Мой персональный Люцифер

Пролог

Аннотация:

‒ Я превращу твою жизнь в ад, ‒ ласково обещает мне Демьян, и от сумасшедшего блеска в его глазах мое сердце пропускает удар, ‒ и стану твоим личным Люцифером…

Радов Демьян ‒ внебрачный сын олигарха и его единственный наследник. Он ‒ настоящий отморозок, беспощадный и жестокий, готовый стереть в порошок любого, кто посмеет на него косо взглянуть. А я посмела. И теперь он сделает все, чтобы втоптать меня в грязь…

Пролог

‒ Итак, ‒ издевательски тянет Радов, ‒ кого из вас наказать первой?

Стискиваю зубы так, что еще чуть-чуть ‒ и рассыпятся в крошку. Взглядом втыкаюсь в стену напротив, глядя чуть выше черноволосой макушки. Справа от меня огромное, во всю стену, зеркало Гезелла, и боковым зрением я вижу в нем нас с Кариной. Мы стоим перед Радовым, сидящим на диване, как провинившиеся школьники перед директором ‒ и слушаем, как он нас унижает. Эта манера Демьяна обращаться с работниками торгового центра так, будто мы грязь под ногами, неимоверно раздражает. Но, кажется, поведение мажора бесит только меня: боковым зрением вижу, как подбирается Карина. Не успеваю сказать и слова, чтобы ее предостеречь, как она неожиданно томно мурлычет:

‒ Меня… Накажите первой меня…

Дружки Радова смеются. Они так часто тут бывают, что я уже волей-неволей знаю их всех. Вижу, как похабно блестят глаза Грецика, предвкушающего омерзительное представление. Вижу, как облизывает губы Кротов. Вижу, как гримасничает девушка с темными, густо подведенными глазами. Вижу, как хмыкают другие девчонки ‒ такие же избалованные, эгоистичные и беспринципные твари, как Радов и его шайка. Испытываю острое желание взять со стола вот эту бутылку, взболтать ее, сорвать с нее крышку ‒ и обрызгать всех присутствующих так, чтобы они захлебнулись в алкоголе, которым заставлен весь стол.

И заставляю себя стоять смирно. Огрызнусь ‒ и Демьян отыграется. Деньги не появятся из воздуха по мановению волшебной палочки, а реабилитация Томы важнее моей гордости. Поэтому я стискиваю кулаки ‒ и молчу.

Пока молчу.

‒ Ты знаешь, за что я тебя наказываю? ‒ говорит Демьян Карине.

‒ Я была очень, очень плохой девочкой, ‒ подыгрывает та.

Меня сейчас стошнит. Как же это дешево и мерзко. Как в третьесортном романе или в очень дешевом кино. Насчет мажоров понятно: эти упиваются своей властью и вседозволенностью. Но почему Карина ввязывается в этот фарс?!

Взглядом я пытаюсь заставить ее одуматься и перестать плясать под дудку чертовых ублюдков, но она на меня даже не смотрит: все ее внимание устремлено на Радова. А тот сидит, развалившись, как молодой король: раздвинув длинные ноги, лениво склонив голову, полузакрыв глаза и усмехаясь краешком губ. Твердые, уверенные, почти зрелые черты лица, четкая прямоугольная линия челюсти, чувственные губы, обворожительные глаза ‒ ублюдку повезло с внешностью.

А вот характер дерьмо. Разгон от хорошего настроения до состояния бешенства ‒ со скоростью света. И с той же обратно. Никогда не знаешь, что щелкнет в его голове и что он выкинет в следующий момент. Последние события тому доказательство.

‒ Верно, - соглашается Радов, ‒ ты ужасно плохо себя вела. Ты назвала мою сестрёнку мелкой дрянью.

Я прикусываю губу, чтобы не начать ругаться: Радову плевать на сестру. Ни разу не видела их вместе, ни разу не видела, чтобы он о ней заботился или хотя бы про нее вспоминал. Ее не станет ‒ не прольет и слезинки.

Но зато не гнушается использовать ее как повод, чтобы докопаться до нас.

‒ И мне ужасно, ужасно жаль, ‒ кокетливо произносит Карина.

‒ Прекращай, ‒ не выдерживаю я, ‒ хватит унижаться.

Радов усмехается ‒ и произносит:

‒ Дождись своей очереди, Астахова. До тебя я тоже дойду.

Все. Больше не могу. Открываю рот, чтобы напомнить этому ублюдку, что он не наш босс, но тут снова вмешивается Карина.

‒ И в самом деле, ‒ говорит она, даже не глядя на меня, ‒ не надо так торопиться, Лера. Сначала я.

Лишаюсь дара речи от подобного поворота разговора, бросаю на нее изумленный взгляд. Нет, я знала, что в последнее время она готова к любым экспериментам ‒ но чтобы вот так попрать собственную гордость?

А Карина меж тем подходит к Радову, плавно покачивая бедрами в фирменной узкой юбке. Компания Радова подбирается. Сам он лениво смотрит на то, как она останавливается перед ним, прямо между его широко раздвинутых ног.

‒ Мне очень, ‒ выдыхает она, ‒ очень жаль, Демьян Егорович. Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

‒ На четвереньки, ‒ говорит Демьян.

Нет.

Немыслимо.

Это просто какой-то фарс.

Этого не может...

С широко открытыми глазами смотрю, как под одобрительный гул охреневшей молодежи Карина опускается на четвереньки.

И не верю своим ушам, когда он говорит:

‒ Лай.

Грецик довольно хохочет.

‒ Хорошо, ‒ Карина улыбается.

Она склоняет голову набок, словно очаровательный песик ‒ и говорит:

‒ Гав. Гав-гав.

Мне бы уйти. Послать всех и уйти. Но отвращение и неверие крепко держат меня на месте. Это как смотреть на что-то мерзкое ‒ отвратительно, мерзко, тошнотворно ‒ но невозможно оторваться.

‒ Что теперь? ‒ мурлычет Карина.

Ее даже не смущают свидетели. И их улюлюканье. Напротив. Она смотрит на девицу справа от Радова победным взором так, будто только что выиграла главный приз в лотерее. Сомнительный приз.

‒ А теперь, ‒ лениво приказывает Радов, ‒ лижи.

Он протягивает ей руку ладонью вверх. Карина медленно тянется вперед к его кисти ‒ и широко проводит по коже языком. К моему горлу подкатывает тошнота. Радов переводит на меня, застывшую в отвращении, свой взгляд и насмешливо произносит:

‒ Вот теперь, Астахова, твоя очередь...

1. Валерия

‒ Аккуратнее надо быть, девушка, вы меня толкнули.

‒ И че? Глаза разуй, сама на меня налетела.

‒ Ты как со старшими разговариваешь?!

‒ Отвали, тетя.

Проклятье… После развода Карина молодится изо всех сил и терпеть не может любое упоминание ее возраста: девушка, которая только что ее задела на эскалаторе, ударила точно по больному месту. Нужно поспешить, чтобы уладить конфликт, но, как назло, группа туристов из Китая галдящей бесцеремонной толпой подрезает меня и перекрывает проход к подруге, отчего я вынуждена замедлиться и подстроиться под их праздные шаги.

‒ Тетя? ‒ моментально заводится Карина. Она возмущается так громко, что слышно даже через два бутика. ‒ Ты кого тетей назвала, шпана драная?

‒ Ой, уймись уже, лохудра!

‒ Ах ты, дрянь!

Ну что за невезение! Я отчаянно пытаюсь выбраться из толпы, чтобы успеть до конфликта и не дать ему разгореться. Нет, дело не в том, что я такая хорошая подруга, которая чуть что, сразу мчится на выручку: просто мы с Кариной снимаем одну квартиру на двоих, а у нее уже есть два устных предупреждения. Если сейчас из-за скандала с посетителем ТЦ дойдет до выговора, ее просто уволят, и тогда она может съехать с квартиры, а я сейчас просто не потяну съем жилья в одиночку.

Да, я отнюдь не ангел. Выживание в большом городе, работа за копейки и необходимость помогать семье очень быстро приучили меня видеть наперед и понимать, чем то или иное событие могут угрожать мне в физическом плане.

А то, что Карина, такая же работница торгового центра, как и я, в данный момент агрессивно хватает девушку за рукав, не позволяя той уйти, и вокруг них уже собирается жадная до зрелищ толпа, ясно говорит мне о том, что дело пахнет грандиозным увольнением. Я не могу допустить, чтобы Карину уволили. Поэтому изо всех сил пытаюсь пробиться к эскалатору.

А дело уже принимает нешуточные обороты.

‒ Отпусти, тварь! ‒ звонка кричит девчонка.

Она кажется очень молодой, наверняка, старшеклассница. Одета как неформалка: розовое каре, черная толстовка, короткая розовая клетчатая юбка, высокие сапоги. За ее спиной болтается малюсенький тряпичный рюкзак с аниме-персонажем, наверняка приобретенный только что в одном из специализированных аниме-бутиков нашего «Семейного».

‒ Извинись! ‒ рычит Карина.

‒ Отвали, губошлепка!

‒ Губошлепка?! Ах ты сука!

Китайцы, привлеченные шумом, останавливаются и поворачивают на кричащих головы. Я едва не впечатываюсь в спину впередиидущей пожилой женщины, но зато теперь могу передвигаться быстрее: туристы стоят, и обойти их гораздо проще чем тогда, когда они шли хаотично.

Все, я вырвалась. Осталось всего немного…

‒ Кира, что тут происходит?

Про себя стону с досады. Ведь оставалось всего чуть-чуть! Через две секунды я бы дошла до Карины, угомонила ее и уговорила отпустить подростка ‒ но как раз за две секунды до этого подходит целая толпа молодых людей. И эти молодые люди совершенно определенно знают девушку-подростка и наверняка займут ее сторону. Значит, уладить конфликт так быстро, как я хотела, не получится.

Черт бы побрал взрывной характер Карины!

‒ Эта коза… ‒ начинает девушка, и тут я, наконец, до них дохожу.

‒ Прошу прощения! ‒ с ходу вмешиваюсь в перепалку и с силой перехватываю запястье Карины, вынуждая ее отпустить подростка. ‒ Моя коллега просто устала, сегодня был ужасный наплыв посетителей и мы все немного на взводе. Мне очень жаль за этот инцидент, прошу, не надо на нее злиться.

Я сопровождаю свои слова профессиональной извиняющейся улыбкой, надеясь исчерпать конфликт тут же на месте. Но мне это не удается: стервозного типа девушка из компании щурится и цедит, меряя нас с Кариной презрительным взглядом:

‒ И вы думаете, на этом все? Эта женщина удерживала мою подругу против воли, оскорбляя ее, только потому, что у вас наплыв посетителей?

Она права. Она чертовски права. А Карина нет. Карина действительно поступила необдуманно и некрасиво, и в другой ситуации я бы ее осудила. Но не сейчас. Карина платит семьдесят процентов аренды нашей квартиры, и я не хочу потерять ее как соседку. Просто не могу себе это позволить. Поэтому я пытаюсь снова:

‒ Это действительно вопиющий инцидент, и я это признаю. Моей коллеге не следовало реагировать так бурно, но она непременно извинится, верно?

‒ Извинится? ‒ повторяет Карина. ‒ Перед этой соплей? Хрена с два я перед ней извинюсь!

‒ Ты мою подругу «соплей» назвала?!

