Мой парень из порно

Глава 1

Глава 1

Мой мир имеет форму книжного шкафа. В нём строгая иерархия: на верхней полке стоят Достоевский с Толстым, тяжёлые, как гири, они давят на фанеру, заставляя её прогибаться. Это «серьёзная жизнь». Ниже расположены любовные романы, их корешки мятные, зачитанные до дыр. Там живут мужчины с идеальной линией челюсти и женщинами, которые всегда знают, что надеть на первое свидание. Ещё ниже, придавленная стопкой учебников по древнерусской литературе, лежит ноутбук. В нём хранится моя личная тёмная материя. Моя постыдная вселенная, о которой никто не знает.

Меня зовут Лена. Мне восемнадцать лет, и я — невидимка. Это не метафора, это диагноз, который мне поставили ещё в школе, когда одноклассники смотрели сквозь меня, как сквозь оконное стекло, а однажды, после неудачной попытки понравиться Саше Измайлову, пустили слух, что я «фригидная». Слово «фригидная» для филолога звучит как приговор. Оно означает не только холод, но и остановку жизни.

Я не возражала. Спорить с толпой всё равно что доказывать урагану, что ты не соломинка.

Сейчас я первокурсница филфака провинциального университета. Очки мои такие огромные, что кажутся двумя иллюминаторами подводной лодки, из которых я наблюдаю за миром, не желая в нём участвовать. Волосы я подстригла сама прошлой осенью, потому что было жалко денег на парикмахера, и теперь они торчат вокруг головы неровным ореолом, будто я только что сунула пальцы в розетку и мне понравилось. Одежду я покупаю на рынке, выбирая самое бесформенное: когда на тебе висит мешок, кажется, что и тела нет, а значит, и оценивать нечего.

Мои подруги — Аня и Катя. В институтской иерархии мы занимаем нишу лишайников: вроде бы живём, но никакого влияния на экосистему не оказываем. Катя пишет стихи про смерть и верит в кармические отношения. Аня же самая продвинутая из нас. Она шарит в интернете так глубоко, что иногда находит такие вещи, которые лучше бы оставить на глубине Марианской впадины.

Мы сидим у меня в комнате. Родители уехали на дачу, и мы, как настоящие взрослые девятнадцатилетние (им) и восемнадцатилетняя (я), купили три бутылки дешёвого пива и смотрели очередную дораму. На экране ноутбука герой, у которого на лице написано «я сделан из стали и верности», наконец поцеловал героиню после двадцати серий взаимных недопониманий, дождя и случайного падения на кровать.

— Не бывает так, — вздохнула Катя, отхлебывая пиво и морщась. — У мужчин нет такой выдержки. Если он хочет, он не ждёт двадцать серий.

— Это романтика, — обиделась я. — Это идеал. Настоящая любовь — это когда тебя видят. По-настоящему. Не просто тело, а душу. А потом, когда увидят душу, можно и тело. Но сначала обязательно душа.

— Лен, ты книжный червь, — Аня лениво листала ленту в телефоне, лёжа на моём продавленном диване. — Ты ждёшь принца на белом коне, который будет читать твои мысли. А в реальности мужики — это либо абьюзеры, либо те, кто шлёт фото своих гениталий в первый час знакомства.

— Есть ещё третий вариант, — я поправила очки, чувствуя, как они сползают на кончик носа. — Никаких.

Аня хмыкнула, но промолчала. Она знала мою историю с Измайловым. Я тогда, в выпускном классе, набралась смелости, подошла к нему после тренировки (он ходил на футбол) и сказала, что у него красивая улыбка. Он засмеялся. Его друзья засмеялись. А через три дня по школе разлетелось, что Ленка из «А» класса фригидная, потому что даже не поняла, что Измайлов ей предлагал. Я не поняла. Я вообще ничего не поняла. Просто с тех пор я решила, что если меня не видно, то и сделать мне больно нельзя.

— Слушайте, — голос Ани вдруг изменился. Из сонного стал напряжённо-внимательным. Она села на диване, поджав под себя ноги, и уставилась в экран телефона с таким выражением, будто только что нашла доказательство заговора рептилоидов.

— Что там? — спросила Катя.

— Тихо. Я зависла в одном месте… Это же… блин, не может быть.

Аня будто детектив-самоучка. Она может по аватарке в «ВК» вычислить номер телефона, адрес прописки и тайную девушку твоего парня за три минуты. Сейчас её лицо выражало смесь ужаса и восторга первооткрывателя.

— Помните того чувака, который на прошлой неделе заехал в квартиру над Ленкой?

Я помнила. Мы все помнили. Это событие потрясло основы нашего тихого бытия, как если бы в аквариум с золотыми рыбками бросили акулу.

Неделю назад в нашем подъезде появился ОН. Я видела его мельком, когда возвращалась из универа с двумя пакетами картошки. Он стоял на лестничной клетке третьего этажа, разговаривая с кем-то по телефону. Голос был низкий, гулкий, он отражался от бетонных стен и заставлял мои внутренности сжиматься в тугой узел.

Высокий. Накачанный, насколько можно судить под свободной футболкой. Татуировки обвивали его предплечья, как морские змеи. На лице модная небритость, которая у нас, филологов, называется «щетиной», а в учебниках по семиотике — «маркером маскулинности». В общем, он выглядел так, будто его скинули с обложки глянцевого журнала прямо в наш прокуренный подъезд с пахнущей котами лестничной клеткой.

Аня прозвала его «Инопланетянин». Потому что в нашем мире, состоящем из студентов-филологов в вязаных свитерах и пенсионерок с авоськами, он был физически невозможен. По ночам из-под потолка доносилась музыка. Не наша — не «Кино» и не «Сплин», а что-то низкочастотное, пульсирующее, от чего у меня на полке начинала мелко дрожать статуэтка гипсового Пушкина.

— Ну, помню, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — И что?

— А то, — Аня поднесла телефон к самому моему носу, загораживая экраном даже очки. — Это он.

Я не сразу поняла, что вижу. Сначала я увидела интерфейс знакомого сайта. Того самого, который я открываю в режиме инкогнито, когда родители засыпают, а дорамы надоели. Того самого, где я чувствую себя одновременно мерзко и… не так одиноко.

