Мой Крест. Искушение

Слово от автора

Мои хорошие, я рада видеть вас в моей новой книге.

Это вторая часть романа

ПОСЛЕДНЕЕ ИСКУШЕНИЕ КРЕСТА.

https://litnet.com/shrt/096Q

Аннотация.

Я была его игрушкой, его тюремной женой. Ася Завьялова — искупление чужих грехов. Он брал меня с жестокостью зверя и страстью одержимого. Мы были тьмой. Но в этой тьме родилось нечто, что я пыталась забыть всю жизнь.

Мне удалось сбежать, и я исчезла. Стала одной из тех, кто УШЁЛ И НЕ ВЕРНУЛСЯ. Десять лет я создавала себя заново, пока не стала той, кого невозможно сломать. Но он вернулся. Мой Крест. И теперь он держит меня не цепями, а контрактом — я его юрист, он мой босс. И он знает обо мне абсолютно всё.

Я думала, худшее позади. Но прошлое ворвалось в мою жизнь, и теперь моя дочь в смертельной опасности, и единственный, кто может её спасти, — это мужчина, которого я поклялась ненавидеть вечно.

Прощение — не про меня. Но что, если искупление требует не слов, а жизни? Его жизни. И моего выбора.

Кусь

- Сегодня ты поедешь ко мне. - Тихо, жестко прикусывая ухо. - Я хочу трахать тебя всю ночь. Меня заебала вся эта хрень. Ты моя жена, и я хочу, чтобы ты была там, где твоё место. Хочу брать тебя каждый вечер, всю ночь и каждое утро. Ты меня поняла?

И всё... Весь флёр романтизма как в унитаз смыло. Я застыла. Проклиная всё, что я чувствовала, проклиная его власть надо мной. Чувствуя снова эту волну ярости, которая всегда приходила на смену этому угару.
- Иди ты к чёрту. Ты мне никто! Никто! Всего лишь... - И нет слов, потому что я сама не знала, кто он в моей жизни? Человек, который разрушил её снова? Лишил меня даже призрачной надежды выйти замуж за порядочного человека, который, наверно, меня любил.

Голос дрожал, руки тряслись, когда я пыталась хоть как-то привести себя в порядок. Сегодня совет директоров, а я выгляжу как проститутка! И всё из-за него!
- Ася... - Его пальцы на моей шее, сдавливающие её, разворачивающие меня. - Не беси меня, девочка. Ты знаешь, к чему это может привести, и знаешь это очень хорошо...

- На хер! Если ты ещё раз... Только раз подойдёшь ко мне, если только посмеешь думать... - Я задыхалась от злости. Ладони сжались в кулаки, я смотрела в его чёрные пропасти и тонула в них, погружалась на дно с такой скоростью, что делалось страшно. И что? Он только усмехнулся, заправил рубашку в брюки, щелкнул пряжкой на ремне и посмотрел на меня.
- Детка, ты, кажется, что-то не так поняла. - Черная бровь дёрнулась вверх, как и уголок губ. - Я не буду думать, и это будет не раз... Да даже не десять. Это будет постоянно, пока ты не поймёшь, что ты моя. Всегда была моей, пока ты не перестанешь сопротивляться.

- Никогда! - Моя ладонь на его щеке. Резко, наотмашь, до звенящей боли вверх до плеча. И его взгляд. Холодный, оценивающий, дикий...
- Любишь пожёстче? Я помню.

И снова кипяток, и каждый день на измор, до моего плача, до дрожи и ледяных пальцев. До его тихого шёпота ночью, когда я открывала глаза, а он уже стоял в моей спальне. А я... А я лишь откидывала одеяло, уже готовая, уже ждущая. Каждую ночь... Я убегала, я ненавидела, я сходила с ума. А ночами... Ночами я становилась распутной девкой и сгорала до белого пепла, кусая его руки, плечи, кусая свои губы, чтобы не закричать, чтобы не разбудить дочь, спящую за стеной. А утром он уходил. Ледяной душ, крепкий, тягучий, как смола кофе, сигарета, белая рубашка, галстук, запонки. Он, стоящий в детской, глядя на неё сверху вниз. Его улыбка, едва касающаяся губ, и я, стоящая у окна, зажимающая рот, лишь бы не разреветься, не схватить телефон и не позвать обратно.

И вот сейчас я была здесь. Подставив и себя, и его, и Лику.

Ключ провернулся в замке с мерзким громким скрипом, заставляя меня скривиться. Боль прошила голову. Шишка на затылке запульсировала. Дверь со скрежетом распахнулась и шарахнулась о стену. С которой тут же осыпалась потрескавшаяся, разбухшая от влаги известка.