Стискиваю челюсть. Боже мой, Карина… Как же я устала устранять за тобой бардак и исправлять все твои косяки… Если бы не Поля… Если бы не моя младшая сестра, я бы не лезла из кожи вон, чтобы оставить соседку.

‒ Простите! ‒ я снова встреваю в разговор, и, приблизив свое лицо к лицу Карины, шиплю. ‒ Не устраивай тут скандал. Не забывай, у тебя уже есть два предупреждения.

‒ Да мне плевать! ‒ возмущается Карина. ‒ Ты слышала, как эта мелкая дрянь меня назвала?!

‒ Слышала, ‒ подтверждаю я, ‒ а теперь посмотри на то, как одеты ее друзья.

Карина бросает взгляд на группу молодых людей. Когда она, наконец, видит всю картину целиком, ее возмущение начинает стихать. Я подливаю масла в огонь:

‒ Такие вещи не купишь в нашем «Семейном». Посмотри, тут одни сплошные бренды. Раз они могут позволить себе так одеваться, значит, они не из простых семей. А раз так, то они могут нажаловаться родителям и доставить нам много проблем, если мы продолжим упорствовать дальше. Давай не будем доводить до греха.

‒ Но она…

‒ Я знаю, ‒ тихо соглашаюсь я, ‒ и они такие же. Но… они все еще дети.

Пусть уже гораздо выше и шире в плечах, но эти ребята выглядят как студенты, а это значит, что они младше нас с Кариной: ее ‒ лет на десять, меня ‒ года на три или четыре. Мы все склонны смотреть на людей младше нас с некоторым снисхождением, и мы с Кариной не исключение. Скидка на возраст, скидка на статус ‒ и вот Карина уже говорит:

2. Демьян

ДЕМЬЯН

Нашел.

Ее.

Я, блядь, ее нашел.

Девку, что смотрела на меня свысока. Девку, чьи небрежные слова выжгли в моем сердце пятно, которое нельзя оттереть. Девку, которую я поклялся когда-нибудь найти и сравнять с землей, чтобы больше никогда не смела смотреть на меня с таким превосходством и с таким пренебрежением. Я знал, что непременно увижу ее вновь, но даже и представить не мог, что встреча состоится в торговом центре моего отца.

Вот уж точно подарок судьбы!

Я представлял себе эту встречу иначе. Представлял, что буду уже взрослым и независимым. Представлял, что уже буду управлять корпорацией Радова-старшего. Представлял, что буду на пике своей власти и славы. Явлюсь к ней во всем блеске своего богатства, смерю ее таким же полным превосходства взглядом и спрошу: «И кто из нас теперь дешевка?»

И заставлю ее пожалеть о собственных словах ‒ и о тех последствиях, к которым они меня привели.

‒ Эта коза…

‒ Прошу прощения! Моя коллега просто устала, сегодня был ужасный наплыв посетителей и мы все немного на взводе. Мне очень жаль за этот инцидент, прошу, не надо на нее злиться.

А она изменилась. Стала чуточку старше, чуточку взрослее, чуточку строже ‒ но это все еще она, я узнал ее с первого взгляда. И она… одета в форму продавца местного супермаркета. Я просто гребаный везунчик ‒ могло ли мне повезти больше, чем сейчас? Сразу столько возможностей… Универ позади. Я хотел отправиться в Европу, чтобы отпраздновать конец студенческой жизни, но сейчас… Сейчас не хочу. Не смогу насладиться отдыхом полностью, зная, что она здесь. Просто сдохну от нетерпения, представляя, сколько всего могу с ней сотворить.

‒ И вы думаете, на этом все? Эта женщина удерживала мою подругу против воли, оскорбляя ее, только потому, что у вас наплыв посетителей?

Кристи любит скандалы. Чувствует себя в них, как рыба в воде. А еще пытается произвести впечатление на меня, называю мою сводную сестру своей подругой. Ни разу не видел, чтобы они общались. Да и плевать. Плевать на Кристи, плевать на Киру, плевать на шлюху с накачанными губами, которая стоит напротив нас, плевать на всех остальных.

Всех, кроме нее.

Астаховой.

‒ Это действительно вопиющий инцидент, и я это признаю. Моей коллеге не следовало реагировать так бурно, но она непременно извинится, верно?

Занятно. В универе эта девка держалась в стороне. Не участвовала в студенческой жизни, не заводила друзей, не ходила на тусы и не лезла в разборки. Молча приходила на занятия, училась, а после занятий уходила. Так какого черта изменяет себе сейчас?

‒ Извинится? Перед этой соплей? Хрена с два я перед ней извинюсь!

‒ Ты мою подругу «соплей» назвала?!

Ну же, посмотри на меня.

Хочу увидеть, как ты изменишься в лице, когда увидишь меня. Я совсем рядом, только руку протянуть. Просто поверни голову ‒ и ты столкнешься со мной лицом к лицу. Тогда, в универе, ты исчезла раньше, чем я смог тебя «поблагодарить» за характеристику. Но сейчас… Ты уже сама попала в мои лапы. Поэтому будь паинькой ‒ и посмотри на меня.

И тут…

Ты смотришь.

Ты будто слышишь мои мысли и смотришь на меня. Наши глаза сталкиваются. Я жду. Жду, когда в твоих глазах появится узнавание, а затем и страх, возможно, паника, но ты…

Отворачиваешься.

Так же безразлично, как если бы увидела простого прохожего.

Ты меня не узнала? Ты меня, блядь, не узнала?!

Ярость реагирует мгновенно. Рождается глубоко внутри, словно по щелчку пальцев, опаляет тело горячей волной, накрывает меня с головой. Никогда не мог ее контролировать ‒ мою слабость и мою силу. Вот и сейчас я чувствую, как меня охватывает желание схватить эту девку и трясти, трясти ее до тех пор, пока у нее не отвалятся все зубы. Ей повезло. Ей, блядь, невероятно повезло, что я не трогаю женщин. Но это не значит, что я отпущу ее просто так. Есть множество способов заставить человека пожалеть о том, что он вообще появился на свет.

‒ Простите! Не устраивай тут скандал. Не забывай, у тебя уже есть два предупреждения.

‒ Да мне плевать! Ты слышала, как эта мелкая дрянь меня назвала?!

‒ Слышала, а теперь посмотри на то, как одеты ее друзья.

О, ты даже понизила голос, чтобы мы тебя не слышали. Зачем? В тот раз, когда ты назвала меня «дешевкой», ты произнесла это слово достаточно громко для того, чтобы его услышали остальные студенты. Услышали ‒ и разнесли по всему универу. Тебе повезло. Ты выпустилась и исчезла из моего поля зрения раньше, чем я успел узнать, откуда пошли шепотки. А вот другим ‒ тем, кто повторил это слово за тобой ‒ повезло куда как меньше. Я показал им, каково это ‒ оскорблять меня. А вот теперь, наконец, добрался и до тебя.

‒ Такие вещи не купишь в нашем «Семейном». Посмотри, тут одни сплошные бренды. Раз они могут позволить себе так одеваться, значит, они не из простых семей. А раз так, то они могут нажаловаться родителям и доставить нам много проблем, если мы продолжим упорствовать дальше. Давай не будем доводить до греха.

‒ Но она…

‒ Я знаю, и они такие же. Но… они все еще дети.

Дети.

Ты назвала меня… ребенком?

Кончики пальцев начинает покалывать. Сжимаю кулаки, заставляя себя стоять на месте, но уже чувствую, как перед глазами появляется красная пелена. Ты не перестаешь выводить меня из себя, Астахова. Это талант. Еще ни одна женщина не заставляла меня так терять над собой контроль ‒ а тебе это удается так мастерски, как будто ты для этого и рождена. Сначала унизила меня в универе, потом даже меня не узнала, а напоследок назвала меня «ребенком».

Ты просто нечто, Астахова.

И я заставлю тебя пожалеть о каждом неосторожном слове в мой адрес. Не успокоюсь, пока ты не встанешь передо мной на колени и не запросишь пощады. Потому что я не прощаю обид.

И в следующее мгновение я, наконец, вновь появляюсь в твоей жизни, чтобы больше уже никогда не отпустить:

‒ Кажется, у нас проблема…

3. ВАЛЕРИЯ

ВАЛЕРИЯ

Поворачиваю голову на голос.

Парень. Скорее даже, молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, с наглым, но харизматичным лицом. Кажется знакомым, но я никогда не водила знакомств с подобными персонажами. Однако ощущение того, что мы уже когда-то виделись, не отпускает. Окидываю его лицо более внимательным взглядом ‒ и сталкиваюсь с ним глазами. Они у него… пугающие. Насыщенно-зеленые, в обрамлении темных пушистых ресниц, с чуть поднятыми наверх внешними уголками ‒ и какие-то бешеные, будто прямо сейчас он на взводе. Голос кажется веселым, но это ощущение обманчиво: интуиция шепчет, что этот парень в данный момент очень, очень зол.

Неужели из-за конфликта?

‒ Твоя коллега, ‒ говорит парень, и я глупо хлопаю ресницами, когда понимаю, что, во-первых, он обращается ко мне, человеку старше его, на «ты», а во-вторых, он открыто игнорирует самих участников скандала, отчего-то выговаривая именно мне, ‒ только что оскорбила мою младшую сестру.

Стискиваю зубы. Сегодня воистину отвратительный день. Сначала Карина на сорок минут заняла ванну с утра, из-за чего у меня оставалось буквально пять минут на душ; затем на работе возникла проблема со старой кассой; потом подростки разбили банку оливкового масла и мне пришлось отмывать его с кафеля; а теперь, вместо законного обеденного перерыва я разрешаю очередной конфликт Карины.

И остаюсь виноватой.

Меня тоже охватывает злость. Я не понимаю, почему крайняя ‒ я. Я ведь не участвовала в разборке. Я не обижала его сестру. Не держала ее за рукав, не давая уйти. Не обзывала ее. Наоборот, пришла, чтобы уладить конфликт: принесла свои извинения, просила извиниться Карину. Любой нормальный человек понял бы, что я миротворец ‒ так какого черта этот пацан обвиняет меня?

‒ Да, ‒ я говорю с ним медленно, как с маленьким ребенком. Ведь если он не понял такой очевидной вещи, значит, нужно донести ему это доходчиво, ‒ моя коллега действительно так поступила. Но она сожалеет. И я еще раз прошу прощения от ее имени.

Вроде я объясняю ему простым языком ‒ медленно и простыми словами. Но эффект прямо противоположный. Будто моя речь окончательно выводит парня из себя. Его зрачки расширяются, в глазах появляется какой-то нездоровый блеск. Кажется, он псих. Надо поскорее это…

‒ Какого, ‒ произносит он, делая шаг ко мне. Я в ступоре от такого внезапного сокращения расстояния и от того, какой он, оказывается высокий и большой, ‒ хрена я должен принимать твои извинения от ее имени?

Опасно. Он действительно ненормальный. Сейчас, вблизи, я вижу это особенно четко. У него напряжены желваки, на губах ‒ вызывающая беспокойство улыбка, а в глазных яблоках ‒ красные капилляры. Он накрывает меня сверху, нависает надо мной, как зонт, склонив голову вниз, но если зонт укрывает от непогоды и дарит ощущение безопасности, то тут ею и не пахнет.

Чувствую себя как уж на раскаленной сковородке. Очевидно же, что он псих. С таким лучше не связываться. Никакие доводы рассудка тут не помогут. Моя злость отступает, благоразумие берет верх. Я осторожно делаю шаг назад, вновь увеличивая расстояние между нами ‒ псих при этом не сводит с меня своих глаз ‒ и нейтрально произношу:

‒ Мы вместе работаем и мы дружим. Именно поэтому я извиняюсь за нее.

