойном браке и детях, о саде с цветущими сливами. Все это превратилось в прах. — Я исполню свой долг.

Отец тяжело выдохнул, и на мгновение мне показалось, что мужчина постарел еще на десяток лет. Он молча поднялся и, не добавив больше ни слова, покинул мою комнату.

Остаток ночи и весь следующий день слились для меня в единый ритуал прощания с миром живых.

Меня готовили не к свадьбе, а к погребению.

Старая няня, единственная из слуг, кто остался со мной, обмывала мое тело в деревянной бадье с горячей водой, настоянной на лепестках белой хризантемы — цветка мертвых. Ее пальцы дрожали, когда она втирала в мою кожу благовонные масла из камелии и сандала. Няня беззвучно плакала, слезы катились по ее морщинистым щекам и падали в воду.

— Моя госпожа... моя бедная, маленькая светлячок... — шептала няня, расчесывая мои длинные, влажные волосы деревянным гребнем.

— Не плачь, Тиё, — попросила я, глядя на свое отражение в мутном бронзовом зеркале. Оттуда на меня смотрела бледная незнакомка с огромными, темными глазами, в которых застыла покорность судьбе. — Слезы осквернят ритуал.

Меня облачили в сиромуку — белоснежное свадебное кимоно. Слой за слоем тяжелый, холодный шелк ложился на мои плечи. Нижнее кимоно, затем верхнее, расшитое серебряными нитями, изображающими журавлей, но для меня этот белый цвет не был символом чистоты невесты. В нашем мире белый — это цвет траура, цвет тех, кто уходит за грань. Широкий оби туго стянул ребра, мешая дышать, он напоминал мне о том, что свобода мне больше не принадлежит.