На экране было стоп-кадр. Мужчина. Очень знакомый мужчина. Татуировки, те самые змеи на предплечьях, только без футболки. И лицо. Скуластое, с насмешливым прищуром, которое я уже начала изучать в деталях за последние полгода, чтобы потом, закрывая глаза, представлять себе идеального героя, который видит душу. Но здесь, на этом сайте, душа виделась в последнюю очередь.

Глава 2

История любит иронию. Это я знаю из книг. Судьба никогда не даёт тебе то, что ты просишь. Она даёт тебе то, что ты заслуживаешь, но в самый неподходящий момент и в самой неудобной упаковке.

На следующее утро мама отправила меня в магазин за хлебом и, как всегда, добавила к списку что-то тяжёлое. На этот раз — три килограмма картошки и две двухлитровки молока. Сумка оттягивала плечо, впиваясь пластиковыми ручками в ладонь, и я проклинала всё на свете: свою невидимость, свою фригидность по слухам, свою дурацкую жизнь, в которой единственный мужчина, который вызвал у меня хоть какие-то чувства, оказался порноактёром, живущим надо мной.

Я зашла в подъезд. Свет в подъезде, как обычно, моргал, создавая эффект дешёвого фильма ужасов. Лифт у нас старый, кабинный, с зеркалом в трещинах, которое множит отражение до бесконечности, делая тебя ещё более ничтожной в каждом новом слое.

Я нажала кнопку вызова. Лифт, повинуясь законам жанра, не спешил. Он всегда не спешит, когда у тебя заняты руки, когда ты похожа на вьючную лошадь и очки сползли на самый кончик носа.

— Чёрт, — прошипела я, перехватывая сумку, чтобы поправить очки.

И тут двери лифта открылись.

Внутри стоял он.

Марк. Инопланетянин. Мой тайный… даже не знаю, как это назвать. «Кумир» — слишком возвышенно. «Объект вожделения» — слишком по-медицински. «Мужчина из моих постыдных снов» — слишком откровенно, даже для мыслей.

Вблизи он оказался ещё больше. Кабина лифта, и без того тесная, сжалась до размеров спичечного коробка. От него пахло чем-то древесным, дорогим и совершенно чуждым нашей серой реальности. На нём была простая чёрная футболка, которая облегала его плечи так, словно была нарисована. Татуировки, те самые, которые я видела на экране в режиме инкогнито, сейчас были у меня перед глазами в высоком разрешении реальности.

Я застыла. Мои руки, занятые сумкой, начали подозрительно дрожать. Картошка, почувствовав мою слабость, резко потяжелела.

— Заходите, — сказал он.

Голос. Тот самый голос, который я слышала в наушниках, когда он произносил там такие слова, от которых мои щёки загорались даже в темноте комнаты. Сейчас он звучал спокойно, обыденно, как будто он приглашал соседку на чай, а не занимался… ну, вы поняли.

Я зашла. Потому что если бы я не зашла, мне пришлось бы объяснять, почему я, девушка с двумя сумками продуктов, предпочла тащиться пешком на четвёртый этаж. А объяснять я ничего не могла. Язык прилип к нёбу.

Двери закрылись. Лифт дёрнулся и пополз вверх. Мы стояли в полуметре друг от друга. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, и ненавидела себя за то, что замечаю это.

А потом случилось то, что случается в плохо написанных романах, но никогда в жизни. Он посмотрел на меня. Не сквозь, как все. А именно на меня. В упор. Его глаза оказались серыми, с тёмным ободком, и в них не было ни осуждения, ни жалости, ни насмешки, к которым я привыкла. В них было… любопытство.

— Классные кеды, — вдруг сказал он. — Ретро.

Я опустила глаза. На мне были мои старые кеды, купленные на распродаже три года назад, грязно-белые, с подтёками краски, которой я красила стенд для конференции. Они были уродскими. Они были ужасными. Но он сказал «классные». Не «милые», не «симпатичные», а «классные».

— Спасибо, — выдавила я. Голос прозвучал как писк комара, попавшего в банку.

Сумка снова дёрнулась вниз. Я дёрнула её вверх, но пластиковые ручки, замученные тяжестью молока, начали медленно и неумолимо растягиваться, словно решили покончить жизнь самоубийством именно в этот момент.

— Давайте помогу.

Это не был вопрос. Он просто протянул руку и перехватил сумку. Его пальцы на мгновение коснулись моих, и я почувствовала, как током ударило от кончиков пальцев до самого затылка. Это было не электричество статического напряжения, нет. Это было что-то из области физики элементарных частиц, столкновение двух материй, которое высвобождает колоссальную энергию.

— Какой этаж? — спросил он, поднимая сумку с лёгкостью, будто в ней были перья.

— Четвёртый, — пискнула я.

— А я на пятом. Соседи, значит.

Он улыбнулся. Улыбка была открытой, без тени той хищной усмешки, которая иногда мелькала в кадрах. И от этой улыбки мир вокруг снова начал рассыпаться, но уже по-другому. Не как от стыда, а как от невозможности.

Лифт остановился. Двери открылись. Я вышла в коридор, и он вышел следом, поставив сумку прямо у моей двери.

— Спасибо, — сказала я, глядя в пол, в свои уродские, но вдруг ставшие «классными» кеды.

— Не за что, — он уже повернулся, чтобы идти на лестницу. Но потом замер, обернулся и снова посмотрел на меня. Тем же взглядом, в упор, мимо очков, мимо нелепой стрижки, мимо мешковатой кофты, на мне висевшей.

— Я Марк, кстати.

— Лена, — выдохнула я.

— Приятно познакомиться, Лена.

Он кивнул и исчез за поворотом лестницы. Я слышала его шаги, тяжёлые, уверенные, которые поднимались всё выше и выше, к его квартире, откуда по ночам играла музыка. А я стояла перед своей дверью, прижимая к груди ключи, которые так и не смогла вставить в замочную скважину, потому что пальцы дрожали.

Он видел меня. Он сказал, что у меня классные кеды. Он помог донести сумку.

В моём шкафу рушились все полки. Достоевский падал на любовные романы, любовные романы сползали на ноутбук, а в ноутбуке была его история, которую я знала наизусть, но которая теперь не имела никакого смысла. Потому что теории о невероятности встреч разбиваются о практику лифтов в провинциальных многоэтажках.