Я поворачиваюсь к подростку:

‒ Прости, она сделала это не со зла. Ей действительно очень жаль. Надеюсь, ты не в обиде.

Подросток бросает на Карину недовольный взгляд:

‒ А почему она сама не извинится?

‒ Вот именно, ‒ поддакивает еще один парень из компании, ‒ поругались эти двое, ‒ он кивает на Карину и подростка, ‒ а сцепились именно вы.

Поджимаю губы.

‒ Карина, ‒ перевожу взгляд на соседку, ‒ пожалуйста. Пожалуйста. Извинись.

Карина кривит губы. Мысленно умоляю ее, наконец, перестать выделываться и произнести это чертово слово. Наверное, до нее все же доходит, что от нас так просто не отстанут, поэтому она неохотно произносит:

‒ Прости.

Наконец-то. Тихо выдыхаю. Чувствую себя, как выжатый лимон. Все позади. До конца обеденного перерыва еще пятнадцать минут. Можно вернуться в магазин и успеть перекусить булочкой и чаем. Не ахти что, но раз на полноценный обед времени уже не осталось…

‒ Всего хорошего, ‒ я запоздало понимаю, что мысленно уже разошлась с компанией, поэтому прощаюсь и тяну за собой Карину, но тут…

‒ А кто сказал, ‒ произносит все тот же нахальный голос, ‒ что мы приняли ваше извинение?

Волосы на моей голове встают дыбом. Мне хочется повернуться и покрыть парня трехэтажным матом, но я напоминаю себе, что он псих, а с психами связываться ‒ гиблое дело. Но что делать с ним теперь?

Перед тем, как повернуться к компании, я возвращаю на лицо нейтральное выражение:

‒ Ваша сестра хотела, чтобы Карина извинилась сама. Карина извинилась. Конфликт исчерпан.

Парень улыбается. Еще шире. Как самый настоящий маньяк.

‒ Кира, ‒ говорит он, ‒ сделает так, как скажу я. А я не принимаю ваше извинение.

Я замираю. И что теперь делать? За всю свою рабочую практику, да и за всю свою жизнь, я никогда не сталкивалась с подобной ситуацией.

Подросток бросает на психа быстрый взгляд:

‒ Ну их уже нахрен. Пусть идут.

Сжимаю кулаки. Что брат, что девчонка, оба из одного теста: унижают, даже не задумываясь. Предостерегающе перехватываю Карину за руку, чтобы не вздумала огрызаться или, не дай боже, снова не влезла в перепалку. Да, это отвратительно. Да, бесит. Но лучше проглотить и забыть, как страшный сон, чем вновь нарываться на конфликт, который, несомненно, скажется на работе. Мне нельзя упускать это место. Тут тяжело, но тут стабильная зарплата, дешевое жилье поблизости, и перспективы роста до директора магазина. Мне ни в коем случае нельзя оплошать.

‒ Хорошо, ‒ внезапно говорит псих. Я теряюсь. Неужели он все же нас отпустит? ‒ Увидимся позже. И тогда вы извинитесь, как следует. Пойдем.

Они уходят. Молча смотрю им вслед. И даже почти не вздрагиваю, когда псих поворачивает голову, находит меня взглядом, и усмехается так, что у меня тревожно ноет под ложечкой.

4. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Отец у себя?

‒ У Егора В-викторовича совещание…

‒ Значит, у себя.

Не обращая внимания на бледнеющую секретаршу, я толкаю дверь в кабинет отца. Так и есть, полный кабинет людей. Очередной брифинг или как это хрень называется?

‒ Отец, давно не виделись.

‒ Я занят, ‒ бросает он.

‒ Вижу. Много времени не отниму. Я передумал отравляться в тур. Хочу «Семейный». Прямо сейчас.

Пауза. Его замы охреневают, но делают это молча. Отец скрежещет зубами.

‒ Выйди, ‒ требует он, ‒ я поговорю с тобой позже.

‒ Мне нужен этот торговый центр, ‒ не уступаю я, ‒ сегодня. Сейчас. Хочу его в свое полное и единоличное пользование.

Один из его замов хмыкает и переводит взгляд в окно. Другие сидят тихо, как мыши. А вот отец щурится:

‒ И ты думаешь, что можешь вот так ко мне явиться, ворваться в разгар совещания и требовать, чтобы я передал тебе торговый центр?

‒ А разве не для этого, ‒ я улыбаюсь, ‒ ты вытащил меня из приюта?

‒ Сопляк! ‒ рычит он, хлопая ладонью по столу. Черт, больно, наверное. ‒ Знал бы, каким ты будешь, ни за что бы тебя оттуда не забрал!

‒ Увы, сделанного не воротишь, ‒ сожалею я. ‒ Раз уж других сыновей у тебя все равно нет, я готов начать наследовать твой бизнес прямо сейчас. Оформи на меня центр.

‒ Егор Викторович, ‒ вмешивается тот зам, ‒ может, перенесем совещание?

Ну да, к чему окружающим знать про наши семейные разборки? Того гляди, это подорвет репутацию Радова-старшего. Я фактически уверен, что отец согласится, но он меня внезапно удивляет.

‒ Нет, ‒ отвечает он заму, ‒ мы не будем ничего переносить. ‒ И добавляет, обращаясь ко мне. ‒ Значит, ты хочешь «Семейный»?

‒ Уау, ‒ я хлопаю в ладони, ‒ какой ты догадливый.

Ожидаю, что он взбесится, но он неожиданно хмыкает. Откидывается на спинку своего кресла и насмешливо отвечает:

‒ Хорошо. Ты получишь этот центр.

Не успеваю я спросить про подвох, как он продолжает:

‒ Но с рядом условий.

‒ Ну конечно, ‒ я щурюсь, ‒ валяй.

‒ Во-первых, я требую от тебя сыновней почтительности и уважения. Во-вторых, ты сдашь мне экзамен на право управления центром. В-третьих, три месяца ты будешь работать тут, в моей компании, на самой низшей должности, и вникать в дела. В-четвертых, больше никаких карманных денег. Три месяца ты будешь получать стабильный оклад сотрудника среднего звена, а после оформления на тебя торгового центра ‒ если до этого, конечно, дойдет ‒ ты будешь получать среднюю зарплату управляющего.

‒ А это, ‒ я скалюсь, ‒ грабеж средь бела дня.

‒ Решать тебе.

Это и в самом деле варварские условия ‒ особенно для нынешнего меня. Но в памяти оживает знакомое лицо ‒ безразличный взгляд, сухо поджатые губы ‒ и холодный, нейтрально-вежливый голос.

‒ Идет, ‒ соглашаюсь я.

Я пойду на что угодно, чтобы получить этот центр и добраться до чертовой девки. Склонить перед отцом голову? Легко. Потом отгрызу его собственную. Работать за оклад и зарплату? Херня. Выживал и на меньшем. Трудиться в компании с утра до вечера? Это в теплом-то офисе со всеми удобствами? Неужели он и в самом деле думает, что может меня этим напугать?

‒ Хорошо, ‒ кивает он, ‒ начинай прямо сейчас.

Насмешливо цыкаю:

‒ Прошу прощения, отец и господа его заместители. Я сожалею, что прервал ваше совещание. Разрешите теперь откланяться?

Отец кривит губы:

‒ Если собрался вести себя так и дальше, на «Семейный» можешь не рассчитывать. Мне не нужны твои клоунские выходки. Хочешь центр, веди себя как любящий и почтительный сын. Хотя бы на людях.

А вот это уже сложнее. Хочется послать его к хренам собачьим ‒ человека, который обрюхатил и забыл мать, а потом явился ко мне спустя пятнадцать лет, чтобы было, кому наследовать его империю, и теперь требует от меня любви и уважения? Я никогда не буду испытывать к нему настоящей благодарности.

Но если это нужно, чтобы добраться до Астаховой…

‒ Конечно.

Я делаю над собой усилие. Убираю с лица ухмылку, которая неимоверно выводит Радова-старшего из себя. Выпрямляюсь, потому что даже я понимаю, что со стороны моя поза ‒ воплощение вызова: и ему, и всей этой офисной крысне, и всем их гребаным правилам. Приглушаю блеск в глазах. Делаю почтительное лицо. И нахожу в себе силы, чтобы произнести как можно искреннее:

‒ Мне жаль, что я вам помешал. Обещаю, что впредь подобного не повторится. Я приложу все усилия, чтобы в будущем вы могли мною гордиться.

Воцаряется тишина. Чувствую на себе изумленные взгляды его шестерок, но сам смотрю исключительно на лицо того человека, который возомнил себя моим благодетелем.

‒ Есть, ‒ он хмыкает, ‒ над чем поработать, но в целом неплохо.

‒ Разрешите идти?

‒ Подожди в приемной. После совещания к тебе подойдет Николай, он введет тебя в курс дел компании.

Молча проглатываю и это унижение. Вежливо склоняю голову и отвечаю:

‒ Хорошо.

Я выхожу в приемную, как мне и было велено. Секретарь, пугливо трущаяся у двери, вздрагивает при виде моего лица. Чувствую, как во мне поднимается волна ярости. Только что отец поставил меня на место при огромном количестве своих замов, наглядно показав, кто из нас главный ‒ и я позволил ему это сделать. Из-за тебя, Астахова.

И я выставлю тебе за это отдельный счет.

Сначала я медленно и методично уничтожу тебя. Потом так же медленно и с огромным удовольствием сравняю с землей Радова-старшего.

Потому что я всегда возвращаю долги.

5. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Я ужасно по тебе соскучилась.

‒ Я тоже, малышка. Как ты себя чувствуешь?

‒ Отлично. Мне тут нравится. Тут очень красивый медбрат, знаешь, такой олененок с большими синими глазами и обалденными пушистыми ресницами. Я его так зарисовала, что в альбоме места не осталось.

Это смешно ‒ но меня охватывает чувство вины. Поля в своем репертуаре: моя сильная, неунывающая, храбрая девочка, которой резко пришлось повзрослеть и пропустить счастливое беззаботное детство ‒ и все это из-за меня.

‒ Как нога? Боли еще есть?

‒ Слабые, почти незаметные. Если честно, я думаю, мы здесь только зря теряем время. На массажи и лечение можно было бы ездить и из дома, так было бы гораздо дешевле. И тебе не пришлось бы так упахиваться.

‒ Не думай о деньгах, это моя забота. Главное, чтобы от реабилитации был толк.

‒ В том-то и дело! Лера, мне кажется, мама перегибает палку. Я уже получила все процедуры, которые только можно получить, но она продолжает настаивать, чтобы я тут оставалась. Я не вижу в этом никакого смысла!

‒ Не говори так, малышка. Раз тебя там держат и еще не выгоняют, значит, есть над чем работать дальше.

‒ Лера, это платный центр! Конечно, меня будут держать здесь до тех пор, пока ты платишь им такую прорву денег!

‒ Не спорь, Поля. Это один из лучших центров страны, там работают топовые специалисты и профи своего дела. Я уверена, что когда ты оттуда выйдешь, ты будешь как огурчик.

‒ Ну вот меньше всего на свете я хочу быть похожей на огурчик!

Я улыбаюсь. Мне ужасно хочется оказаться рядом с сестрой, обнять ее, намотать на палец прядь ее волос, вдохнуть ее запах ‒ и еще раз сказать «Прости».