- Ну, здравствуй, моя дорогая. Скучала?

Тёмный силуэт в проёме двери и голос... Странный, вроде знакомый женский голос.

- А я тебя предупреждала, сука, не стой у меня на пути! Но ты не послушалась. Так что... - Женщина пожала плечами. - Теперь вини себя сама. Только ты виновата в том, что случится с тобой и с твоей маленькой дрянью!

Она замолчала. И я услышала щелчок. Резкий, громкий. Всё внутри сжалось, когда в тусклом свете блеснул металл оружия.

- Прощай, потаскуха.

Грохот выстрела и боль...

И темнота.

Эта история снова на разрыв шаблонов, снова неоднозначная, слишком болючая и откровенная. В ней нет, как и во всех моих историях, идеальных людей. Здесь всё как в зазеркалье. За каждым героем есть реальный человек! И его боль, метания, ошибки, путь к себе реальны. Я люблю препарировать души, люблю рассматривать их под микроскопом. Поэтому иногда диалоги моих героев могут вас покоробить, всколыхнуть то, что мы прячем не то что от других, от себя! То, что нас отравляет, заставляя жить в рамках, навязанных нам нашими, парадокс, близкими, а уж потом и обществом. О том, как тяжело иногда быть самим собой, вразрез чужим представлениям о нас. Но... Но... Но... (Мы не лошади, и не нужно нас понукать и заставлять идти по кем-то выбранному пути.) Кстати, это то, что я говорю своим детям, а они у меня ещё те поганцы!)) Но всё это лирика. Я приглашаю вас в свою историю.

Пролог

- Нет, нет, нет... - шипела я сквозь зубы, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и паника накроет меня, мешая думать, мешая искать выход из этой задницы, в которую я влезла благодаря своей дурости.

Мне так и хотелось придушить саму себя. Ну что, Мата Хари? Наигралась? Кому ты что доказала? Что? Отомстила?

Я готова была рассмеяться. Отомстила... Да за что? За то, что было десять лет назад? За то, что он подарил мне дочь? За то, что я любила его десять лет?

Любила...

Я застыла. Резко выпрямилась, и веревки впились в мои запястья, сдирая кожу в кровь.

Нет! Я не могла его любить! Это аморально — любить того, кто тебя насиловал?

- А когда это он тебя насиловал? Когда вытянул из толпы озверелых зеков, когда ты выскочила из барака полуголая? Ему что, надо было тебя там оставить, чтобы они разорвали тебя на куски? - шипела Дурь.

И когда только такая правильная-то стала? Не далее как пару дней назад именно благодаря ей я слила всю информацию о закрытых торгах конкурентам, в результате чего «Кронверк» потерял почти два миллиарда евро, и что? Крестовский узнал об этом ещё до того, как я спустилась в гараж. Ох...

От щёк можно было прикуривать, как только я вспомнила, что он сделал в этом самом гараже. До сих пор синяки не сошли, и не только синяки. Я до сих пор в туалете морщилась и ругалась. Культурно матом.

Он ждал меня около машины. Причём своей машины. Чёрного огромного внедорожника, хотя, когда я парковалась утром, его там не было! Я каждый раз очень внимательно смотрела, где он паркуется, чтобы даже не пересекаться с ним. Хотя... Да твою мать! Сколько можно хернёй-то заниматься. Кого я смешила? Не пересекаться? Пффф. Держите меня семеро. Мы с ним пересекались каждый день раза по три точно. Причём везде. И в сортире, и в его кабинете, и в его машине, и в... Мама дорогая! Даже в лифте! А он... Он был прозрачный! И что? Это остановило его от пересечения? Да ни хера! Так пересеклись, что у меня ноги весь день дрожали! Я вылетела из лифта расхристанная в ноль! Благо, что приехала за час до начала рабочего дня, и никто не видел пожёванной, мятой блузки без половины пуговиц, вырванной с корнем молнии на юбке, перекрученных чулок и этого безумия на голове.

А тогда... Тогда я вышла из лифта и огляделась. Как вор-карманник, который боится, что его вот прямо тут и сейчас с поличным и схватят. Хотя, да ни один вор не сделал того, что вытворила я.

Сердце колошматилось где-то везде. И в горле, и в пятках, да мне казалось, что это не оно во мне, а я в нём, и вся парковка слышит, как оно колотится.

- Я всё сделала правильно, а завтра, завтра я напишу заявление об увольнении по собственному желанию. Потому что то, что я сделала, — это статья. Причём такая себе не маленькая? Почему каждый раз, когда он появляется в моей жизни, я превращаюсь в преступницу? - бурчала я под нос, пересекая парковку, выруливая за угол и...