Я, девушка, которая боится парней так сильно, что стала невидимкой, только что впустила в своё пространство мужчину, чью профессию я даже мысленно не могу назвать без чувства, будто я совершаю преступление против всех канонов высокой литературы. И хуже всего было то, что, закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, сползла на корточки, сняла очки и прошептала в пустоту:

Глава 3

Влюбиться за одну минуту в лифте — это не романтика. Это диагноз. Я, как филолог, знаю: в греческом языке есть слово «атараксия» — невозмутимость, высшая цель мудреца. Так вот, в тот вечер моя атараксия дала трещину, и в неё хлынула лава, которую я считала давно остывшей.

Я влюбилась. Не постепенно, как учат в книгах про правильные чувства. Не через совместное чтение стихов или прогулки под дождём. Я влюбилась со скоростью падающего лифта, когда тросы оборваны, а внизу нет натянутой сетки.

На следующее утро я проснулась с единственной мыслью: «Он назвал мои кеды классными». Я повторяла эту фразу, как мантру, чистя зубы. Я прокручивала её в голове, нарезая хлеб к завтраку. Мама спросила, почему я улыбаюсь, как дурочка. Я ответила, что мне приснился хороший сон.

Сон был явью, и это пугало.

В универ я пришла за час до первой пары. Аня и Катя уже сидели на подоконнике в коридоре, попивая кофе из картонных стаканчиков. Увидев меня, Аня прищурилась с видом следователя по особо важным делам.

— Ты светишься, — сказала она. — Это опасно. Светящиеся люди привлекают внимание хищников.

— Я? — я попыталась принять невозмутимый вид, но щёки уже предательски горели. — Просто выспалась.

— Ты никогда не высыпаешься, — резонно заметила Катя. — Ты читаешь до трёх ночи. Что случилось?

Я молчала целых три секунды. Это был рекорд сдержанности.

— Он заговорил со мной, — выпалила я. — В лифте. Сказал, что у меня классные кеды. Помог донести сумку. Представился. Его и правда зовут Марк.

Аня поперхнулась кофе. Катя перестала жевать свой безвкусный рисовый батончик, который она ела для «очищения кармы».

— Марк? — переспросила Аня, хотя отлично поняла. — Тот самый Марк? Порно… ну, ты поняла?

Я кивнула. Кивок вышел судорожным, как у китайского болванчика на приборной панели.

— И ты не умерла? — уточнила Катя. — Не упала в обморок? Не сказала ничего про… ну… его работы?

— Я сказала, что меня зовут Лена, — отчеканила я. — И поблагодарила за помощь. Всё. Я была вежлива. Я была нормальной.

— Ты была нормальной рядом с мужиком, которого смотрела в… — Аня оглянулась по сторонам и перешла на шёпот, — …в интимных сценах? Лена, это прогресс! Это прорыв! Это как если бы овца не убежала от волка, а спросила у него, не хочет ли он чаю.

— Он не волк, — возразила я, и в моём голосе прозвучала такая горячность, что даже я сама удивилась.

Катя и Аня переглянулись. В этом взгляде читалось всё: от «подруга поплыла» до «надо срочно её откачивать».

— Лен, — Аня взяла меня за руку. Голос её стал мягким, каким она разговаривает с бездомными котами. — Я понимаю. Высокий, татуированный, помог с сумкой. Это база. Но давай включим голову. Ты боишься парней. Серьёзно боишься. А тут мужик, чья работа —… ну, ты понимаешь. Это же не просто парень. Это парень, который…

— Который что? — я высвободила руку. — Который зарабатывает на жизнь тем, что делает то, о чём другие только мечтают? Или тем, что осмеливается быть собой, в отличие от нас, которые прячемся за книжками и делаем вид, что нам ничего не нужно?

В коридоре повисла тишина. Даже Катя, которая обычно реагирует на всё с задержкой в три секунды, замерла с открытым ртом.

— Ого, — сказала Аня. — Это говорит та девушка, которая три года не могла сказать парню «привет»?

— Та девушка умерла в лифте, — ответила я. — Её убили кедами.

Это была неправда, конечно. Я не умерла. Я, наоборот, родилась заново. И это новое рождение имело один побочный эффект, о котором я не сказала подругам: я стала одержимой.

Итак, я начала прислушиваться к потолку. Раньше музыка сверху была просто фоном, раздражающим фактором, помехой для чтения. Теперь каждый бас, каждая вибрация отдавалась у меня в грудной клетке, и я пыталась угадать его настроение по ритму. Громкий, агрессивный бит — он злой. Медленный, тягучий — задумчивый. Тишина — спит или ушёл.

Я начала выходить в магазин по три раза на дню, надеясь снова столкнуться с ним в подъезде. Я покупала хлеб, который мы не съедали, молоко, которое скисало, и мама уже начала подозревать у меня булимию.

— Лена, ты ешь на улице? — строго спросила она, выбрасывая очередную засохшую буханку.

— Нет, я… кормлю голубей, — нашлась я.

Голуби под окном, надо отдать им должное, за неделю разжирели до состояния небольших индюков.

Но Марк словно исчез. Я слышала его музыку, чувствовала его присутствие сквозь бетон, но видеть не видела. Моя влюблённость, лишённая подпитки, начала превращаться в лихорадку.

Я перестала есть нормально, заменив пищу чтением любовных романов в ускоренном режиме. Я дочитывала по две книги за ночь, и в каждой герой был похож на него — широкие плечи, татуировки, снисходительная улыбка. Но в конце каждой книги герой неизменно оказывался принцем, а героиня принцессой, и у них было красивое будущее без единой пиксельной съёмки.

Я начала писать. Сначала просто заметки на полях конспектов по античной литературе. Потом полноценные тексты. Я описывала его. Его руки, его голос, его глаза, которые видели меня. Я вписывала его в сюжеты, которые знала наизусть. Он был Реттом Батлером, который не уходил, а оставался. Он был мистером Дарси, который выходил из озера не в мокрой рубашке, а с сумкой картошки. Моя реальность и мои фантазии сливались в один вязкий, сладкий сироп, и я перестала понимать, где кончается дорама и начинается моя жизнь.

А потом, на десятый день, случилось то, что должно было случиться. Закон подлости, он же закон сообщающихся сосудов. Это если в одном сосуде (моя голова) уровень безумия поднимается слишком высоко, он обязательно перельётся в соседний (реальность).

Я возвращалась из универа, уставшая после семинара по славянской мифологии, на котором мы три часа спорили, был ли домовой добрым или злым духом. Я пришла к выводу, что домовой — это метафора невротической привязанности к месту, и преподаватель поставил мне пятёрку за «свежий взгляд».

