Мой муж — лич (и другие неудобные истины)

Глава первая, в которой жених оказывается не тем, за кого себя выдаёт

Я поняла, что выхожу замуж за лича, когда он забыл наше свадебное торжество.

Не «забыл купить цветы» или «забыл пригласить дядю Горвина» — забыл полностью, целиком, с датой, местом и существованием священника, который ждал у алтаря три часа в компании моей плачущей матери.

Я нашла его в подвале. Он пересчитывал кости.

«Дорогой, — сказала я, держа в руках букет, который сама себе купила, потому что он «забыл», — сегодня наша свадьба.»

Он поднял череп. Потом другой череп. Потом — медленно, с явным усилием — своё собственное лицо, которое я считала привлекательным в суховатом, интеллектуальном смысле.

«Свадьба, — повторил он, как будто пробовал слово на вкус. — Да. Конечно. Свадьба. Я помню.»

«Вы пересчитываете кости.»

«Это... релаксация. — Он поставил череп в ряд, выровнял, отступил на шаг оценить композицию. — Скелетная структура успокаивает. Порядок. Симметрия. В отличие от...» Он махнул рукой в сторону лестницы, за которой слышались всхлипы матери. «...эмоций.»

Я смотрела на него. На черепа. На подвал, который он арендовал «для архивов», и который оказался моргом, некромантической лабораторией и, как выяснилось сейчас, местом уединения в день нашей свадьбы.

«Вы — лич, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.»

Он замер. Потом — с облегчением, странно — кивнул.

«Да. — Пауза. — Вы знали?»

«Нет!»

«А. — Он выглядел разочарованным. — Я думал, намекал достаточно ясно. Фалько Литтлморт. Малое-смерть. Подвал с костями. Отсутствие зеркал в доме.»

«Я думала, вы — эксцентричный библиограф!»

«Я и есть. — Он указал на полки с пергаментами, которые я принимала за «редкие манускрипты», а не «записи экспериментов по анимации тканей». — Некромантия — раздел библиографии. Технически.»

Я опустилась на стул. Деревянный, обычный, без скрытых черепов — я проверила.

«Сколько вам лет?»

«Семьдесят три. В этой форме. До этого — тридцать два как человек. Потом...» Он пожал плечами, и я услышала тихий треск, как будто что-то отвалилось и сразу приросло обратно. «...переход.»

«Вы умерли?»

«Улучшился.»

«Это не...» Я остановилась. Потому что не знала, что это. Не знала, что считать нормальным в ситуации, когда жених оказывается нежитью в день свадьбы.

«Почему вы хотели на меня жениться? — спросила я наконец. — Личи... они же... не женятся?»

«Обычно — нет. — Он сел напротив, осторожно, как будто боялся, что я убегу. Я тоже боялась. Но не убежала. Пока. — Но я встретил вас. В библиотеке. Вы искали «Сельскохозяйственный справочник для засушливых регионов».»

«Для матери. Она хотела выращивать кактусы.»

«Вы не нашли. Я помог. Вы улыбнулись. — Он сказал это так, как другие говорят «я увидел божественное видение» — с благоговением, которое было нелепым на его сухом, не совсем живом лице. — Я не умею улыбаться. Не настоящей. Но я запомнил вашу. И захотел... видеть снова.»

«Так вы женились на мне ради улыбок?»

«Я женился на вас, потому что вы единственный человек, который разговаривал со мной более десяти минут, не спрашивая о вечной жизни или проклятии врагов. — Он наклонился вперёд, и я увидела, что его глаза — не совсем человеческие, слишком тёмные, с точкой света, которая не отражалась, а горела изнутри. — Вы спросили о кактусах. Я знал всё о кактусах. Я знал всё о всём, кроме того, как быть...»

«Человеком?»

«Живым. — Он поправил череп в ряду, не глядя. — Я забыл, как это — забывать. Не помнить даты. Не считать кости для успокоения. Вы — живые. Вы делаете это естественно. Я хотел... быть рядом. Учиться.»

Я смотрела на него. Семьдесят три года в форме лича. Тридцать два — человеком. Всё знание мира и никакого понимания, как работает свадьба.

«Священник ушёл, — сказала я. — Мать плачет. Гости расходятся.»

«Я могу... исправить?»

«Как?»

Он поднял руку. Скелетную — я видела теперь, под иллюзией, которую поддерживал непостоянно, отвлекаясь. Кости, светящиеся суставы, кольцо на безымянном пальце — кольцо, которое он надел три месяца назад, когда я сказала «да», не зная, на что.

«Я могу стереть память. Всем. О свадьбе. О нас. — Он говорил монотонно, но что-то в его голосе — треск, хруст, неуловимая вибрация — выдавало напряжение. — Вы будете свободны. Жить. Выйти замуж за... кого-то живого.»

«А вы?»

«Вернуться к костям. — Он улыбнулся, и это была улыбка лича — неправильная, слишком широкая, с зубами, которые не совпадали с теми, что были у него вчера. — Я привык.»