Пиздец! Всё внутри оборвалось. Вот так БАЦ! И нету. Я стояла, схватившись рукой за грудь, и пыталась вдохнуть хоть чуть-чуть воздуха, чтобы просто не задохнуться.

Он стоял рядом с моей машиной. Не-ет, он стоял, облокотившись на бочину своего огромного внедорожника, а вот тот уже стоял поперёк моей «аудюшки». А этот дьявол... О-о-о! Умереть не встать, причём даже не в переносном смысле! Крестовский стоял, курил и ждал. Я сделала шаг назад, ещё надеясь остаться незамеченной, медленно разворачиваясь, пятясь за угол в спасительный сумрак паркинга.

- Не стоит этого делать.

Мама дорогая, тихий голос, который шарахнул в спину так, что я вспотела вся! Дыхание окончательно встало колом в лёгких, а пульс улетел, наверно, в стратосферу, потому что он колошматил в ушах так, что кроме него я, наверно, ничего не слышала.

- Ты сейчас повернёшься и подойдёшь ко мне. - Ан нет, слышала. - Не заставляй меня вызывать охрану, не развязывай мне руки и не буди зверя. Я ещё не закончил разбираться с тобой касательно своей дочери и всего твоего цирка, так что...

А вот тут меня накрыло! Причём так, что разум тупо вышел из чата, ибо объяснить потом себе, что случилось потом, я так и не смогла.

Я развернулась волчком, не веря в то, что он вообще мне это говорил, не желая даже слышать то, что он говорил о Лике. Она моя! Пусть женится на своей малолетке, и пусть она рожает ему детей хоть каждый год, мне всё равно! Лишь бы и он, и она оставили меня в покое!

Внутри всё осколками, и каждый резал, полосовал с извращённой методичностью душу. Потому что я не хотела этого, не хотела! Я не хотела, чтобы он был счастлив! Я хотела, чтобы он мучился, мучился так, как мучилась я все эти десять лет!

Каблуки дробно стучали по бетону. Я шла к нему и ненавидела. Ненавидела потому, что любила. А любила так же сильно, как и ненавидела.

Всего шаг. Шаг до него, и я остановилась.

- Убери машину. - прошипела я, доставая сигналку, щёлкая по ней пальцем.

- Нет...

Ударом хлыста до дрожи, до мурашек по телу и вот этого мерзкого чувства вдоль позвоночника.

- Убери. Машину!

- Ты счастлива, Ась? - достав из кармана пачку сигарет, он вытянул одну зубами, щёлкнул зажигалкой и прикурил. Сизый дым, взгляд его прищуренных глаз сквозь него. Лёгкий наклон головы. - Гордишься собой, наверно... Но, видишь ли, в чём дело... - он затянулся.

Простое движение, а меня коротнуло. Коротнуло так, что ноги подкосились.

Ну что, мои хорошие, погнали? Предупреждаю! Розовых носорогов не будет! Пишу вдумчиво. Не хватает терпения, можно подождать, когда закончу. Думаю, к лету закруглимся. Но... Как пойдёт. Роман полновесный. Люблю вас!

Глава 1 Аська

2025 год Москва.

- Иди ко мне, девочка…

Он сидел на старом стуле в одних чёрных брюках, чуть расставив ноги. В длинных сильных пальцах тлела сигарета. Широкие плечи. Грудь. Рельефные мышцы, обтянутые бронзовой кожей, сплошь забитой тату. И я знала, что под этой синей вязью шрамы. Их было так много, что казалось, они сшивают это тело прочными нитками.

- Аська…

Низкий голос кипятком, до самого основания. До тяжёлого горячего узла в низу живота.

- Аська…

И нет сил сопротивляться. Нет сил бороться с собой.

Серые стены, серый потолок. Окошко, забранное решёткой, и снег. Он всё падал и падал, а я сгорала в том огне, который зажёг во мне он.

Я медленно соскользнула с кровати. Встала на колени. Пальцы коснулись холодного пола. Он не сводил с меня своих горящих, почти чёрных глаз. Сигарета медленно поднялась к его губам, вспыхнула ярче с тихим шипением и снова опустилась.

- Давай, девочка… - его голос обволакивал, проникал под кожу, разгоняя кровь быстрее, превращая её в жидкое пламя, выжигающее меня до самого основания. - Или к папочке…

И я пошла. Шаг за шагом, как кошка на четвереньках. Всё ближе и ближе. Пока не остановилась у его разведённых ног, пока не положила ладони на каменные мужские бёдра.

Мужская рука тут же опустилась мне на голову, сильные пальцы путались в моих волосах, зарывались в них, стягивая на затылке до боли. Резкий рывок вниз — и моя голова запрокинулась, открывая горло. Глаза в глаза. В его зрачках горел тот самый адский огонь, который я помнила каждой клеткой тела.