Глава 4

На следующее утро я проснулась от тишины. Сверху не доносилось ни звука. Марк сдержал обещание — музыки не было. Я пролежала в кровати десять минут, улыбаясь в потолок, и чувствовала себя героиней романа, в котором наконец наступила светлая полоса.

Родители на кухне пили кофе. Папа читал газету, мама перебирала крупу. Всё было обычно, предсказуемо, скучно. Моя комната, мой шкаф с книгами, мой гипсовый Пушкин — всё это было моей крепостью, в которой я пряталась от мира. И вдруг я поняла, что хочу из неё выйти. Не насовсем, но… выглянуть. Посмотреть, есть ли жизнь за стенами.

— Мам, пап, — сказала я, выходя на кухню. — У вас на выходных какие планы?

— Мы с отцом хотели на дачу съездить, — ответила мама, не поднимая головы. — Картошку пора копать. А что?

— Ничего, — слишком быстро сказала я. — Просто спросила.

Они уехали в пятницу вечером. Я осталась одна. Впервые за долгое время я была полновластной хозяйкой своей жизни. Я могла слушать музыку на полную громкость, читать до утра, не выключая свет, и, самое главное, я могла привести подруг, чтобы смотреть фильм, не опасаясь, что мама зайдёт в комнату с вопросом: «А это что вы смотрите?»

Я позвонила Ане и Кате.

— Приходите завтра вечером, — сказала я. — Родителей нет. Устроим киномарафон.

— О, — протянула Аня. — А наш сосед сверху? Не будет мешать?

— Он обещал сделать тише, — я почувствовала, как к щекам приливает тепло. — Мы вчера с ним разговаривали. Он нормальный. Он… хороший.

— Ты влюблена, — констатировала Катя с другого телефона. — Это клинический случай. Мы приедем с диагностикой.

Они приехали в субботу в шесть вечера. С собой у них были пицца, чипсы, три литра колы и ноутбук Ани, в котором, по её словам, «было всё кино мира».

— Для начала — романтическая комедия, — объявила Аня, распаковывая пиццу. — Классика жанра. Чтобы разогреть сердечко нашей Лене.

— Не надо мне разогревать, — буркнула я, но села на диван, поджав под себя ноги. — У меня и так температура.

Мы включили фильм. Какой-то голливудский штамп, где красивые люди встречались, ссорились, мирились и в финале целовались под дождём. Я смотрела в экран, но думала о другом. О том, что Марк сейчас наверху. Один или с кем-то? Что он делает? Читает? Смотрит сериал? Может быть, тоже ест пиццу?

— Лена, ты не смотришь, — заметила Катя. — Ты зависла.

— Смотрю, — отмахнулась я. — Просто… задумалась.

— О ком? — Аня ухмыльнулась. — О том, кто живёт над тобой?

— О том, кто живёт надо мной, — призналась я. — Мне кажется, я схожу с ума. Я постоянно о нём думаю. Я даже начала писать…

Я осеклась, но было поздно.

— Писать? — Аня подалась вперёд. — Что писать?

— Ничего, — я закрыла лицо руками. — Глупости. Рассказы. Про… ну, про нас. Про то, как мы могли бы быть вместе. Про то, как он видит во мне не просто… а душу. Всё, как в книгах.

— Ох, Лена, — Катя вздохнула. — Ты опять строишь воздушные замки. А если он не такой? Если он просто… ну, знаешь… обычный мужик, который хочет одного?

— Он не обычный, — упрямо сказала я. — Он смотрел на меня по-настоящему. Он сказал, что у меня характер. Он держал меня за руку.

— Он помог тебе подняться по лестнице, — уточнила Аня. — Это вежливость, а не любовь. Лен, я не хочу тебя расстраивать, но давай смотреть правде в глаза. Ты — девочка из провинциального вуза, которая боится парней. Он — мужчина, чья жизнь — это… ну, ты поняла. Это разные миры.

— Миры пересекаются, — сказала я. — Если есть чувства, всё возможно.

Аня открыла рот, чтобы возразить, но почему-то лишь зевнула. В этот момент сверху раздался звук. Сначала глухой удар, будто кто-то уронил штангу. Потом второй. Потом — музыка. Не та, что обычно. Не басы и не ритмы. А что-то тяжёлое, агрессивное, с гитарным перебором, который вибрировал в стенах.

— Он обещал тише, — пробормотала я.

— Обещал? — Аня подняла бровь. — И ты поверила?

Музыка становилась громче. К ней добавились голоса. Мужские, женские. Крики, смех. Кто-то топал, будто танцевал чечётку на бетонном полу.

— Это вечеринка, — сказала Катя, прислушиваясь. — У него вечеринка.

— Да какого ж чёрта?! — Я резко встала с дивана. — Сейчас я поднимусь и попрошу сделать потише. Он поймёт. Он нормальный.

— Лена, не ходи, — Аня схватила меня за руку. — Ты не знаешь, кто там. Ты не знаешь, в каком он состоянии. Вдруг он пьяный?

— Он не пьяный, — отрезала я, хотя понятия не имела, пьяный он или трезвый. — Я просто скажу. Вежливо. Как соседка.

Я вышла в коридор, надела кеды (те самые, ретро) и поднялась на один этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Я подошла к его двери. Из-за неё доносился такой грохот, что, казалось, стены дрожат в такт басам.

Я подняла руку, чтобы постучать, но дверь была приоткрыта. Не заперта. Я толкнула её, и она отворилась, открывая мне вид на квартиру, которая была зеркальным отражением нашей, но… другой.

У нас всегда тихо, чисто, пахнет борщом и книгами. У него же дым, громкая музыка, разбросанная одежда, пустые бутылки на столе. В центре комнаты, там, где у нас стоит обеденный стол, у него был диван, и на этом диване сидели люди. Девушки в коротких топах, с ярким макияжем, полулежали на парнях в модных толстовках. Кто-то курил прямо в комнате, и дым поднимался к потолку и закручивался в спирали.

И среди них был Марк.

Он стоял у окна, держа в руке бутылку пива. Футболка на нём была расстёгнута, татуировки поблёскивали в полумраке. Рядом с ним сидела девушка, высокая, с длинными волосами, в коротких шортах, которые, казалось, были нарисованы на её теле. Она что-то говорила ему на ухо, и он улыбался. Не той открытой улыбкой, что в лифте, а ленивой, расслабленной, полупьяной.