‒ Зато, ‒ я сбрасываю с себя печаль и пытаюсь ее подбодрить, ‒ ты каждый день можешь любоваться потрясающими видами и познакомиться со знаменитостями.

‒ Это да, ‒ соглашается Полина, ‒ того и другого тут навалом.

Реабилитационный центр «Андар» находится в глуши, на берегу реки, в окружении живописных гор и вечнозеленых кедров. Лечение там стоит бешеных денег, и именно в нем проходят реабилитацию многие известные спортсмены и знаменитости, получившие травмы. Нам невероятно повезло, что часть лечения оплачивается по государственной льготе, в противном случае мы бы не смогли его себе позволить. Но даже так… Даже так мне приходится жестко экономить и много работать, чтобы доплатить остальное. Впрочем, это неважно.

Главное, чтобы от реабилитации был прок, и Поля смогла зажить жизнью обычного человека.

‒ Ой, ‒ говорит Поля, ‒ Бэмби идет. Он сегодня в новой форме. Мне прямо сейчас надо его нарисовать!

‒ Давай, ‒ я улыбаюсь, ‒ не упусти его.

‒ Да ни в жизнь! Я тебе потом вышлю рисунки, ты обалдеешь!

‒ Договорились. Я люблю тебя.

‒ И я! Пока!

Разговор завершается. Я смотрю на экран телефона, где заставкой стоит наша совместная с Полей фотография ‒ и улыбаюсь.

‒ Почаще бы, ‒ говорит кто-то за спиной, и я вздрагиваю, ‒ ты так улыбалась. Сразу красивая становишься.

‒ Напугали, ‒ я качаю головой, ‒ Леонид Алексеевич.

Леонид Алексеевич ‒ наш охранник. Ему уже почти семьдесят, он давно на пенсии, но, чтобы помочь своим детям, работает тут.

‒ С сестрой говорила? ‒ спрашивает он.

‒ С ней, ‒ соглашаюсь я.

‒ Она до сих пор лечится?

‒ Да, все еще в центре.

‒ Эх, бедняжка, ‒ вздыхает старик, ‒ за что ей в такие годы такие испытания…

Я отвожу взгляд. В сердце колет.

‒ Я пойду, ‒ говорю неловко, ‒ мне еще товар принимать.

‒ Да-да, конечно-конечно, иди.

Мы расходимся в разные стороны. До конца рабочего дня все проходит спокойно. Разговор с Полей отвлекает меня от сегодняшнего обеденного происшествия, и вскоре я почти забываю о том, что произошло во время перерыва.

После работы я сталкиваюсь с Кариной в вестибюле «Семейного». В отличие от меня, работающей в супермаркете на минус первом уровне, она ‒ консультант в магазине одежде на втором этаже, и всегда заканчивает работу на десять минут пораньше. Вот и сейчас я только выхожу, а она уже стоит у большого входного зеркала и вглядывается в свое отражение, поворачивая голову в разные стороны. Затем замечает меня:

‒ Как по-твоему, на сколько лет я выгляжу?

Ей тридцать три. Она разведена, у нее нет детей, своего жилья. Она живет сегодняшним днем и все свои деньги она тратит исключительно на себя и на свою внешность: ресницы, губы, маникюр, одежда, туфли.

И у нее пунктик насчет своего возраста.

‒ Ты выглядишь моей ровесницей, ‒ ровно отвечаю я.

‒ Правда? ‒ она польщенно смеется. ‒ К нам сегодня на работу устроилась новая сотрудница. До этого она работала администратором в салоне красоте, и вот она говорит, что там появилась какая-то новая процедура, которая растворяет верхний слой…

Я слушаю вполуха, поддакивая время от времени. Все неизменно. Мы вернемся домой, в съемную квартиру, Карина займет душ на добрый час. За это время я приготовлю нам ужин и наскоро уберусь в квартире. Затем она выйдет ужинать и смотреть разные ток-шоу и сериалы, и я смогу тоже принять душ и закинуть наши с ней сегодняшние вещи на освежающую стирку и погладить часть вещей на завтра, чтобы не скапливалась гора белья. Все честно: Карина платит семьдесят процентов нашей аренды, взамен я беру на себя почти все бытовые обязанности.

Это уже стало рутиной. Казалось бы, что так будет и впредь.

Но, когда я ложусь спать, перед моими глазами отчего-то встает наглое молодое лицо ‒ и мое сердце тяжело сжимается от нехорошего предчувствия.

6. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Вот уж не думал, что когда-нибудь застану тебя за учебой.

Лекс заходит в мой кабинет, как к себе домой. Вольготно устраивается в кресле, закинув ногу на ногу, одергивает рукава. Движения спокойные, ровные, взгляд серьезный, строгий, никаких порывов, несдержанности, невоспитанности ‒ именно о таком преемнике мечтает любой олигарх. И именно такого сына желает видеть во мне Радов-старший.

‒ Какими судьбами? ‒ тяну лениво. ‒ Думал, ты уже свалил в Цюрих по делам своего папочки.

‒ Вылет вечером, ‒ соглашается он. ‒ Но мне хотелось посмотреть, действительно ли ты так занят бизнесом, как говорят остальные. Кристи жалуется, что последние две недели тебя не вытащить: тусы не посещаешь, в клубы не ходишь, на сходки забил. Я даже не поверил, если честно.

‒ И пришел убедиться в этом собственными глазами? Что ж, Кристи не врет. Я действительно… взялся за ум.

Лекс склоняет голову набок. Даже это получается у него серьезно и по-взрослому. Гребаный идеал. Хоть сейчас на обложку бизнес-журнала в колонку «Наследник года». Даже странно, что среди всего прочего отребья ближе всех я сошелся именно с ним.

‒ И что же, ‒ спрашивает он, ‒ побудило тебя это сделать?

‒ Рано или поздно, ‒ насмешливо скалюсь я, ‒ мне все равно придется принимать бразды правления в свои руки. Так отчего бы не начать сейчас?

Лекс щурится:

‒ Я слишком хорошо тебя знаю для того, чтобы поверить, что ты внезапно решил отказаться от поездки заграницу, которую планировал так давно, и начать готовиться перенимать дела отца, которого так люто ненавидишь. Должна быть причина, по которой ты передумал, и причина весьма веская.

Да. Он действительно слишком хорошо меня знает. Так хорошо, что это выводит из себя. Терпеть не могу, когда ковыряются в моих мотивах.

И это он тоже знает:

‒ Можешь не говорить, если не хочешь. Собственно, я увидел то, что хотел. Не буду тебя больше отвлекать. Ах да, ‒ он останавливается у самой двери, вынуждая меня снова оторваться от отчета, ‒ меня не будет до конца лета. С нетерпением жду нашей встречи осенью, чтобы увидеть, чего ты достиг.

‒ Проваливай.

Он уходит, напоследок аккуратно закрыв за собой ‒ и унося с собой остатки моего терпения. Пока мои сверстники веселятся и празднуют окончание университета, я пашу без выходных, как вол: заучиваю структуры, сферы ответственности, акционеров, поставщиков, изучаю договоры, езжу в офис, сижу на совещаниях, слушаю отчеты, сотрудничаю с отделами, вникаю в реальное положение вещей ‒ и изо всех сил, давя себе на горло, изображаю почтительного сына.

Единственное, что меня держит ‒ это бокс. Там, в подвале, я могу спустить пар и быть собой настоящим. Молотить грушу, выходить на ринг, вбивать кулак в лица и тела своих оппонентов, уворачиваться от их ударов и бить снова, сбивая костяшки пальцев в кровь. На эти два часа я становлюсь сам собой и могу себя не сдерживать ‒ и только эти два часа не дают мне слететь с катушек. Чувствую себя, как зверь, которого посадили на цепь и которого только раз в день выпускают на волю, чтобы размять ноги ‒ и предвкушаю тот момент, когда стану свободным окончательно.

И заставлю ответить людей, которые посадили меня в клетку.

День проходит за днем. Я вгрызаюсь в возможность получить «Семейный», как дикий пес вгрызается в кость. Работаю без устали и остановки, как не работал никогда. Я встаю в шесть утра, отправляюсь на пробежку, завтракаю, параллельно углубляясь в бумаги, еду в офис, вежливо склоняю голову перед отцом, внимательно слушаю его зама, уважительно называю его Николаем Вадимовичем, узнаю сотрудников, получаю гроши зарплаты, решаю текущие проблемы ‒ и учу, учу, учу. Учу во время поездки, учу во время обеденного перерыва, учу в любую свободную минуту, учу вместо сна. Стоит мне закрыть глаза, как перед глазами вспыхивают диаграммы, схемы, связи, цифры, цепочки, буквы.

И я рычу от злости.

‒ Ты, ‒ говорит мой наставник, ‒ делаешь успехи. Я вижу большой прогресс.

Складываю губы в максимально вежливую улыбку.

‒ А вот с лицом, ‒ он морщится, ‒ до сих пор проблемы. Выглядишь так, как будто готов загрызть меня на месте.

Это недалеко от правды. Я еще не оправился от того, что вынужден слушать его и называть по имени-отчеству. Но надо отдать ему должное: он не переходит границы, не пытается меня унизить или навредить, а просто и ровно вводит в курс дела и подсказывает, как лучше поступить в той или иной ситуации. Он хороший учитель.

А я очень, очень замотивированный ученик.

‒ Твой отец, ‒ говорит он, и я напрягаюсь, ‒ весьма доволен твоими успехами. Особенно тем, как ты разобрался с Union Construction. Никто из нас не ожидал, что проблема с поставкой разрешится так скоро.

Пытаюсь не улыбаться слишком хищно. Проблема с Union Construction? Никакой проблемы. Один из влиятельных мудаков, что сидит там в кресле, был вхож на мои вечеринки. И он слишком хорошо знает, что значит переходить мне дорогу. Поэтому он был заинтересован в решении проблемы больше, чем я.

‒ В любом случае, ‒ наставник трет глаза, ‒ до конца твоего испытательного срока осталось две недели. Ты уже готов к финальному экзамену?

Я улыбаюсь, уже даже не пытаясь скрывать свое удовлетворение:

‒ Готов. Более чем готов…

Скоро. Совсем скоро мы свидимся с тобой вновь, Астахова. И в этот раз ты от меня не ускользнешь.

7. Валерия

ВАЛЕРИЯ

С самого утра все валится из рук.

Сначала во время посуды я разбиваю любимую чашку. Затем, выйдя на улицу, я внезапно попадаю под дождь и по вмиг намокшим ногам понимаю, что пора менять прохудившиеся балетки. Позже, уже на работе, выясняется, что одна из наших сотрудниц заболела и теперь мне нужно замещать еще и ее. Такое ощущение, будто весь мир сговорился и обрушился на меня в одночасье.

Но я стискиваю зубы и убираю осколки, затем сушу волосы феном в уборной торгового центра, а затем молча набрасываю на себя дополнительные обязанности. Я не жалуюсь ‒ со дня на день объявят нового директора нашей точки, и я сделаю все, чтобы получить эту должность ‒ и прибавку к заработной плате в размере тридцати процентов. Я знаю, что после повышения я практически превращусь в корпоративного раба и буду дневать и ночевать на работе, но я готова. Лишь бы платили больше. Лишь бы у Поли было больше возможностей для восстановления.

‒ Слышали? ‒ говорит Леня. ‒ В «Семейном» новый управляющий. Говорят, придет сегодня.