Сигарета взлетала вниз и гасла в пепельнице, затушенная одним движением.

- Моя девочка… - прошептал он, и его большой палец провёл по моей нижней губе, чуть надавил, приоткрывая рот. - Что ты хочешь?

Внутри всё горело. Всё ныло и пульсировало так сладко, так грязно, так пошло. Стыд и желание сплелись в тугой, неразрывный узел.

- Тебя… - выдохнула я одними губами.

Одно слово. И его улыбка — медленная, хищная, собственническая. Он наклонился ниже, почти касаясь губами моего лица. Его запах заполнил лёгкие: резкий, горький, как полынь, как дым от костра, замешанный на табаке и чём-то тёмном, неуловимом.

- Ты знаешь, что надо делать.

О да… Я знала. Знала слишком хорошо, чтобы забыть, даже через десять лет. Мои дрожащие пальцы коснулись пуговиц на его брюках. Расстегнули их одну за другой — слишком медленно, слишком мучительно. Ткань разошлась, открывая взгляду то, чего я одновременно боялась и жаждала. Моя рука скользнула внутрь, пальцы обхватили его — твёрдого, пульсирующего, живого. Он был таким же горячим, как тогда, как в те безумные ночи. Таким же невыносимо желанным.

Я подцепила резинку трусов, стягивая их вниз. Он приподнял бёдра, помогая мне. И вот он — передо мной. Огромный, напряжённый, с выступившей капелькой влаги на бархатистой головке.

Я наклонилась. Коснулась губами. Сначала осторожно, пробуя на вкус — солоновато, терпко, его. Потом смелее, обводя языком, чувствуя, как он вздрагивает под моими прикосновениями. Его рука в моих волосах сжалась сильнее, направляя, толкая вниз.

Я взяла его в рот. Медленно, глубоко, насколько позволяло дыхание. Слышала, как над головой участилось его дыхание, как он выдохнул сквозь зубы что-то нечленораздельное, звериное. Это подстёгивало, разжигало изнутри, било в живот горячей волной. Я двигалась ритмично, впуская его всё глубже, чувствуя, как он упирается в стенку глотки. Слёзы выступили на глазах, но я не останавливалась. Мне нужно было это. Нужно было чувствовать его власть, его желание, эту чудовищную, извращённую связь.

Его пальцы сжали мои волосы почти до боли, он замер на секунду, а потом с тихим, сдавленным рыком кончил мне в рот. Горько, горячо, обильно. Я проглотила, не задумываясь, как делала это тогда, постыдно наслаждаясь этим актом полного подчинения.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша. В его взгляде не было насыщения, только голод. Такой же бесконечный, как и десять лет назад.

- Аська… - прошептал он, и в этом шёпоте было всё: и власть, и ненависть, и какая-то чудовищная, необъяснимая нежность.

Я хотела ответить, но…

Резкий, настойчивый звук вырвал меня из сна. Я открыла глаза.

Темнота. Моя спальня. Телефон на тумбочке надрывался будильником. Сердце колотилось где-то в горле, тело было мокрым от пота, а между ног пульсировало знакомое, запретное тепло.

Я села на кровати, обхватив голову руками. Десять лет. Прошло десять лет, а он всё ещё был здесь. В моих снах. В моём теле. В каждой чёртовой клетке.

- Диана, - прошептала я своему новому имени, вдавливая пальцы в виски. - Ты — Диана. Этого не было. Этого не было…

Но врать себе я так и не научилась.

- Твою мать. - прошептала я, понимая, что опять весь день буду разбитой. - Ещё пять минут и подъём… Всего пять.

Но глянув на телефон, тихонько заныла. Времени в обрез! Сегодня заседание по делу «Лидер групп» с их незаконной передачей активов третьему лицу, потом заседание по делу «Клинский против Олешко». Один из учредителей после своей смерти, как выяснилось, ещё при жизни, в обход своего делового партнёра, передал акции своей любовнице, а та решила продать их по дешёвке конкуренту, с которым состояла в половой связи. А ещё… А ещё нужно подать резюме. Я, конечно, собиралась открыть свою личную юридическую фирму, но вот только не сейчас. Сейчас нужно разобраться с Виктором. Он уже третий раз делает мне предложение руки и сердца, а я… А я не могу. Нужно сегодня встретиться с ним и поставить точку. Тем более, что и ставить особо было нечего. Наш с ним романтик дальше поцелуя в щёку так никуда и не привёл. Так что… Хватит мужику мозги канифолить.

Тем более я знала с самого начала, что ничего путного из этой затеи не получится. Почему? Потому что гладиолус!