Я застыла в дверях. Все мои слова, все заготовленные вежливые фразы про «сделайте потише, пожалуйста» вылетели из головы. Я смотрела на него, на девушку рядом, на этот чужой, громкий, яркий мир, в котором мне не было места.

Глава 5

Милота умерла. Я лично присутствовала при её агонии в субботу вечером, когда стояла у своей двери, слушала шаги Марка, уходящие наверх, и чувствовала, как внутри меня что-то перегорает. Не любовь, ибо любовь оказалась живучей, как сорняк. Перегорела вера в то, что доброта — это валюта, которую принимают в любом мире.

Я просидела с подругами до двух ночи. Мы смотрели «Секс в большом городе», и я делала вид, что мне интересно, хотя на самом деле прислушивалась к каждому звуку сверху. Музыка стихла около часа ночи. Потом были шаги, мужские и женские, смех, звук закрывающейся двери. Кто-то ушёл. Или несколько человек. Я не стала считать. Считать — значит признавать, что мне не всё равно.

— Лен, — Аня уже стояла в куртке, Катя ждала её в коридоре. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы мы остались?

— Уверена, — я выдавила улыбку, которая, наверное, напоминала оскал мёртвой рыбы. — Завтра у вас дела. А у меня… у меня будет разговор с самой собой.

— Не натвори глупостей, — строго сказала Катя. — И не слушай его музыку. Затыкай уши ватой.

— Я филолог, — напомнила я. — Я предпочитаю вате книги. Они толще.

Мы обнялись, и они ушли. Я осталась одна в пустой квартире, где родительская спальня зияла тёмным проёмом, а кухня пахла остывшей пиццей. Я прошла на кухню, налила себе чай, села за стол и уставилась в одну точку на стене.

Ровно в этой точке, если верить строительным чертежам, проходит вентиляционная шахта, соединяющая нашу квартиру с квартирой Марка. Я знала это, потому что однажды, когда музыка была особенно громкой, папа стучал по стене в надежде, что сосед сверху услышит. Сосед не услышал. Или услышал, но не понял. Или понял, но не захотел понимать.

«Ты слишком напряжена», — сказал он. «Расслабься».

Я представила его лицо в тот момент. Не злое. Не насмешливое. Оно было… снисходительным. Как у взрослого, который объясняет ребёнку, что Санта-Клауса не существует. «Расслабься, девочка. Это просто жизнь. В ней нет твоих дурацких правил».

Я допила чай, поставила кружку в раковину и пошла в свою комнату. Гипсовый Пушкин смотрел на меня с верхней полки, и в его безжизненных глазах мне чудилось осуждение.

— Что ты на меня смотришь? — спросила я его шёпотом. — Ты вообще стрелялся из-за женщины. Ты не авторитет в вопросах душевного равновесия.

Пушкин молчал. Он всегда молчал, когда был нужен.

Я легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Там, за бетоном, спал Марк. Один или с кем-то, я не знала и старалась не думать. Не думать у меня не получалось. Воображение, мой верный союзник в мире книг, превратилось в предателя. Оно рисовало картины: его руки, его улыбка, та девушка в коротких шортах, которая называла мой свитер «ретро».

— Хватит, — сказала я вслух. — Хватит быть милой. Милота не работает.

Я перевернулась на бок и закрыла глаза. В голове созревала мысль, которая ещё вчера показалась бы мне чудовищной. Мысль о том, что если доброта не помогает, нужно пробовать другие методы. Те, которые прописаны в законах, причём буквально.

Утром в воскресенье я проснулась с железобетонным решением. Я напишу заявление участковому.

Родители должны были вернуться с дачи только вечером, так что у меня был целый день, чтобы совершить этот акт гражданской сознательности. Я села за стол, открыла ноутбук и нашла в интернете образец заявления на соседей, нарушающих тишину.

Писать заявление оказалось сложнее, чем я думала. Я, филолог, человек, который на спор может написать сочинение о роли подтекста в романах Достоевского на десять страниц, застряла на фразе «Я, Лена Сергеевна…»

Потому что дальше нужно было писать правду. А правда заключалась в том, что меня бесила не столько музыка, сколько его существование. Его способность быть таким… ярким. Таким громким. Таким живым. И при этом не замечать, что под ним живёт девушка, которая готова была отдать всё, чтобы он просто посмотрел на неё так, как смотрел в лифте. Тем взглядом, который видел.

Но в заявлении участковому такие формулировки не принимают.

Я написала сухо, по факту: «Марк, проживающий по адресу… систематически нарушает тишину в ночное время, включает музыку на высокой громкости, проводит шумные мероприятия, что мешает отдыху моей семьи и создаёт дискомфортные условия для проживания».

Я перечитала текст три раза. Он был идеальным. Казённым, сухим, безэмоциональным. В нём не было ни слова про его татуировки, про его улыбку, про то, как я засыпала под звук его шагов, представляя, что он идёт ко мне. Только факты. Только буква закона.

Я распечатала заявление, положила его в чистый файл и отправилась к участковому.

Участковый пункт находился в соседнем доме, в полуподвальном помещении с решётками на окнах. Пахло там хлоркой, старой бумагой и безнадёгой. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с лицом человека, который видел в этом подъезде всё: от пьяных драк до семейных скандалов с вызовом ОМОНа.

— Здравствуйте, — сказала я, протягивая заявление. — Я хочу пожаловаться на соседа сверху. Он шумит по ночам. Устраивает вечеринки. Музыка очень громкая.

Участковый взял заявление, надел очки (у него тоже были очки, только не такие огромные, как у меня, а маленькие, круглые, которые делали его похожим на учителя физики) и прочитал текст. Потом снял очки, посмотрел на меня поверх них и спросил:

— Девушка, а вы пробовали разговаривать?

— Пробовала, — сказала я. — Он сказал, что я слишком напряжена, и предложил расслабиться.

Участковый хмыкнул. В этом хмыке было что-то такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол в кабинет этажом ниже.

— Ну, — он взял ручку и что-то пометил в заявлении. — Проверим. Как фамилия?

— Я не знаю фамилию, — призналась я. — Знаю только имя. Марк.

— Марк, — участковый записал. — Иностранец?

— Нет, вроде русский. Просто имя такое.

— Ну, Марк так Марк, — он сложил заявление в папку. — На днях схожу, проведу беседу.