‒ Нам-то какое дело? ‒ вздыхает Екатерина. ‒ Мы-то тут только помещение арендуем, нам их управляющий до лампочки.

Я согласна с ней. Наша сеть арендует торговое помещение на цокольном этаже торгового центра. У нас собственное руководство, и с управляющим «Семейного» мы не пересекаемся.

‒ Да погоди ты! ‒ Леня заговорщически понижает голос. ‒ Говорят, это сынок какого-то богача, хозяина самого центра!

‒ Сынок богача? ‒ переспрашиваю я.

Внутри меня что-то начинает ворочаться. Я моментально вспоминаю того психа, с которым столкнулась три месяца назад, но с тех пор прошло целое лето и я его больше не видела, несмотря на его обещание скорой встречи. Так какого черта вдруг вспомнила о нем сейчас?

‒ Ага! ‒ Леня подбирается, радуясь, что хоть кому-то его новость интересна. ‒ Представляешь, парню всего двадцать три, он только-только закончил универ ‒ и тут бац! Папочка-олигарх дарит ему торговый центр!

‒ Тьфу, ‒ возмущается Екатерина в сердцах, ‒ а поменьше песочницы не нашлось? Ему этот центр что, игрушка, что ли?

‒ Вот-вот, ‒ Леня доволен, ‒ кому-то на завершение универа родители дарят напутствие и доброе слово, а кому-то ‒ один из крупнейших моллов города.

Мне это не нравится. Что богатенький мальчик может знать об управлении торговым центром? И зачем вообще было его ему дарить? Не думаю, что человек в таком возрасте способен управлять таким огромным количеством персонала и поддерживать бизнес в том успешном состоянии, в котором он находится сейчас.

‒ Как бы этот мальчик, ‒ Екатерина озабоченно озвучивает мои мысли, ‒ не угробил «Семейный». И о чем только думал его отец?

Это верно. Если дела пойдут совсем плохо ‒ а я лично знаю примеры, которые торговые центры загибались из-за неэффективного менеджмента ‒ то наша сеть больше не будет арендовать тут помещение. А это значит, что мы будем съезжать. Переезд ‒ всегда лишние хлопоты и понижение зарплаты, поэтому ни одному из нас это невыгодно, особенно мне.

‒ Будем надеяться на лучшее, ‒ произношу я, хотя в душе полностью согласна с Екатериной, ‒ Леня, ты все ценники поменял?

‒ Нет, конечно! ‒ он округляет глаза. ‒ Там почти двести позиций, когда бы я успел?

‒ За то время, пока сплетничаешь? ‒ предполагаю я.

‒ Злюка.

‒ Давай, пошевеливайся, у нас полно работы.

‒ У нас всегда полно работы. А тебе не помешало бы немного расслабиться.

‒ Лера права, ‒ поддерживает меня Екатерина и ругается на Леню, ‒ поэтому поднимай свой тощий зад и тащи его в отдел выпечки, покупатели сегодня уже жаловались, что товар пробивается по другим ценам.

‒ Зад у меня, ‒ отзывается Леня, ‒ не тощий! Моя девушка может это подтвердить!

‒ Та, которая воображаемая? ‒ подкалывает его Екатерина.

Несмотря на тревогу, я не удерживаюсь от легкой улыбки, слушая их перепалку. Двоих более непохожих друг на друга людей сложно найти, но эти двое ‒ страдающая от избыточного веса сорокапятилетняя мать четверых детей и тощий, как жердь, любитель гламурных журналов и знаменитостей ‒ на удивление быстро нашли общий язык. Екатерина не забывает подтрунивать Леню насчет его увлечений и отношений, он не забывает возмущаться и тут же лезет к ней с новой порцией сплетен и слухов, не забывая просвещать ее о последних тенденциях в мире моды. В любом случае, эти двое, наконец, уходят, и я могу в полной мере вернуться к накладным.

Наступает обеденный перерыв.

И моя жизнь делится на «до» и «после».

‒ В кафе пойдем? ‒ спрашивает радостно Леня.

Я показываю ему свой контейнер с едой.

‒ Ну да, кого я спрашиваю. Кать, пойдем в блинную?

‒ Я на диете.

‒ Я куплю тебе диетический блинчик. И диетическую колу. И диетический салатик.

Переговариваясь, эти двое забирают свои кошельки и идут к выходу. Я перехватываю кассу: мой обеденный перерыв наступит тогда, когда эти двое поедят и вернутся. Однако, не успевают Екатерина и Леня покинуть супермаркет, как сталкиваются с настоящей процессией.

‒ Вот, ‒ слышу я, пробивая товар для покупателя, ‒ а это наш крупнейший арендатор, торговая сеть «Медалька». Общая площадь тысяча триста квадратных метров, сотрудничают с нами с девятнадцатого года.

‒ Товары по акции не желаете? ‒ спрашиваю я, краем уха прислушиваясь к разговору. ‒ Шпроты, спагетти, шоколад?

‒ Нет, спасибо, ‒ отзывается старушка.

‒ Ты, ‒ один из менеджеров «Семейного» подзывает Леню, ‒ сбегай за вашим директором.

Леня мрачнеет. Я слабо улыбаюсь старушке, роющейся в кошельке. Отсюда, из-за смешной вязаной оранжевой шапочки, мне не видно процессию, но я уверена, что в скором времени мы столкнемся лицом к лицу. Из кабинета торопливо шагает Альфред Альбертович. Я перехожу к следующему покупателю.

‒ Это Альфред Альбертович, ‒ говорит кому-то менеджер, ‒ директор «Медальки». Он вот-вот собирается покидать свой пост, поэтому, к сожалению, пробудет с нами недолго. Альфред Альбертович, а это новый управляющий «Семейного», Демьян Егорович.

8. Демьян

ДЕМЬЯН

Свершилось.

С самого утра я испытываю нетерпение, как хищник перед охотой ‒ или как гончая, напавшая на след. Я взбудоражен. Кровь пульсирует в моих венах, разгоняя по телу адреналин и возбуждение, стучит в висках, отстукивая барабанный ритм. У меня прекрасное настроение: даже довольное лицо отца, который лично принимал у меня последний экзамен, не может мне его сейчас испортить. Я добился, чего хотел: получил «Семейный» – и то, что к нему прилагается.

А значит, теперь я на шаг ближе к своей цели.

‒ Демьян Егорович! Рад, очень рад вас видеть…

Конечно. Так рад, что едва скрываешь кислое выражение лица. Предыдущий управляющий свалил сразу, как узнал, что меня посадили на его место, а ему предложили должность зама. Моего зама. Ушел сразу, громко хлопнув дверью и понося руководство. Будь это другая ситуация, я бы заставил его за это ответить, но сейчас… Сейчас я слишком, слишком доволен, чтобы обращать внимания на такие мелочи.

‒ Значит, вы администратор? ‒ уточняю я для проформы.

‒ Да, администратор всего офиса и заместитель управляющего. Я работаю с внешними партнерами и поручениями руководства, поэтому вы всегда можете на меня положиться…

Улыбается, а у самого дергается глаз. Тоже считаешь меня малолетним сопляком, который пришел сюда поиграться? Что ж, ты, наверное, по-своему прав. Я буду управлять «Семейным» так, как должен. Так, как меня учили и готовили. Но я действительно явился сюда не только из-за этого.

‒ Богдан Евгеньевич, верно? ‒ говорю я. ‒ Я бы хотел лично познакомиться со всеми заместителями. Вживую. Пусть прибудут в мой офис через десять минут.

‒ Э-э-э, ‒ Корнилов откашливается, ‒ видите ли, сейчас у всех заведующих летучки, так всегда бывает до открытия…

‒ Кажется, ‒ я улыбаюсь, ‒ вы немного не понимаете текущую ситуацию.

‒ Демьян Егорович?

В этот раз он даже не давится, называя по имени-отчеству человека вдвое моложе себя. Определенно делает успехи.

‒ Давайте-ка кое-что проясним, ‒ я склоняю голову набок, изучая его лицо, ‒ вы ‒ наемный рабочий, я ‒ управляющий. Ваш руководитель и ваш босс. Наши трудовые отношения исключительно вертикальные. И я сверху. А это значит, что все мои указания выполняются незамедлительно и без вопросов. Это ясно?

Он багровеет. Весь. Даже кончики ушей наливаются кирпично-красным. Но прежде, чем успевает выйти из себя и взорваться на тысячу мелких кусков, я его добиваю:

‒ Как успехи у вашей дочери?

Корнилов моргает.

‒ Видел ее выступление, ‒ продолжаю я, ‒ она отличная скрипачка, настоящий бриллиант. Как замечательно, что ее отец может позволить оплатить ей учебу за границей и билет в светлое будущее. Жаль будет, если однажды у него не будет такой возможности. Экономическая ситуация в стране крайне нестабильна. Случись что, накопления исчезнут, а другая достойная работа может и вовсе, ‒ я скалюсь, ‒ никогда не подвернуться. Особенно у того, кого однажды уже судили за преступление.

Он замирает на месте, переваривая мои слова. Даю ему время прийти в себя. Николай, обучающий меня зам Радова-старшего, дал мне краткую информацию про каждого члена дирекции торгового центра. Но нарыть слабые места каждого из них было уже моей инициативой. Они заставили меня пройти экспресс школу бизнеса. А школу жизни я уже успешно прошел сам ‒ в детдоме.

Прекрасный старт для взрослой жизни…

‒ Ну как? ‒ скрашиваю я. ‒ Замы уже готовы явиться в мой офис?

Корнилов сглатывает. Прожигает меня тяжелым мрачным взглядом. И нехотя выдавливает:

‒ Будут через десять минут.

‒ Лучше бы им поторопиться. У меня на сегодня запланировано крайне важное дело.

‒ … Понял.

Замы прибывают в течение десяти минут. Не знаю, как Корнилову это удается, но приходят все до единого. Рассаживаются, обмениваясь быстрыми многозначительными взглядами и легкими полуулыбками, за которыми скрывается тайная насмешка. И чувствую ярость.

Я ненавижу, когда надо мной насмехаются.

И четверть часа спустя они выходят из моего офиса, убедившись в этом на собственной шкуре.

‒ Проведи мне экскурсию, ‒ говорю я Корнилову.

Тот, мрачный как грозовая туча, сжимает челюсти:

‒ Конечно. Кабинеты администрации находятся в одном крыле, только бухгалтерия расположена в другом отделе. Здесь же находятся два ресторана и бар, туда едет отдельный лифт и предусмотрен отдельный вход для вип-гостей, попасть туда с торгового центра можно только через крытый переход со специальной ключ-картой, это позволяет избежать нежеланных гостей. Помимо этого, на входе стоит охранник, он обеспечивает дополнительную защиту и разворачивает заблудившихся. На третьем этаже зона развлечений. В нем находятся два кинотеатра…

Бла-бла-бла-бла. Все это я давно знаю. Вызубрил назубок во время подготовки. Зона развлечений на третьем этаже, зона бутиков, салонов и эконом фуд-кортов на втором и первом, подземные парковки на минус втором и на минус третьем уровнях…

… и торговый супермаркет на минус первом этаже.

‒ … всего у нас двести шестнадцать арендаторов. Это на тринадцать процентов больше, чем в прошлом году. Свободных помещений нет, проходимость везде более-менее ровная, единственное, есть отделы, например на втором этаже, где поток посетителей не такой высокий, но это уже не наша проблема, а проблемы троих арендаторов. Их товары не пользуются особым спросом, оттого в том крыле образовалась «мертвая зона», можно было бы их распределить по другим площадям, но…

Слышишь, Астахова? Это звук моих шагов.