Выдохнув, я вылезла из кровати и поплелась в ванну. Может там получится сбросить с себя напряжение по-быстрому.

Глава 2

Моя рука скользнула вниз сама собой. Пальцы раздвинули влажные складки, нащупали твёрдую, набухшую горошину. Я закусила губу, прислонившись лбом к прохладному кафелю. Всего несколько круговых движений — медленных, тягучих — и внутри всё начало сжиматься в сладком, мучительном спазме.

Я кончила быстро, глухо, почти беззвучно, вцепившись свободной рукой в металлический поручень. Тело выгнулось, дыхание оборвалось. А перед закрытыми глазами — он. Его глаза, чёрные, бездонные, горящие тем самым безумством. Его губы, скривившиеся в хищной, собственнической усмешке. Его руки, тянущиеся ко мне. Трогающие, ласкающие.

Я сползла по стенке на пол душевой кабины, поджав колени к груди, и тихо, беззвучно заплакала. Слёзы смешивались с водой, стекающей по лицу.

- Десять лет. - всхлипывая прошептала я, - Десять проклятых лет, а ты всё ещё здесь, в моей голове, в моём теле, в моих чёртовых снах. Исчезни!

Сколько я так просидела — не знаю. Вода начала остывать. Я заставила себя встать, выключить душ, выйти. Завернулась в огромное махровое полотенце и подошла к зеркалу.

Из запотевшего стекла на меня смотрела незнакомая женщина. Огромные, чумные, безумные глаза в красных прожилках. Высокая, тяжёлая грудь с крупными, торчащими сосками, которые, казалось, всё ещё помнили его зубы. Длинные светлые волосы мокрыми прядями прилипли к плечам и спине. Красивая. Сильная. Независимая. Разбитая. Собранная снова из кровоточащих обломков прошлой жизни.

Я сжала зубы до скрежета. Вцепилась пальцами в край раковины, подавшись вперёд, почти касаясь носом своего отражения.

— Забудь его и живи дальше! — прошипела я. — Выйди ты уже за ворота этой тюрьмы!

В ответ — только тишина и мои собственные, безумные глаза.

Я рванула дверцу тумбочки, достала фен, воткнула вилку в розетку. Горячий воздух с рёвом ударил в лицо, заглушая мысли. Опустив голову, запустила пальцы в мокрые волосы, начиная их перебирать, просушивая каждую прядь.

— Забудь! — крикнула я сквозь шум фена. — Забудь, слышишь? Его нет! И никогда не было!

Но как же легко это было сказать! Никогда не было? А шрамы на душе? А эти сны? А это тело, которое до сих пор откликается на одно только воспоминание о нём? А её глаза? Каждый день, в душу. Её упрямая линия подбородка? Взгляд исподлобья, когда что-то не нравится, когда что-то не по её?

Я выключила фен. В наступившей тишине было слышно только моё прерывистое дыхание. Посмотрела на своё отражение — теперь уже чёткое, без пара. Та же красивая женщина. Те же безумные глаза.

— Сегодня ты с ним встретишься, — сказала я себе спокойно, жёстко, как приказ. — С Виктором. И поставишь точку? Не-е-ет, моя дорогая! Ты выйдешь за него замуж, родишь ещё детей и будешь жить нормальной жизнью. А он… он останется там. В том сне. В той тюрьме. В прошлом.

Я наклонилась к зеркалу почти вплотную, глядя в свои собственные зрачки.

— Слышишь, Анастасия Игоревна? В прошлом. Ты — всего лишь прошлое! Так вот там и оставайся!

Отражение молчало. Но в глубине его глаз, казалось, мелькнула знакомая, тёмная усмешка.

Я выпрямилась и начала собираться. Сегодня будет тяжёлый день. Заседания, встречи, разговоры. И разговор с Виктором. И, может быть, если очень повезёт, к вечеру я буду слишком уставшей, чтобы снова видеть его во сне.

Кофемашина бодро перемалывала зёрна, наполняя огромную кухню-столовую запахом горького шоколада и рома. Из последней командировки в Конго по делам дипмиссии Виктор привёз этот самый кофе, какой-то там выжарки-обжарки вымоченных в коньяке зёрен. И сейчас этот божественный аромат плыл по кухне, разгоняя моих ночных демонов.

Я стояла около окна, вглядываясь в последние гаснущие звёзды. Над лесом поднималось солнце, огромным красно-жёлтым шаром. Время — ещё и шести нет. Но сегодня понедельник, значит нужно выехать раньше, чтобы не собрать все пробки до Москвы. Поселок Ангелово в пятнадцати минутах езды от МКАД. Закрытая территория. Двухуровневая квартира. То, что я смогла себе позволить за четыре года каторжного труда, начиная когда-то с комнатушки размером с собачью конуру в коммунальной квартире в Питере, основным плюсом которой было то, что она находилась почти в центре и в пяти минутах ходьбы от метро.