Я встала. Медленно, потому что ноги дрожали. Подошла к нему. Близко — ближе, чем позволяла приличность, ближе, чем разумность.

«Вы забыли свадьбу, — сказала я. — Но не забыли кольцо.»

Он посмотрел на свою руку. На кольцо — простое, серебряное, с гравировкой, которую я не могла разобрать.

«Это... защита. Для вас. От моей... природы.»

«Вы надели его до того, как предложили стереть память.»

«Да.»

«Почему?»

Он молчал. Потом — впервые — коснулся меня. Костяной палец к моей щеке, холодный, но не ледяный. Живой холод, если такое возможно.

«Потому что надеялся, что вы скажете «нет». Что уйдёте сами. Что я не должен буду... выбирать.»

«Выбор — стереть нам память или оставить всё как есть?»

«Выбор — быть честным. — Он отнял руку, и я почувствовала странное разочарование. — Я не умею. Быть честным и... не отталкивать. Но вы заслуживаете. Живые заслуживают.»

Я посмотрела на черепа. На него. На кольцо на его пальце — защиту, которую он дал мне, не спросив, нужна ли.

«Я остаюсь, — сказала я. — Не потому что должна. Потому что любопытно.»

«Любопытно?»

«Вы знаете всё о кактусах. Я хочу узнать, что ещё вы знаете. И что — нет. — Я улыбнулась, и он замер, запоминая, как он сказал. — Кроме того, мать уже заплатила за банкет. Кто-то должен есть.»

Глава вторая, в которой медовый месяц проходит в морге

Мы не поехали в Тёплые Источники, как планировалось.

«Вода разрушает консервацию, — объяснил Фалько, когда я упомянула о билетах, которые он «забыл» купить. — Моя кожа — проекция. Под ней — эссенция. Влага вызывает... протечки.»

Вместо этого мы остались в его доме. Трёхэтажном, с подвалом, с чердаком, с комнатами, которые он называл «архивами», а я — «запертыми без объяснения».

Медовый месяц состоял из:

«Стены не шепчут, — сказал он, когда я упомянула. — Это вентиляция. Я установил систему для удаления... запахов.»

«Каких запахов?»

«Формальдегид. Тление. Нежить. — Он помолчал. — Я привык. Вы — нет. Я должен был упомянуть.»

«Вы должны были многое упомянуть.»

Он кивнул. Сидел напротив, в кресле, которое не подходило к остальной мебели — слишком новое, слишком яркое, купленное, как выяснилось, для меня. Всё остальное было старым, тёмным, функциональным.

«Я не умею... жить с кем-то, — сказал он. — Я не жил. Сорок лет в этой форме — одиночество. До этого — учёба. До того — семья, которая не знала. Которая умерла, не зная.»

«Почему не сказали им?»

«Некромантия — не профессия для разговоров за ужином. — Он провёл пальцем по подлокотнику кресла, и я заметила, что кожа на кончике исчезла, обнажая кость. Он заметил, замаскировал, не глядя. — Мой отец был пекарем. Мать — ткала. Они хотели внуков. Я дал им... это.»

«Вы не виноваты в том, кем стали.»

«Я виноват в том, что выбрал. — Он поднял глаза, и в них — в тёмных, горящих — было что-то человеческое. Сожаление. Или его имитация, которую он оттачивал десятилетия. — Переход — добровольный. Я хотел знать. Всё. Не умирать, не терять. Я не знал, что потеряю... это. Неспособность есть пирог. Необходимость считать кости. Одиночество, которое не чувствовал как одиночество, пока не увидел...»

«Что?»

«Вас. В библиотеке. С кактусами. — Он улыбнулся, и на этот раз я не отвела глаз от неправильности. — Вы искали справочник. Я знал, где он. Но я сказал, что не знаю. Чтобы вы остались. Искали дольше. Разговаривали со мной.»

«Вы солгали?»

«Я... приспособился. — Он склонил голову, и это был жест, который я поняла — извинение, или близкое к нему. — Лжи — часть маскировки. Я лгу о своей природе, своих потребностях, своём... существовании. Я забыл, как не лгать.»

Я встала. Подошла к окну. Снаружи было темно — не ночное темно, а темно его дома, который поглощал свет.

«Я остаюсь, — сказала я снова. — Но с условиями.»

«Какими?»

«Вы расскажете мне всё. Не «приспособитесь». Не замаскируете. Я хочу знать, с кем живу.»

«Даже если это... неприятно?»

«Особенно если неприятно. — Я обернулась, и он смотрел на меня так, как смотрел в библиотеке — как на что-то, что нужно запомнить, потому что оно исчезнет. — Я не исчезну, Фалько. Но вы должны позволить мне остаться по-настоящему. Не как зрелище. Как... жена.»

Он произнёс слово вслух. «Жена.» Попробовал. Сложил с другими словами, которые он, должно быть, читал в книгах, но не произносил.

«Я не знаю, как быть мужем.»

«Я не знаю, как быть женой лича. — Я улыбнулась. — Будем учиться.»