‒ … минус первый этаж… Вот, а это наш крупнейший арендатор, торговая сеть «Медалька». Общая площадь тысяча триста квадратных метров, сотрудничают с нами с девятнадцатого года.

Я здесь, Астахова. Я шел к тебе так долго, но вот я, наконец, дошел. Подними голову.

‒ Товары по акции не желаете? Шпроты, спагетти, шоколад?

‒ Нет, спасибо.

‒ Ты. Сбегай за вашим директором.

9. Валерия

ВАЛЕРИЯ

Сердце…

… стучит с перебоями.

Смотрю на нового управляющего ‒ и не верю своим глазам. Это действительно он. Это действительно тот самый псих, с которым мы тогда столкнулись рядом с эскалатором. Тот самый, который не принял наши извинения. Тот самый, который сказал, что при следующей встрече мы извинимся перед ним, как следует. Значит, он и есть тот самый мажор, которому богатый папочка подарил торговый центр и должность управляющего?

Только не говорите…

…что этот псих упросил своего отца это сделать только для того, чтобы нам досадить?

Нет, что за глупые мысли… Это невозможно. Стать управляющим только для того, чтобы отомстить за инцидент с младшей сестрой? Для этого нужно быть полным неадекватом. Невозможно. Нет. Простое совпадение. Вероятно, он уже знал, что получит «Семейный» ‒ поэтому и вел себя тогда так нагло.

Но это не отменяет того факта, что сердце противно сжимается.

Опускаю голову, извиняюсь перед очередным покупателем, принимаюсь пробивать товар, мысленно пытаясь себя успокоить. И чего я так растерялась? Даже если он пришел сюда, это вовсе не значит, что он меня помнит. Вероятно, он уже давным-давно забыл о том инциденте рядом с эскалатором: ведь если помнить каждую обиду, которую тебе нанесли в жизни, можно спятить. Да. Успокойся, Лера, этому парню, родившемуся с серебряной ложкой во рту, нет никакого дела до тебя. Уверена, что поигравшись пару дней в хозяина торгового центра, он быстро заскучает и забудет сюда дорогу, полностью свалив всю работу на своих замов. Ведь так делают богатые детки?

Я восстанавливаю душевное равновесие, даже неверяще качаю головой, удивляясь своей первоначальной реакции. Вроде и триллеров не смотрю, чтобы так реагировать на простую встречу, а сердце все равно сжалось так, будто его пощекотали. Надо будет сегодня позволить себе расслабиться на часок. Наполнить ванну, кинуть туда бомбочку из набора, подаренного Кариной, и просто полежать в теплой воде, избавляясь от негатива, который накопился за день. Да, так и сделаю.

Мне нечего опасаться.

Я выбрасываю из головы психа и пробиваю товар следующему покупателю. Краем уха я слышу обрывки разговора еще не ушедшей администрации:

‒ … собираетесь уйти?

‒ Ох да. Мы с семьей переезжаем поближе к морю, мне уже предложили аналогичную должность в этой же торговой сети, поэтому я ничего не теряю.

‒ Очень жаль будет прощаться с Альфредом Альбертовичем, мы с ним сотрудничаем вот уже пять лет, будет жаль прощаться.

‒ Взаимно, Богдан Евгеньевич. К счастью, у меня есть достойные преемники, поэтому вы даже не заметите, что директор сменился.

‒ Вот как? Разве директора назначает не руководство вашей сети?

‒ Не всегда. В этот раз я замолвил словечко за одного человека, и руководство пока принимает решение на его счет. Но я уверен, что в скором времени он уже вступит в новую должность. Кстати, могу представить вам его прямо сейчас.

‒ Было бы замечательно. Я рад уже тому, что это ваш человек, а не пришелец со стороны.

‒ Именно это я и сказал в головном офисе. Валерия, подойди, пожалуйста, сюда. Катя, подмени Валерию пока на время.

Я поднимаю голову: вот уж не ожидала такого поворота.

‒ Прости, ‒ тихонько говорю Екатерине, которая переходит на мою кассу, ‒ ты осталась без обеда.

‒ Еще успею сходить, ‒ отмахивается она, ‒ а ты иди, тебя уже ждут.

Я передаюсь и подхожу к группе людей, по привычке натягивая на лицо нейтральное выражение. Мне не очень приятно встречаться с психом повторно, но радость от того, что меня представляют следующим преемником директора, перевешивает недовольство.

‒ Это Валерия, ‒ говорит Альфред Альбертович, ‒ она тут бессменно работает уже три года, знает все нюансы нашей сети и конкретно нашей точки и полноправно замещает меня весь последний год. В общем, она знает тут все, как свои пять пальцев, и, оставляя магазин ей, я более, чем уверен, что она станет отличным директором.

Мне приятно это слышать: нечасто меня хвалят.

‒ Валерия, это…

‒ Богдан Евгеньевич, ‒ я протягиваю руку, ‒ я знаю.

‒ Правда? ‒ удивляется Альфред Альбертович. ‒ Откуда?

‒ Мы тесно сотрудничали, ‒ кивает администратор центра, ‒ пока вы были в отпуске и она вас замещала. Рад, что следующим директором станете вы, Валерия. Мои поздравления.

‒ Спасибо, ‒ я улыбаюсь.

И застываю, когда псих внезапно говорит:

‒ А разве ты не слишком молода для директора?

‒ Не моложе, чем вчерашний выпускник для должности управляющего, ‒ огрызаюсь раньше, чем успеваю подумать.

Воцаряется тишина. Все, включая меня, замирают. Псих скалится. Не улыбается, именно скалится ‒ как зверь, который щерит клыки. По моей спине запоздало бежит мороз, мысленно ругаю себя последними словами: идиотка, надо же было снова ляпнуть, не подумав! Думала, что переросла привычку рубить правду-матку, оказалось, что нет ‒ и сделала это в самый неподходящий момент!

‒ Кхе-хе, ‒ Богдан Евгеньевич натужно смеется, пытаясь разрядить обстановку, ‒ уверен, два самых молодых директора нашего торгового центра еще покажут нам всем пример, как надо работать.

‒ Да, ‒ тянет псих, не сводя с меня глаз, ‒ уж мы-то покажем пример, как надо работать и взаимодействовать, верно, Астахова?

Стискиваю зубы из-за его неформального обращения. Этот мажор не меняется: что в тот раз, что в этот совершенно игнорирует элементарные правила вежливости.

Но нельзя вступать с ним в открытую конфронтацию. Это только усложнит мне жизнь. Не хочу тратить свою энергию еще и на склоки с богатеньким мальчиком, лучше направить ее в другое русло. На ту же самую работу, например.

‒ Верно, ‒ вежливо скриплю зубами.

‒ Что ж, ‒ Богдан Евгеньевич перехватывает контроль над ситуацией, ‒ пойдемте, Демьян Егорович, на этом этаже еще остались несколько точек, которые нужно посетить.

Он уводит психа. Процессия, состоящая из вновь назначенного управляющего и его замов, уходит дальше. Я бросаю в спину психа презрительный взгляд, а затем отпускаю Екатерину и возвращаюсь к работе.

10. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Имба, ‒ говорит Чуйка, озираясь, ‒ прямо как приват в клубе!

‒ Зачет, ‒ бросает Кристи, падая в кресло.

‒ Ахренеть, ‒ Крот смотрит в стекло, ‒ да тут за всем торговым центром можно следить!

И это так. Я выбрал и обустроил помещение сам: на третьем этаже, прямо в атриуме. По моему требованию здесь установили затемненное зеркало, и теперь я могу наблюдать за огромной площадью «Семейного», сам при этом оставаясь в тени. Но самое главное…

Бросаю взгляд на дальний угол. Там стоит рабочий стол, а на столе ‒ три выключенных пока монитора. На эти мониторы подаются картинки со всех видеокамер торгового центра, как в комнате охраны. Крот прав. Отсюда, из этого кабинета, обставленного как вип-номер в клубе, я могу следить за всеми сотрудниками «Семейного».

Включая и тех, кто работает на минус первом уровне.

‒ Здесь ведь реально, ‒ Чуйка расслабленно падает на кожаный диван, ‒ можно зависать и устраивать тусы! Ты поэтому тут так все устроил? Будешь теперь тут отрываться, раз летом не смог?

‒ Точно, ‒ подхватывает Крот, ‒ ты ведь все лето в офис таскался да экзамены сдавал, ни разу с нами не завис. Кристи вон вся извелась.

Крот бросает на Кристи взгляд и неосознанно облизывает губы. Он уже давно пускает на нее слюни, а сегодня и вовсе не может оторваться от ее выреза, но даже ослу ясно, что ему ничего не светит. Кристи не выбирает парней его уровня. Ей нужна рыбка покрупнее.

Такая, как я.

А мне плевать. Она доступна. Стоит мне свистнуть, как она тут же прыгнет на мои колени ‒ поэтому не вижу смысла стараться. В моей жизни всегда было много девчонок, готовых расстелиться по первому моему зову. Я пресытился. К тому же, сейчас у меня другая цель.

И эта моя цель лезет из кожи вон, чтобы стать следующим директором гребаной «Медальки».

Сначала я хотел вмешаться и сделать так, чтобы ее не согласовали. У Радовых большие связи. У Радовых много власти. Мне не составит труда обратиться к кому надо, чтобы торговая сеть пересмотрела назначение и поставила кого-то другого. Но потом… Потом до меня дошло. Если она станет директором и возьмет на себя ответственность за все торговое помещение и весь супермаркет, у меня будет гораздо большее поле для маневра. Больше возможностей, чтобы шаг за шагом подталкивать ее к пропасти. И наблюдать, как она будет падать, отчаянно пытаясь за что-либо уцепиться.

‒ О чем думаешь? ‒ внезапно говорит Чуйка.

‒ А что?

‒ У тебя сейчас такое лицо было… кровожадное.

Смеюсь:

‒ Правда?

‒ Ага, ‒ он радуется, что я не вышел из себя, ‒ будто перед тобой миску с сырым мясом поставили…

Скалюсь. Он замолкает, поняв, что только что сморозил.

‒ Я про то, ‒ говорит торопливо, ‒ что это… ну…

Чуйка злорадно гогочет. Этому в кайф, что Крот совершил промашку. Эти два урода похожи характерами ‒ и терпеть друг друга не могут. Прямо заклятые враги. Там, где преуспеет один, исходит гнилой завистью другой. Там, где падает первый, второй возносится на седьмое небо от счастья. И при всем при этом они оба продолжают ходить на одни тусовки. Чтобы продолжать друг другу вредить.

Я думал, такое только в кино бывает.

‒ Приват, ‒ мурлычет Кристи, ‒ и в самом деле класс. Устроишь здесь тусовку по случаю своего назначения?

‒ Да, ‒ подхватывает Крот, ‒ может, соберем остальных?

Подхожу к стеклу и смотрю в атриум. Отсюда, с высоты третьего этажа, все пробегающие внизу похожи на мелочь под ногами. Как будто кто-то вытащил горсть монет из кармана и кинул вниз ‒ и монеты побежали, покатились в разные стороны. Вон та жирная, закатилась в фудкорт, чтобы словить еще больше холестериного кайфа. Вот эта самая мелкая покатилась в игровую, чтобы осесть там среди конструкторов. Вот эта блестящая упала в маникюрном салоне.