Вытянув из пачки лежавшей на подоконнике сигарету, щелкнула зажигалкой и затянулась, уже в сотый раз давая себе обещание, что с понедельника брошу. Нет, не с этого, а вот со следующего обязательно. Закрыв глаза, снова провалилась в прошлое, как всегда, вот в такие минуты тишины, когда всё словно замирало в какой-то треклятой точке.

Ну вот она наша Аська. Уже Диана. Томилина Диана Сергеевна.

Визуал. Дианы.

Томилина Диана Сергеевна, 32 года (почему 32? Вспоминаем последнюю главу).

Блестящий адвокат. Имеет звание кандидата юридических наук. Закончила с красным дипломом СПБГУ.

Глава 3

Я как сейчас вспомнила тот день в женской консультации: холодный датчик скользил по животу, на экране пятьюдесятью оттенками серого маленький комочек. Новая жизнь. Так не вовремя, так некстати. Неизвестно от кого и неизвестно зачем мне посланная. И срок приговором, когда уже ничего не изменить.

В глазах ужас. Руки трясутся, слёзы градом.

— Может… Может, можно?

Врач посмотрела на меня устало, выписала направление на анализы, а потом вызвала в кабинет и сказала, глядя в бумажку:

— Тринадцать-четырнадцать недель. Поздновато вы, милочка, спохватились.

Я сидела напротив неё на скрипучем стуле и смотрела в одну точку. Срок. Уже три с лишним месяца. Всё, что можно было сделать, — уже нельзя. Поздно. Ребёнок во мне уже жил своей жизнью, и я ничего не могла с этим поделать.

— Вы слышите меня? — врач подняла на меня глаза. — Вам надо встать на учёт. Назначения я выпишу. Заведу обменную карту. Через две недели ко мне. И сведения об отце. Они мне нужны. Отец есть?

— Нет, — выдохнула я одними губами.

— Ясно, — она вздохнула, что-то пометила в карте. — Опять залётные. — Покачав головой, женщина достала из ящика стола бланки. Ручка заскрипела по бумаге.

Я вышла из консультации и села прямо на мокрые ступеньки. Мимо ходили люди, смотрели косо, но мне было всё равно. Внутри было пусто. Не больно, не страшно, не горько. Пусто, потому что тот ад, что я пережила, выжег во мне всё, включая способность плакать.

Как я доехала обратно в Замирье — не помню. Автобус, дорога, поля за окном — всё слилось в серую, мокрую массу. Дома я разулась, прошла в комнату, села на пол и обхватила голову руками.

Денег нет. Работы нет. Памяти о прошлом — и той нет, потому что то, что я помнила, было обрывками, тенями, кошмарами без лиц. Только общее чувство ужаса, от которого хотелось выть. А теперь ещё и ребёнок. От кого? От того, кого я не помнила, но боялась до дрожи. Я не знала. И это было самое страшное.

Но что-то нужно было делать. Делать, чтобы не сойти с ума. И я делала. Жила, цеплялась за эту самую жизнь. Я перерыла весь дом, до самого чердака, сбивая руки в кровь. Ведь должно же быть что-то. Хоть что-то! Дом старый, и всегда должны быть какие-то схроны или тайнички. Я уже продала всё, что только можно. За копейки. Первым пришёл сосед.

- Эй, Динка! — он стукнул кулаком в дверь.

Я кубарем скатилась с кровати, не соображая ещё, кто я и где. Открыв дверь, встала, пытаясь вспомнить его имя.

- Семён я, — усмехнулся он, оглядывая меня с ног до головы. — Дядь Семён из соседнего дома. Ты случаем мотоблок не продаёшь?

- Что? — нахмурилась я. — Какой мотоблок?

- Ох, дура-девка, сама не знает, что у неё есть. Айда, покажу. У Тамарки, мамки твоейной, мотоблок новенький, незадолго до того, как представиться, она его купила. Так без дела и стоит уже второй год. А скоро весна. Огород распахивать нужно.

Накинув на плечи тяжёлый старый бушлат, я вышла за ним, топая к старому сараю в конце двора, зевая, дрожа от холода. Тяжёлая дверь со скрипом открылась.

- Ну вот, — он нырнул в темноту, щёлкая выключателем, — а я что говорил!- Стянув кусок брезента, мужчина победно улыбнулся. — Давай так, я забираю мотоблок, верстак и бензопилу и за всё отслюнявливаю тебе двадцать тысяч.

