Мой палач, мой союзник

Глава 1. Красный свет

Глава 1.

Звук бил по ушам — не музыкой, а густым, животным гулом сотни голосов, смеха, звяканья стекла. «Энигма» была не клубом, а огромным, пульсирующим организмом, пожиравшим темноту и порождавшим из своих недр новые, более яркие огни. Мирослава Озерова прижалась спиной к холодной стене в узком коридоре, ведущем куда-то вглубь, подальше от этого хаоса. Холод проникал сквозь тонкий шелк ее самого лучшего — теперь, наверное, последнего — платья. Не голубого, а какого-то серебристого, мамин подарок на прошлый день рождения: «Для особого случая, дочка».

Особый случай. Ирония скребла горло комом.

«Уходи, Слава. Прямо сейчас. Развернись и уйди».

Но ее ноги были ватными от двух глотков какого-то сладкого, обжигающего пойла, которое она взяла из рук Катиной новой «хорошей знакомой». Катя, ее подруга с университета, сияла где-то в дыму танцпола, кричала: «Расслабься же!». Расслабиться. После полугода, когда она жила на таблетках от нервов и бессонницы, пока мама судорожно искала, кого бы «устроить» свою дочь-неудачницу из обедневшей, но «благородной» семьи. Расслабиться, когда за спиной стоял призрак безнадежности.

Кто-то тронул ее за локоть. Не Катя.
— Пойдем, красотка, тут душно. Есть тихое местечко.

Мужской голос, скользкий и настойчивый. Лицо расплывчатое в полутьме. Она попыталась выдернуть руку.
— Нет, я… я жду подругу.

— Она там, — голос махнул куда-то в сторону. — Сейчас подойдет. Пошли.

Ее повели. Не силой, но и не оставляя выбора. Двери сменяли друг друга, звук становился приглушеннее. Потом она оказалась в небольшой комнате. Глухой, звуконепроницаемой. И красной. Алый отсвет неоновой вывески с улицы пробивался сквозь щель в шторах, заливая все — ковер, низкий диван, стены — цветом старой, запекшейся крови.

— Посиди, милая. Сейчас компания будет, — сказал тот же голос и вышел. Дверь щелкнула. Тишина.

Сердце заколотилось в паническом ритме. Она бросилась к двери — заперта. К телефону — нет сети, глушилка. Окно… забрано решеткой, чисто декоративной, но прочной. Клетка.

Она простояла у двери, не знаю сколько, прислушиваясь к гулу в собственных ушах. Потом снаружи послышались шаги. Нечеткие, спотыкающиеся. И голоса. Один — тот самый, скользкий:
— Вот, брат, лови свой «подарок». Чистенькая, из приличных. Будет что вспомнить.

Второй голос что-то пробормотал — низкое, невнятное рычание. Ключ щелкнул в замке.

Дверь открылась.

Он вошел, заполняя собой пространство. Высокий, широкоплечий, в темной, мятой рубашке. Он шагнул и замер, опершись ладонью о косяк, будто пол под ним качнулся. Потом поднял голову.

И она увидела его глаза.

Серые. Как лед на горной реке. Но не холодные — мутные. В них бушевало что-то чужое, дикое, неконтролируемое. Зрачки были слишком широкими, не реагировали на свет. Он смотрел на нее, но не видел *ее*. Видел препятствие. Проблему. Часть какого-то своего внутреннего кошмара.

Запах ударил в нос — дорогой парфюм, табак, пот и что-то еще. Сладковато-химическое, тошнотворное.

— Уходите, — прошептала она. Голос не слушался, звук затерялся в густом красном воздухе.

Он не услышал. Сделал шаг. Неуверенный, срывающийся. Его рука вытянулась, схватила ее за запястье. Пальцы обожгли кожу — они были сухими и невероятно горячими.

— Отпустите… — она дернулась, но его хватка была стальной. В его глазах не было осознания. Только слепая, яростная потребность.

Его другое лицо опустилось к ее шее. Губы прижались к коже, но это не был поцелуй. Это был укус, метка. В нем не было желания, только захват. Звериный инстинкт.

— Нет! — наконец крикнула она, отчаянно упираясь ладонью в его грудь. — Отстань! Помогите!

Ее крик он заглушил своим ртом. Вкус было не описать — горечь, алкоголь, что-то чужое, страшное. Свободной рукой она била его по плечам, спине, но это было как стук в железную дверь.

Платье затрещало у плеча. Звук разрываемого шелка прозвучал в тишине похабно, окончательно. Холодный воздух ударил по обнаженной коже, покрывая ее мурашками ужаса.

Она поняла, что кричать бесполезно. Что бороться — бесполезно. Ее сознание, чтобы выжить, начало отделяться от тела. Оно отлетело к потолку, к трещине в штукатурке, и оттуда, холодное и постороннее, наблюдало за тем, что происходило внизу.

Боль, когда он вошел в нее, была белой и абсолютной. Она не закричала. Воздух вырвался тихим, сдавленным стоном. Она зажмурилась, но под веками все равно стоял красный свет. Он двигался резко, отрывисто, его дыхание было хриплым и прерывистым. Он что-то бормотал на незнакомом гортанном языке, и в его голосе слышалась не страсть, а мука. Мука и ярость.

Она лежала, уставившись в потолок, в ту самую трещину, и думала: «Я умру сейчас. И никто не узнает». А потом думала: «Нет. Я выживу. И запомню. Запомню каждую секунду».

Процесс казался бесконечным. Время растянулось, как жвачка. И наконец, все кончилось. Он отшатнулся от нее, сел на край дивана, опустил голову в ладони. Его плечи вздрагивали. Он был похож не на победителя, а на побежденного. На человека, который только что потерял что-то очень важное и не понимал — что.

Мира медленно сползла на пол. Ковер был колючим и холодным. Она собрала лоскуты своего серебристого платья, пытаясь прикрыть обнаженное, оскверненное тело. Внутри все горело и ныло. Она чувствовала себя разбитой, грязной, уничтоженной.

Он не смотрел на нее больше. Он ушел в себя.

Она поднялась на дрожащих ногах. Открыла дверь (теперь она не была заперта). Вышла в коридор, потом в главный зал, где все еще гремела музыка и кричали люди. Ее никто не заметил. Разорванное платье, бледное лицо, пустой взгляд — обычная картина для этого места под утро.

Она вышла на улицу. Рассвет только начинался, окрашивая небо в грязно-розовый цвет. Она шла, не чувствуя ног, не чувствуя холода. В голове стучала одна мысль, четкая и ясная: «Я запомнила твое лицо. Я запомнила навсегда».