Глава 6

Участковый пришёл во вторник вечером. Я узнала об этом, потому что сидела на кухне и делала домашнее задание по старославянскому языку, когда сверху раздались шаги. Не обычные, тяжёлые шаги Марка, а чужие, осторожные, с характерным цоканьем форменной обуви по кафелю в прихожей.

Я замерла. Родители были дома: папа смотрел телевизор в зале, мама готовила ужин. Я сделала вид, что погружена в учебник, но на самом деле я вслушивалась в каждый звук сверху, как радистка, ждущая сигнала.

Шаги стихли. Потом я услышала голоса. Голос участкового, такой официальный, немного усталый. И голос Марка.

Марк говорил спокойно, ровно, с лёгкой ноткой удивления. Я не разбирала слов, но чувствовала интонацию: он не спорил, не оправдывался, он просто… объяснял. Как взрослый объясняет учителю, что домашнее задание съела собака, и учитель верит, потому что не хочет вникать.

Разговор длился минут десять. Потом шаги участкового снова прошлёпали к выходу, дверь закрылась, и наступила тишина.

Я выдохнула. Не знаю, чего я ожидала, может быть, чувства выполненного долга, может быть, удовлетворения от того, что закон восторжествовал. Вместо этого я чувствовала пустоту. И ещё какое-то странное, подленькое ощущение, что я сделала что-то нехорошее. Что я нарушила негласное правило взрослого мира: разбирайся сам, не зови дядей с погонами.

Я прогнала эту мысль. Я имела право на тишину. Я имела право спать по ночам. Я имела право…

Мои мысли прервал стук в дверь.

Три удара. Коротких, уверенных. Я узнала бы этот стук из тысячи. Это был он.

— Я открою, — сказала мама, вытирая руки о полотенце.

— Нет! — я вскочила так резко, что стул упал. — Я сама.

Мама удивлённо посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я вышла в коридор, глубоко вздохнула, поправила очки, которые, как назло, снова сползли на нос, и открыла дверь.

Марк стоял на площадке. На нём был костюм.

Я не сразу это осознала, потому что мой мозг, привыкший видеть его в футболках и толстовках, отказался обрабатывать новую информацию. Тёмно-синий пиджак, сидящий идеально, как вторая кожа. Белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Брюки. Туфли. Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала для мужчин, которые знают, что такое стиль. Или с сайта, где мужчины знают, что такое…

Я оборвала эту мысль на полпути.

— Лена, — сказал он, и его голос звучал спокойно, даже вежливо. — Привет.

— Привет, — выдавила я.

— Можно войти? — он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила, впуская его в коридор.

Он вошёл. В нашей маленькой прихожей, пахнущей борщом и мамиными духами, он выглядел так же неуместно, как космический корабль в деревенском сарае. Его плечи почти касались стен, его рост делал потолок визуально ниже. Он огляделся с вежливым любопытством, задержал взгляд на моих кедах, стоящих у порога, и чуть заметно улыбнулся.

— Классные, — сказал он. — Не снимаешь?

— Это мои тапки, — буркнула я.

Из кухни выглянула мама. Увидела Марка, и её лицо вытянулось. Папа, услышав голоса, тоже вышел из залы. Семейный совет в сборе.

— Здравствуйте, — Марк кивнул родителям с такой естественной уверенностью, будто он был здесь своим. — Я ваш сосед сверху. Марк.

— Очень приятно, — мама нашлась первой. Она всегда умела сохранять лицо в неловких ситуациях. — А что случилось?

— Да так, — Марк посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, отчего у меня похолодели кончики пальцев. — Лена написала на меня заявление участковому. За шум. Вот, пришёл познакомиться. Поговорить.

Тишина в коридоре стала такой плотной, что её можно было резать ножом для масла.

— Лена, — голос мамы был напряжённым. — Ты написала заявление?

— Я… да, — я почувствовала, как щёки заливает краской. — Он шумит по ночам. Музыка. Вечеринки. Я просила…

— А участковый, — перебил меня Марк, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая насмешка, — пришёл, проверил. У меня, говорит, тихий вечер. Я слушал классическую музыку. Вивальди. «Времена года». Вы любите Вивальди?

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Классическая музыка. Вивальди. В его квартире, где пару дней назад полыхала вечеринка с полуголыми девочками и бутылками пива, сейчас звучал Вивальди. Я знала, что это ложь. Но я не могла это доказать.

— Участковый сказал, — продолжил Марк, поворачиваясь к моему отцу, — что претензий нет. Всё в рамках. Но Лена, видимо, очень чувствительная. Я понимаю. Молодые девушки, нервы.

Он сказал это так, будто защищал меня. Будто я была капризным ребёнком, которого нужно пожалеть, но не принимать всерьёз. Мои родители смотрели на него с неловким сочувствием. На лице папы я прочитала знакомое выражение: «Господи, какая же у нас дочь странная».

— Лена, — папа вздохнул. — Ну зачем ты сразу с заявлением? Можно же было поговорить по-человечески.

— Я говорила! — воскликнула я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я говорила! Он сказал, что я слишком напряжена!

— Ну вот видите, — Марк развёл руками, и этот жест был таким открытым, таким искренним, что я почти поверила в его невиновность. — Я же не со зла. Просто у меня работа такая — иногда нужно шумно. Но я стараюсь. Честно.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела торжество. Не злое, нет. Он не наслаждался моим унижением. Он просто… играл. И выигрывал. Потому что у него были правила, которых я не знала. А у меня были только книги.

— Ну что, — он снова повернулся к родителям. — Извините, если что не так. Будем дружить.

Он протянул руку папе. Папа пожал. Потом маме. Мама пожала, глядя на него с лёгким румянцем на щеках (даже мама не устояла, подумала я с горечью). Потом он посмотрел на меня.

— Лена, — сказал он, и его голос стал мягче. — Не обижайся. В следующий раз просто скажи. Без участковых. Договорились?

Я молчала. Я не могла говорить, потому что если бы открыла рот, из него вылетело бы всё: и про вечеринку, и про девушек, и про его снисходительную улыбку, и про то, как я плакала в подушку, слушая его шаги. И про то, что я люблю его. Люблю так глупо и безнадёжно, что готова даже на эту войну, лишь бы он продолжал на меня смотреть.

Глава 7

Но война, как известно, состоит не из одного раунда.