Двадцать! Господи! Для меня это сейчас состояние. Хотя я понимала, что, скорее всего, это стоит подороже, нужно только поискать покупателя. Но деньги мне были нужны сейчас! И уже через пять минут я счастливо улыбалась, прижимая к груди мятые купюры, составляя список продуктов первой необходимости.

Он был первым, потом потянулись другие. Я распродавала всё, покупая то, что было нужно мне. Одежду в районном секонде, детские вещи, отслеживая по местному сарафанному радио, кто что продавал. Постепенно обустраивая свою жизнь. Пока поняла, что больше продавать нечего.

И тогда я начала методично обыскивать дом. От подпола, где в самом углу нашла банок десять консервации от варенья до помидор, закатанных два года назад. Я чуть не плакала, поднимая их наверх. И снова искала. Я знала, что где-то здесь должны быть вещи, которые можно продать. Перерыла все шкафы, все ящики, заглянула на чердак. И нашла.

В старом, обитом жестью сундуке, под ворохом выцветшего тряпья, лежала коробка из-под конфет «Красный Октябрь». В ней — украшения, ещё советские. Чьи? Мне было уже глубоко пофиг. Несколько тяжёлых колец с красными камнями — фальшивые рубины, дешёвка, но металл, кажется, золото. Пара тонких цепочек, браслеты, серёжки с такими же алыми стёклышками. Несколько кулонов: знаки зодиака, кораблик и пара крестиков. Ещё одно колечко — белый металл и несколько крупных фионитов.

Я перебрала каждую вещицу, взвесила на ладони. Золото есть золото. Пусть не чистое, пусть с камнями, но хоть что-то.

Утром я встала затемно, собрала украшения в маленький пакетик и поехала в город. Ломбард нашла быстро — неприметная дверь с вывеской, тёмный коридор. Приёмщица, женщина с усталыми глазами и перманентом, долго крутила в руках моё наследство, вздыхала, качала головой.

— Золото, конечно, проба стандартная 585, камни фальшивые, работа старая, годов восьмидесятых. За всё — двадцать пять тысяч. Максимум. Хотите — берите, нет — ищите другое место.

Я кивнула. Двадцать пять тысяч. Не весть что, конечно, но на первое время хватит.

- А вот это… — она взяла белое колечко.

- Серебро? — разочарованно протянула я, понимая, что и ста рублей мне за него никто не даст.

- Не думаю… — задумчиво потянула она. — Подожди, милая, я сейчас. Густав Абрамович! — крикнула она, вставая, уходя в тёмный коридор. — Голубчик, вы не могли бы подойти. Кажется, тут что-то интересное!

Я стояла, прижимая к груди пакетик с украшениями, и смотрела, как приёмщица скрывается в тёмном коридоре. В голове было пусто. Двадцать пять тысяч за всё — смех, но выбора не было. Я уже прокручивала в уме, сколько смогу купить продуктов, пару пачек памперсов, самое дешёвое детское питание. Может, даже на коляску останется, если повезёт найти бэушную.

Глава 4

Из коридора донеслись шаги. Медленные, шаркающие. В дверях появился старик. Сухонький, сгорбленный, в очках с толстыми линзами, из-под которых смотрели выцветшие, но удивительно живые глаза. Он держал в руках мое белое колечко, вертел его перед носом, щурился, подносил к свету.

— Густав Абрамович, наш эксперт, — представила его приемщица. — Он у нас по особым случаям.

Старик не обратил на неё внимания. Он подошел ближе к окну, подставил кольцо под тусклый свет лампы дневного света, долго рассматривал, потом достал из кармана жилетки лупу, ввинтил её в глаз.

— Голубушка, — заговорил он наконец, и голос у него оказался неожиданно звонким, почти молодым. — Откуда у вас эта вещь?

— Нашла в доме, — ответила я хрипло. — В старом сундуке. Бабушкино, наверное. Или прабабушки. Я не знаю.

— Бабушкино, говорите? — он усмехнулся, покачал головой. — Деточка, это не бабушкино. Это — платина. Чистая, высшей пробы. И камни — не фианиты. Якутские алмазы. Огранка ручная, дореволюционная. Видите эти грани? — он ткнул сухим пальцем в кольцо. — Так сейчас уже не делают. Это работа конца девятнадцатого века. Очень дорогая работа. Ваше колечко уникально, милая. Уж вы мне поверьте.

У меня пересохло во рту.

— Сколько? — выдохнула я.

Густав Абрамович снял лупу, посмотрел на меня поверх очков.

— Настоящую цену вам здесь никто не даст, — сказал он спокойно. — Я, как эксперт, могу оценить его тысяч в семьсот. Минимум. А на аукционе, с правильной подачей, оно может уйти и за полтора миллиона. Но это — не ломбардная история. Вам нужно делать экспертизу, искать коллекционера, выставлять на торги. Это время. И деньги на оценку.