А вот эта…

Щурюсь, когда замечаю внизу знакомую фигуру. Она кажется мне знакомой. Где-то я ее уже…

Вспомнил.

Это та самая фифа, которая тогда вякала на шкетку. Та самая, с которой все началось. Если бы не она тогда не столкнулась с Кирой, я бы не встретил Астахову. Как занятно. Смотрю сверху вниз, чувствуя, как поднимается настроение. Фифа идет на обед. Фифа кокетливо поправляет волосы. Фифа надувает губы. Фифа из тех, кому нужно мужское внимание. А еще она та, через которую можно воздействовать на Астахову. Хрен знает, почему Астахова тогда за нее вписалась, но сейчас мне это на руку.

Еще один рычаг воздействия.

Еще один козырь в мои руки.

‒ Да, ‒ произношу я, не сводя глаз с маленькой фигуры, ‒ давай.

‒ Серьезно? ‒ удивляется Крот. ‒ Ты согласен?

Поворачиваю к нему голову, произношу, даже не скрывая предвкушения и веселья:

‒ Зови только самых-самых, человек десять. Устроим вечеринку прямо тут.

‒ Ништяк! ‒ подскакивает Чуйка и достает телефон. ‒ В какое время подваливать?

Рабочий день сотрудников торгового центра заканчивается в восемь. Значит, нужно успеть раньше.

‒ Давай к пяти.

‒ К пяти? ‒ округляет глаза Чуйка. ‒ Так рано? Сеня, к примеру, к пяти дня только глаза после попойки продирает. Может, позже?

Бросаю на него хищный взгляд. Тот ожидаемо отводит глаза:

‒ П-понял… К пяти так к пяти.

‒ А будет норм? ‒ щурится Кристи. ‒ Мне-то плевать, где веселиться, но ты ведь так парился из-за этого центра. Все лето с ним возился, я уж думала, ты на нем совсем помешался. А теперь вдруг решил тут оттянуться. Как-то не вяжется.

Улыбаюсь:

‒ Центр теперь мой. Могу делать с ним все, что захочу. А я хочу немного повеселиться. А ты разве нет?

Кристи задумчиво хмурит брови. Я смеюсь.

Да, Астахова, веселье начинается.

Ты ведь к нему готова?

11. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Поздравляю! ‒ радуется Поля. ‒ С назначением!

‒ Спасибо, ‒ я радостно смеюсь, ‒ я ужасно нервничала, боялась, что сверху не согласуют.

‒ Зачем? ‒ удивляется сестренка. ‒ Только слепой не увидит, что ты лучше всех подходишь на эту должность!

Мы общаемся с ней по видеосвязи. На экране ее радостное светлое лицо. А вот на заднем фоне отчего-то не белые стены, а клены и ели.

‒ Где ты? ‒ спрашиваю я. ‒ Только не говори, что ты в лес ушла.

‒ Не-ет, ‒ она смеется, ‒ я не авантюристка. Я в парке гуляю.

‒ Там не опасно? ‒ я хмурюсь. ‒ Слишком густой парк, почти как лес.

‒ Так это и есть часть леса, ‒ удивляется она. ‒ Просто его оградили забором.

‒ Поля!

‒ Да ничего опасного тут нет! Смотри!

Она меняет режим камеры и я вижу парк. Слишком густой парк.

‒ Поля, почему там так темно? А что, если там кто-то прячется?

‒ Мы же не в триллере, ‒ удивляется она. – Кто тут будет прятаться? Разве только папарацци. Но здесь на каждом углу охрана, везде понатыканы камеры, говорят, даже тепловизоры есть. Тут не то, что человек, даже мышь незамеченной не проскользнет.

– И все же, ‒ я хмурюсь, ‒ будет лучше, если ты не будешь уходить так далеко от центра. Почему ты вообще ушла в парк? Ты же обычно в саду рисуешь.

Поля – замечательный художник. Она обожает комиксы, мангу, манхвы, вебтуны ‒ и рисует сама. Весь ее альбом заполнен скетчами и историями, а галерея в моем телефоне ‒ ее рисунками. Я честно радуюсь ее таланту.

Но не могу не думать о том, каким образом он у нее развился.

‒ А, ‒ Поля чуть мрачнеет, ‒ да просто захотелось подышать свежим воздухом.

‒ И что, ‒ не понимаю я, ‒ воздух в парке свежее воздуха в саду?

На мгновение на ее лице отражается замешательство: Поля понимает, что прокололась. Но все равно пытается выкрутиться:

‒ В парке воздух чище!

‒ Чем в саду?

‒ Ага!

‒ А если правду?

Поля вздыхает. И раскаянно произносит:

‒ Там мама.

Я опускаю взгляд. Настроение стремительно падает вниз. Совсем забыла. Мама приехала к Поле пару дней назад, чтобы ее навестить: я ведь сама отправляла ей деньги на дорогу.

‒ Она за старое? ‒ сухо спрашиваю я.

Судя по лицу сестренки, могла и не уточнять. Поджимаю губы.

‒ Ты же ее знаешь, ‒ Поля неловко смеется, ‒ я просила ее так не делать, но…

Она замолкает и неловко трет шею. Я и так знаю, что она хочет сказать. Мама все равно ее не послушается. Сядет на уши любому человеку, который не успел сбежать, и будет рассказывать о том, какая она бедная и несчастная. Что ее младшая дочь когда-то подавала большие таланты в художественной гимнастике, но один несчастный случай, и будущее ее ребенка загублено.

Мама любит, когда ее жалеют. Порой мне кажется, она даже упивается состоянием Поли, но я отгоняю подобные мысли прочь. Она мать. Естественно, она будет переживать за свою младшую дочь и просить персонал и окружающих относиться к последней по-особенному.

‒ Что ж, ‒ я перевожу тему разговора, ‒ в любом случае, не углубляйся слишком сильно. С твоей-то рассеянностью ты и среди трех елок заблудиться можешь.

Поля краснеет.

‒ Что? ‒ удивляюсь я. ‒ Ты уже?

‒ Всего-то один раз, ‒ она корчит забавную рожицу.

‒ Ты уже успела там заблудиться?! ‒ не верю я.

‒ Ну… парк большой. И вообще. Я бродила-бродила. Вроде по тропинкам шла, а выход не нашла. А потом увидела камеру и помахала рукой. И сказала, что я, кажется, заблудилась. И через пять минут появился сотрудник центра и вывел меня оттуда. И сказал, чтобы в следующий раз я не заходила слишком далеко.

‒ И ты все равно снова туда пошла?

‒ Так я совсем у входа! Вон, даже охрану отсюда видно, ‒ Полина машет кому-то рукой.

‒ Кому ты машешь? ‒ хмурюсь я.

‒ О, Артему. Он сегодня охраняет второй вход. Наверное, Костю замещает. Или Игоря. Они тут постоянно меняются.

‒ Боже, Полина…

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

‒ Поля, очень тебя прошу. Давай ты не будешь заводить сомнительных знакомств, хорошо?

‒ Почему сомнительных? ‒ удивляется она.

Поля ‒ ангел. Красивая, юная, увлеченная своим хобби ‒ и совершенно наивная. Нельзя допустить, чтобы ее обидели.

‒ Пожалуйста, Полина, ‒ мягко говорю я, ‒ давай ты не будешь сближаться с кем попало, ладно?

‒ Они не кто попало! ‒ возражает она. ‒ Знаешь, как они помогли мне с образами? Мне нужно было нарисовать охрану в особняке, как оружие держат, как стоят, как бегут, как хватают преступника. Так никто не отказал! Стояли в позах и ждали, пока я их нарисую!

Ладно. Ладно.

‒ Хорошо, ‒ признаю я, ‒ возможно, они действительно не сомнительные.

‒ Вот! ‒ она победно улыбается. ‒ Видишь! Они очень хорошие!

Послушать Полю, так весь мир вокруг состоит из исключительно хороших людей.

‒ Пусть так. Но только не оставайся ни с кем наедине, ладно?

Она качает головой. Укоризненно, совсем как взрослый, когда ребенок снова что-то натворил. Возможно, я действительно перегибаю палку с ее опекой, но иначе я не могу.

Один раз я уже упустила ее из своего поля зрения. И расплачиваюсь за это до сих пор.

‒ Мне пора, ‒ говорит она, ‒ на процедуры. Люблю тебя.

‒ И я тебя, ‒ улыбаюсь в ответ.

Она отключается. Продолжаю смотреть на экран.

‒ Снова сестренка?

Это Карина. Странно. Сейчас у нее должен быть обеденный перерыв. Что она делает тут внизу?

‒ Ты зашла, чтобы купить тут обед? ‒ уточняю я.

‒ Купить тут обед? ‒ ее аж передергивает. Я поджимаю губы. Качество готовой еды в нашей точке на высоком уровне, и ее пренебрежение к нашему отделу кулинарии меня задевает. ‒ Боже упаси, нет! Я по другому поводу. ‒ Ее глаза вдруг начинают блестеть. ‒ Ты слышала, что новый управляющий устроил тут вчера вечеринку? А знаешь, что он пригласил на нее несколько сотрудниц?

12. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Это правда?

‒ Вы о чем?

‒ Я о слухах.

Насмешливо ухмыляюсь прямо в лицо Корнилову. Сильно, видать, его припекло, раз примчался прямо с утра да сразу в мой офис.

‒ Обо мне, ‒ цыкаю я, ‒ ходит много слухов. Не могу знать, какой конкретно вы имеете в виду.

Он отчетливо скрипит языками:

‒ Я о том, что вы устроили тут вчера… вечеринку. Прямо в торговом центре. И пригласили на нее своих друзей. И сотрудников центра. А по окончании вечеринки вы, говорят, весьма щедро одарили сотрудников.

‒ Ах, вы об этом слухе… И вы поверили?

На его лице отражается несказанное облегчение:

‒ Так значит, это ложь?

Я смеюсь:

‒ Нет, это правда.

Он каменеет. Кажется, даже теряет дар речи от потрясения, потому что не может вымолвить и слова. Я хмыкаю, развеселившись от его выражения лица, и этот звук, наконец, приводит его в себя.

‒ Вы… Вы… Да вы с ума сошли?!

О. Как его пробрало. Нет, я знал, что он наверняка будет недоволен, но чтобы вспылил вот так открыто… Похвально.

‒ Да вы вообще думаете, что творите?!

Склоняю голову набок, изучая его простецкое, налитое гневной краской лицо. Он некрасивый. Я бы сказал, уродливый. Похож на бульдога. Еще и бывший зэк. Однако ж отхватил себе красавицу-жену. Да и люди к нему тянутся, несмотря ни на его прошлое, ни на его внешность. Занятный кадр. Еще и ценный. Я бы не хотел его упускать. Он воистину делает многое для «Семейного». Пусть его и держат деньги и страх, что в другом месте не сможет обеспечить будущее своей дочери, но о торговом центре он печется от чистого сердца.

‒ Это же торговый центр! Вы ‒ управляющий! ‒ он продолжает разоряться, не догадываясь о ходе моих мыслей. ‒ Здесь вам не ночной клуб, а вы не его посетитель, чтобы вы могли вытворять тут хрен знает что! Да как вам вообще в голову пришло устраивать тут нечто подобное!

‒ А что не так? ‒ наигранно удивляюсь я.