На следующее утро я вышла из подъезда в универ. Настроение было ниже плинтуса. Я переживала не столько из-за проигрыша, сколько из-за того, что родители теперь смотрели на меня с тревогой и непониманием. «Порноактёр», — повторила мама за завтраком, и в её голосе было столько ужаса, будто я сказала, что сосед сверху не кто иной, как серийный убийца. Папа молчал, но его молчание было красноречивее любых слов.

Я вышла на улицу, надела наушники, включила музыку погромче и зашагала к остановке. И не заметила, как из-за угла вышел Марк.

Он был в обычной одежде — джинсы, чёрная футболка, кожаная куртка. Сигарета в зубах. Увидел меня, и его лицо расплылось в улыбке. Той самой снисходительной, ленивой.

— Лена! — заорал он так громко, что я подпрыгнула, выдернула наушники и чуть не выронила телефон.

— Что? — я оглянулась по сторонам. Люди на остановке обернулись.

— Как дела? — спросил он, подходя ближе. Его голос был неестественно громким, как будто он разговаривал с тугоухим дедушкой, а не со мной. — Спишь нормально? Или опять музыка мешает?

— Ты… — я начала, но он перебил.

— А то я вчера специально потише сделал. Чтобы наша Леночка не нервничала. А то она у нас чувствительная, сразу к участковому бежит.

Он говорил громко. Очень громко. Люди на остановке уже не просто косились, а откровенно слушали. Я чувствовала, как мои щёки заливаются краской, и ненавидела себя за эту реакцию.

— Марк, — прошипела я. — Ты специально?

— Что специально? — он притворился удивлённым. — Я просто интересуюсь. Мы же соседи. Должны же мы как-то общаться? Или ты только через участкового?

Он улыбнулся. Я хотела сказать что-то резкое, но язык снова прилип к нёбу. В моей голове, как всегда в его присутствии, включился режим «аварийной остановки». Я развернулась и пошла прочь, даже не глядя на автобус.

— Лена! — крикнул он мне вслед. — Не обижайся! Я же по-доброму!

Я ускорила шаг. Сердце колотилось где-то в горле, и я слышала его смех, негромкий, добродушный, который почему-то ранил сильнее, чем любое злое слово.

Это было началом. Марк объявил мне войну, и его оружием была вежливость.

Он начал здороваться со мной каждый раз, когда мы встречались. Не просто «привет», а громко, на весь подъезд, с интонацией лучшего друга, которого не видел сто лет. «Лена! Привет! Как жизнь?» — кричал он, когда я выходила из квартиры, а он стоял на лестничной клетке и разговаривал по телефону. Соседка с первого этажа, баба Зина, уже начала подозревать, что у нас с Марком роман.

— Ох, Леночка, — сказала она вчера, встретив меня в лифте. — А парень-то у тебя какой видный! Сосед, говорят? Молодец, что не упускаешь.

— Он не мой парень, — выдавила я.

— Ага, — баба Зина подмигнула. — Я тоже так раньше говорила.

Самое ужасное случилось в пятницу вечером. Родители были дома, мы ужинали на кухне, когда в дверь постучали. Я открыла, и на пороге стоял Марк с бутылкой вина в руке. В джинсах, в белой рубашке с закатанными рукавами, свежевыбритый. Он выглядел как идеальный зять, которого мечтает заполучить любая мать.

— Здравствуйте, — сказал он, обращаясь к моим родителям поверх моей головы. — Извините, что без приглашения. Просто хотел загладить вину. Лена на меня обиделась, а я не хочу ссориться с соседями.

Он протянул вино маме. Мама, которая за полчаса до этого говорила папе, что «этот парень явно что-то скрывает», взяла бутылку с улыбкой, которая могла растопить Антарктиду.

— Ой, не стоило, — сказала она. — Проходите. Лена, пригласи молодого человека.

— Мама, — начала я, но Марк уже вошёл.

Он сел на кухне, как старый знакомый. Рассказывал папе про автомобили (откуда он знает про автомобили? он же порноактёр!). Обсуждал с мамой рецепт борща (она ему рассказала свой фирменный, с секретным ингредиентом). Он пил чай с вареньем, улыбался и был таким обаятельным, таким правильным, что я чувствовала себя сумасшедшей.

А потом, когда папа вышел в коридор, чтобы ответить на звонок, а мама отвернулась к плите, Марк посмотрел на меня. В упор. И сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Ну что, Лена? Опять будешь на меня стучать?

Его голос был мягким, почти ласковым. Но в глазах плясали чёртики. Он знал, что я ничего не могу сделать. Что я сижу на кухне, в своём дурацком свитере, с очками на носу, а он пьёт чай с моей мамой и держит меня за дуру.

— Не буду, — сказала я.

— Вот и умница, — он улыбнулся и громко, чтобы слышала мама, добавил: — Спасибо за чай, Елена Петровна. Обязательно приду ещё. Вы очень вкусно готовите.

Когда он ушёл, мама долго смотрела на закрытую дверь, потом повернулась ко мне.

— Лена, — сказала она. — Что ты на него всё время наговариваешь? Такой воспитанный молодой человек. И ухаживает за тобой, между прочим.

— Он не ухаживает, — сквозь зубы процедила я. — Он троллит меня.

— Что значит «троллит»? — не поняла мама.

— Это интернет-термин, — устало сказала я. — Обозначает провокационное поведение с целью вызвать эмоциональную реакцию.

— Ну, значит, нравишься ты ему, — заключила мама с непоколебимой уверенностью. — Мальчишки всегда дразнят тех, кто им нравится.

Я посмотрела на маму. В её глазах была такая искренняя вера в эту простую, детсадовскую логику, что у меня не хватило духу её разубеждать.

— Конечно, мама, — сказала я. — Наверное, так и есть.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, обхватив колени руками. Наверху, за потолком, снова заиграла музыка. Негромкая, приглушённая. Вивальди. «Времена года». Лето.

Он издевался. Он слушал классику, чтобы показать, что он может быть тихим, когда захочет. Что он просто не хочет.

— Ну что, Лена? — прошептала я в пустоту. — Ты объявила войну. Ты её получила.

И вдруг, посреди всего этого унижения, посреди злости и обиды, я поймала себя на том, что улыбаюсь. Потому что война — это взаимодействие. Это обмен энергией. Это точно не безразличие.