Семьсот тысяч. Полтора миллиона. У меня закружилась голова. Я прислонилась к стене, пытаясь осмыслить.

— Я не могу ждать, — прошептала я. — Мне нужно сейчас. Мне… ребёнок скоро.

Старик и приемщица переглянулись.

— Деточка, — Густав Абрамович вздохнул, — я понимаю. Но здесь вам дадут только за лом. За платину, за камни — копейки. Двадцать-тридцать тысяч максимум. Это преступление — такую вещь за бесценок отдавать.

Я молчала. Смотрела на кольцо в его руках. Оно было красивым. Тонкая работа, ажурная вязь, в центре — крупный камень, вокруг россыпь мелких. Оно переливалось даже в этом тусклом свете.

— Можно… — я сглотнула. — Можно я на него посмотрю?

Он протянул мне кольцо. Я взяла его, и пальцы вдруг перестали дрожать. Металл был холодным, тяжелым, гладким. Я медленно, почти неосознанно, надела его на безымянный палец правой руки.

Оно село идеально.

Как будто ждало меня всю жизнь.

Я смотрела на свою руку, на это кольцо, и внутри что-то странно дрогнуло. Тепло разлилось по ладони, поднялось выше. Глупость, конечно. Просто металл, просто камни. Но в ту секунду, в этом вонючем ломбарде, с животом, в котором уже толкалась новая жизнь, я вдруг почувствовала себя… не одной.

— Я не буду его продавать, — сказала я тихо.

Приемщица открыла рот, чтобы возразить, но Густав Абрамович остановил её жестом.

— Правильно, деточка, — кивнул он. — Такие вещи не продают в трудную минуту. Они приходят, чтобы напомнить — ты не нищая. У тебя есть корни. Есть сила. Носите его. Оно ваше по праву.

Я кивнула, сжала руку в кулак, чувствуя, как кольцо давит на палец — приятно, надежно.

— А за остальное, — я высыпала на прилавок цепочки, браслеты, серьги с алыми стекляшками, — возьмете? Мне правда нужны деньги.

Приемщица быстро перебрала, назвала цену — двадцать пять тысяч за всё. Я согласилась, не торгуясь. Получила деньги, сунула в карман и вышла на улицу.

Мокрый снег кончился. Из-за туч пробивалось бледное солнце. Я подняла руку, посмотрела на кольцо. Оно горело на пальце, переливалось, дышало. И впервые за долгие месяцы мне захотелось улыбнуться.

— Спасибо, бабушка, — прошептала я неизвестно кому. — Спасибо, кто бы ты ни была.

В голове стучало: надо завести карту, надо как-то хранить это, надо считать каждую копейку. Я зашла в отделение банка, подошла к окошку, попросила оформить дебетовую карту. Девушка-операционистка застучала по клавиатуре, потом подняла на меня глаза.

— Вы Томилина Диана Сергеевна?

— Да, — я напряглась.

— У нас на ваше имя открыт счёт. Ваша мать, Томилина Тамара Владимировна, оформила его несколько лет назад и регулярно вносила небольшие суммы. Сейчас там пятьдесят тысяч рублей. Хотите получить карту к этому счёту или новый открыть?

У меня подкосились ноги. Мама Тома. Та, что была мне никем, но стала всем. Она думала о своей дочери, думала каждую минуту. Я не знала, я это или не я, но сейчас эта человеческая забота была самым главным в моей жизни. Я сглотнула ком в горле.

— К этому, — выдавила я. — Спасибо.

Карту я получила, положила туда и свои двадцать пять, и те пятьдесят, что уже были. Семьдесят пять тысяч. Мизер, но для меня тогда — целое состояние.

Уже перед возвращением в деревню я зашла в первый попавшийся магазин сотовой связи и купила дешёвенький смартфон и сим-карту. Без связи сейчас, в моём положении, в деревне, оставаться было нельзя.

Усталость накатывала. Тяжёлые пакеты оттягивали руки. Я еле доползла до автобусной остановки.

Домой я вернулась уже затемно. Разложила продукты, перебрала детские вещи, купленные на барахолке, долго сидела на кровати, разглядывая кольцо. А потом легла, положила руку на живот и впервые за долгое время уснула спокойно. Без снов. Без кошмаров.

Просто спала. И чувствовала, как во мне бьётся маленькое сердечко, и как на пальце греет тепло старого, потёртого металла.

​​ План выкладки прод первые пять дней ежедневно. Потом через день. Люблю вас!

Диана в ломбарде.

Диана пришла в ломбард.