Глава 8

Война, как и любой литературный жанр, имеет свои законы. Эпическая поэма требует героя, трагедия — жертвы, а комедия — дурака. В нашей с Марком войне я успела побывать во всех трёх ипостасях. Я была героиней, когда поднималась в лифте с разбитым сердцем. Я была жертвой, когда участковый поверил его Вивальди. И я была дурой, когда краснела на кухне под взглядами родителей.

Но дураком быть надоело. Дураком быть унизительно. А я, как выяснилось в процессе войны, обладала одним неоспоримым преимуществом: у меня были верные подруги.

— Ты хочешь сказать, — Аня отложила телефон и посмотрела на меня с выражением, которое я видела только в документальных фильмах о партизанах, — что этот козёл тебя троллит, а ты сидишь и терпишь?

— Я не терплю, — возразила я. — Я разрабатываю стратегию.

— Стратегию? — Катя оторвалась от своего блокнота со стихами. — Ты пишешь план войны в вордовском документе? Лена, это же не книга.

— Всё книга, — сказала я с убеждённостью человека, который прочитал слишком много книг и теперь не отличает реальность от художественной литературы. — Просто у некоторых книг жанр — тихий роман, а у моей — триллер.

Мы сидели в моей комнате в субботу днём. Родители уехали к бабушке, и квартира принадлежала нам — трём филологиням, вооружившимся чипсами, колой и чувством глубокой несправедливости. Наверху было тихо. Марк или спал, или ушёл. Я прислушивалась к потолку с рефлексом, который уже стал физиологическим: тишина — расслабиться, шум — сжаться.

— Лена, — Аня наклонилась ко мне, и в её глазах горел огонь, который я никогда раньше не видела. Обычно Аня была скептиком-наблюдателем, летописцем наших с Катей безумств, а не их участником. Но сейчас она была похожа на инквизитора, который нашёл еретика. — Слушай меня внимательно. Ты говоришь, он устроил сраную вечеринку, когда мы вместе с тобой тихо проводили время?

— Да.

— Ты говоришь, он выставил тебя истеричкой перед участковым?

— Да.

— Ты говоришь, он пришёл к твоим родителям с вином и втирался в доверие?

— Да, всё так. К чему ты это?

— И он знает, что ты на него смотрела? — Аня понизила голос до шёпота. — Ну, там… на сайте?

— Нет, — я почувствовала, как к щекам приливает жар. — Этого он точно не знает. Я надеюсь.

— Значит, он троллит тебя просто так, для удовольствия, — заключила Аня. — Это оскорбление. Это война на уничтожение. И мы должны ответить.

— Аня, — Катя осторожно коснулась её руки. — Ты предлагаешь что-то сделать? Что-то незаконное?

— Незаконное? — Аня улыбнулась улыбкой, которая делала её похожей на чеширского кота. — Дорогая, я предлагаю законное. Абсолютно законное. В рамках Жилищного кодекса и правил добрососедства.

Она открыла свой рюкзак и достала оттуда блокнот, ручку и… планшет. На планшете была открыта карта нашего дома со схемами коммуникаций.

— Ты что, хакнула городские сети? — спросила я с уважением, которое граничило с благоговением.

— Не хакнула, — Аня пожала плечами. — Просто нашла в открытом доступе. Ты удивишься, сколько информации о твоём доме можно найти, если знать, где искать. Итак, слушайте план.

Она говорила минут двадцать. Я слушала и понимала, что недооценивала свою подругу все эти годы. Аня была не просто продвинутой пользовательницей интернета. Аня была гением саботажа, который по ошибке родился филологом. Её план был элегантен, как уравнение Эйнштейна, и жесток, как любая месть, основанная на знании человеческой психологии.

— Но у нас нет ключа от его щитка, — возразила я, когда она закончила.

— Ключ есть у всех, — Аня достала из кармана обычную скрепку. — Электрические щитки в наших домах запираются на замки, которые открываются любым тонким металлическим предметом. Это не сейфы, Лена. Это иллюзия безопасности.

— Откуда ты… — начала Катя.

— Я жила в общежитии два года, — перебила Аня. — Там, если ты не умеешь открывать щиток, ты не выживешь. Соседи сверху любили смотреть телевизор в три ночи. Я решила проблему за одну неделю.

Я посмотрела на Аню, потом на Катю, потом на потолок. Наверху было тихо. Марк не знал, что внизу, в квартире с гипсовым Пушкиным, трое тихих филологинь разрабатывали операцию, которая могла бы войти в учебники по партизанской войне.

— Что ж, я согласна, — сказала я.

— Я тоже, — неожиданно сказала Катя. — Он обидел Лену. За стихи обижают, а это смертный грех.

Я не писала стихов, но спорить не стала.

Операция началась в среду вечером.

Аня разузнала, что у Марка назначена важная встреча. В его квартиру должны были прийти какие-то люди «по работе». Она не сказала, откуда это знает, но я подозревала, что она либо взломала его аккаунт в социальной сети, либо применила методы агентурной разведки, о которых я даже не догадывалась.

— Сегодня в восемь, — прошептала Аня в трубку. — Я видела, как он закупался в магазине. Вино, мясо, фрукты. Будет приём. Мы должны ударить в самый разгар.

— Аня, это преступление, — сказала я, хотя руки уже дрожали от адреналина.

— Это хулиганство, — поправила она. — Разница огромная. За хулиганство дают штраф. За преступление — срок. Мы будем хулиганами. Или мы будем жертвами. Выбирай.

Я выбрала хулиганство.

В семь вечера мы собрались в подъезде. Катя принесла селёдку. Не филе, не кусочки в масле, а целую рыбину, купленную на рынке, пахнущую так, что даже баба Зина, вышедшая вынести мусор, сморщилась и спросила: «Девки, у вас кот в подъезде сдох?»

— Тише, баба Зина, — прошептала Аня. — Мы тут… научный эксперимент проводим. По биологии.

— А-а-а, — баба Зина кивнула с пониманием. — Ну, экспериментируйте. Только потом уберите за собой. Ладно?

Она ушла. Мы остались на лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом. Наверху, за дверью квартиры Марка, уже слышались голоса. Мужские, уверенные, с интонациями людей, которые привыкли, что мир вращается вокруг них.

— Сейчас, — Аня достала скрепку и подошла к электрическому щитку на лестничной клетке. Он был старый, ржавый, с облупившейся краской. Аня вставила скрепку в замочную скважину и начала что-то там ковырять с видом профессионального взломщика.