‒ Что не так? ‒ ошеломленно переспрашивает он. Кажется, его сейчас хватит удар. ‒ Что не так?! Ты, сопляк…

‒ Поосторожнее! ‒ я теряю весь игривый настрой. И Корнилов моментально осекается. ‒ С сердцем, ‒ заканчиваю я уже более мягко, но мы оба понимаем, что я подразумевал другое. ‒ Оно у вас уже старенькое, может и не выдержать.

Он замолкает. Дышит тяжело, будто только что без подготовки пробежал стометровку. Усилием воли берет себя в руки, сердито и агрессивно одергивает полы своего пиджака:

‒ Я все еще считаю это недопустимым и неприемлемым.

‒ Почему?

Он поджимает губы, но сдерживает вновь вспыхнувший гнев.

‒ Вы ‒ управляющий…

‒ И я неплохо справляюсь со своими обязанностями. Разве не так?

Рано, конечно, об этом говорить. Но я и в самом деле образцово работаю тут уже две недели. Прихожу ранним утром, перебираю бумаги, навожу шороха на замов, подпаливаю их пятки сроками и планами, вникаю во все вопросы, лезу во все договоры, устраняю постоянно возникающие косяки, ищу новых арендаторов, обустраиваю и облагораживаю «Семейный» и работаю над его преобразованием без устали и фактически отдыха.

Потому что слишком тяжело достался мне этот молл, чтобы я мог бросить его просто так. К тому же, кто знает Радова-старшего? Если вдруг начну филонить, этот урод может запросто отобрать центр. С него станется.

‒ В-возможно, ‒ скрежещет зубами Корнилов, ‒ но вы не имеете права устраивать тут все, что вздумается.

‒ Вообще-то имею. Я не только управляющий, но и хозяин. Весь центр принадлежит мне. Могу тут хоть табор цыганский поселить.

Он сжимает кулаки:

‒ Хорошо. Пусть так. Пусть вы тут веселитесь. Сами или с друзьями. Но приглашать на свои вечеринки сотрудниц центра в их рабочее время и дарить им потом подарки, как каким-то… женщинам легкого поведения…

Я смеюсь. Открыто и искренне.

‒ Шлюхам, ‒ говорю я, ‒ не надо стесняться этого слова. Вроде бы взрослый человек. Сотрудники пришли на мою вечеринку сами, их никто не принуждал. А подарки, которые они получили ‒ как раз плата за внеурочную работу. И, скажем так, за выполнение особых поручений руководства. Дышите, Богдан Евгеньевич, дышите, вы весь позеленели. Водички?

‒ Это неприемлемо, ‒ выплевывает он, ‒ я думал, что смогу смириться с вашими выходками, но это уже переходит все границы. Сегодня же я поговорю с Егором Викторовичем и…

‒И что? ‒ я встаю из-за стола. И сразу становлюсь выше Корнилова на целую голову. Он упрямо стискивает зубы, но стоит на месте. ‒ Пожалуетесь на меня папочке? Серьезно? Думаете, доберетесь до него?

Корнилов смотрит так, будто прямо сейчас готов вытряхнуть из меня душу.

‒ Мои выходки, ‒ повторяю я, ‒ перехожу все границы? Но вот незадача, Богдан Евгеньевич… Я ведь, ‒ я приближаю свое лицо к его морде, ‒ я ведь еще даже не начинал. Если хотите донести на меня отцу, вперед.

Не отрывая от Корнилова взгляда, я киваю на дверь:

‒ Идите. Только не забудьте о том, что будут последствия.

Он молчит, понимая, что загнан в угол. Самое время раз и навсегда показать ему его место, чтобы больше не смел на меня вякать.

‒ Однажды, ‒ произношу я, ‒ я унаследую весь конгломерат Радовых. Как ты думаешь, как изменится после этого твоя жизнь?

Он не произносит ни слова, но мы оба знаем, что он уже уничтожен.

‒ На выход, ‒ я теряю к нему интерес и возвращаюсь к бумагам, ‒ у меня дела.

Он стоит на месте еще немного. Чувствую на своей макушке его тяжелый взгляд, но даже не поднимаю головы. Потом он уходит, аккуратно закрыв за собой дверь.

Готово. Препятствий больше нет. Когда я до тебя доберусь, Астахова, Корнилов не встанет на твою защиту. Я позаботился об этом.

Теперь между нами нет преград.

13. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Курица общипанная…

Не обращаю на Карину внимания, продолжаю готовить. Сегодня у нас жаркое. Всегда обожала это блюдо, но не часто получалось его готовить: обычно я быстро отвариваю курицу и какую-нибудь крупу на гарнир. Карина кривится, но ест, потому что на диете.

А я это ем, потому что не остается сил готовить что-то другое.

‒ Туша белобрысая…

Карина сегодня не в духе. Была мрачнее тучи, когда возвращались домой, и постоянно на кого-то ругалась. Я не вслушивалась, потому что голова была забита поставками: Альфред Альбертович сдал мне дела три дня назад и покинул наш филиал, и теперь я вертелась как белка в колесе, пытаясь одновременно успеть и тут, и там.

‒ Все потому, что она моложе?

Почти готово. Надо бы немного нарезать зелени. Как хорошо, что мы сами выращиваем ее на подоконнике: так получается гораздо экономнее, чем покупать ее в магазине.

‒ Точно, ‒ Карина кивает самой себе, ‒ все потому, что она моложе.

‒ Ужин готов! ‒ зову я.

Карина выходит на кухню и садится на стул с задумчивым видом. Уже привычно ставлю перед ней на стол тарелку с едой, сажусь сама.

‒ На сколько лет я выгляжу?

Поджимаю губы, но нейтрально отвечаю на вопрос:

‒ Ты выглядишь, как моя ровесница.

‒ Правда же? ‒ соглашается Карина. ‒ А Лена Сторожкина из бухгалтерии? Белобрысая такая?

Припоминаю недавно устроившуюся в администрацию девицу.

‒ Тоже так же? ‒ предполагаю я.

‒ Согласись! ‒ радуется Карина. ‒ Мы с ней выглядим на один возраст, верно же?

Нет. Пусть я с трудом помню лицо Сторожкиной, но та выглядит молодо в силу своего и без того молодого возраста, в то время, как Карина выглядит молодящейся. Сколько бы последняя ни старалась, время не повернуть назад.

И если еще три-четыре года назад я бы сказала ей это в лицо, то сейчас жизнь научила меня держать мой проклятый правдивый язык за зубами. Работодателям, знаете ли, не нравится, когда их наемные рабочие рубят правду-матку им прямо в лицо. Проверено. Мне пришлось сменить немало местечек, прежде чем я научилась сдерживать свой поганый характер и получить должность в «Медальке». Теперь я умею держать язык за зубами.

Если уж только ну очень сильно не вывести меня из себя.

Я откашливаюсь и ровно отвечаю:

‒ Да.

‒ Тогда какого, ‒ Карина с грохотом кладет ложку на стол, заставляя меня недовольно поморщиться, ‒ хрена на вечеринку наверх пригласили ее, а не меня?

Как невовремя. Давлюсь едой. Прочищаю горло, отпиваю воды. Честно, Карина уже достала с этой вечеринкой. Да и не только она. Последние три дня весь центр только и шепчется о том, что псих устроил у себя в атриуме. Те, кто там был, молчат и довольно улыбаются. Те, кто не был, завидуют и исходятся сплетнями. Бесят. И те, и другие.

‒ Ты в курсе, ‒ продолжает Карина, ‒ что Радов им делал подарки? Тем, кто пришел?

Да, слышала. Раз сто примерно. Это приблизительно на сто раз больше, чем я хотела.

‒ И эта Ленка, ‒ Карина не может успокоиться, ‒ пришла сегодня к нам. В наш бутик. В наш бутик. И выбрала себе коктейльное платье. И сказала записать это на счет Радова. Потому что он обещал оплатить. Платье за пятьдесят штук. Ты представляешь?!

Представляю. И мне плевать.

‒ Швабра, ‒ голос Карины ввинчивается в уши, ‒ которая всегда одевалась в масс-маркетах, сходила на одну вечеринку ‒ и бац! Получила за это шмотку из нашего бутика! Шмотку, на которую, блять, я копила деньги!

‒ М-м-м, ‒ отзываюсь я.

Жаркое получилось хорошим. Наваристым, в меру соленым, в меру густым. Это самое вкусное, что я ем за последнюю неделю. Великолепно.

‒ Говорят, Рада, которая координатор, выбрала себе какую-то нехилую цацку из ювелирного. Тоже за счет Радова. А Милана из маркетинга себе новые туфли взяла. Ахренеть, согласись?

Продолжаю молча жевать. Тарелка почти пуста. Надо будет еще помыть посуду, убрать со стола и немного посидеть перед сном с подработкой.

Да. Я подрабатываю из дома копирайтером. Деньги не бывают лишними.

‒ Как думаешь, ‒ говорит Карина, и я заставляю себя вернуться мыслями к ней, ‒ он еще будет устраивать подобные вечеринки?

Припоминаю нахальное лицо психа.

‒ Если никто не донесет папочке, – жму плечами, ‒ как тут тратит деньги его отпрыск, то скорее всего.

Ну, или придумает что-то новое. Кто знает, что у этих богатых деток на уме? Главное, что за полмесяца я больше с ним не пересекалась ‒ а большего мне и не нужно. Теперь, когда я, наконец, получила должность директора, у меня и так забот выше крыши.

‒ Интересно, ‒ тянет задумчиво Карина, ‒ что же они там на вечеринке такого вытворяли, что Радов им потом такие подарки сделал?

Все. Теперь мыть посуду.

‒ Доедать не будешь? ‒ спрашиваю я Карину, которая продолжает задумчиво зависать над еще полной тарелкой.

‒ Не, можешь выбросить, ‒ отвечает она.

Поджимаю губы. Это целая порция. Целая порция жаркого, которую могла бы съесть я ‒ но теперь приходится ее выбрасывать, потому что Карина не ест вчерашнее. А я не смогу это съесть, потому что она уже дважды окунула в тарелку свою ложку.

Как… расточительно.

Молча собираю со стола и мою посуду. Взгляд цепляется за недоеденную порцию Карины. В голове раздается ее голос: «Как думаешь, он еще будет устраивать подобные вечеринки?». Да, наверное. Но…

У нас есть Богдан Евгеньевич. Он не допустит, чтобы эти вечеринки или выходки психа вышли из-под контроля.

До тех пор, пока это не касается меня, волноваться не о чем.

А даже если псих про меня и вспомнит, то я всегда могу рассчитывать на Богдана Евгеньевича. Он хороший человек. И он точно не даст меня в обиду.

14. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Вот уж не думал, что тебя хватит так надолго.

О. Лекс. Повод отдохнуть, наконец, от гребаных документов. К тому же, я, кажется, рад его видеть: в последнее время мне порядком опротивели неизменные рожи Чуйки и Крота, хочется, наконец, от них отдохнуть.

‒ Как видишь, ‒ я усмехаюсь, ‒ я тут не в игрушки пришел играть. А вот ты явился позже. Что задержало тебя в Швейцарии?

Он с интересом осматривает кабинет. Не тот, где я устраиваю вечеринки, а самый настоящий, который достался мне от предыдущего управляющего. Я все-таки не настолько отбитый, чтобы проводить все время в «привате»: девяносто процентов времени работаю, как положено.

‒ Сделка оказалась на грани срыва, ‒ отвечает он, ‒ пришлось отложить возвращение, чтобы все уладить.

‒ По тебе не скажешь, что ты так усердно пахал, ‒ подкалываю я, ‒ выглядишь слишком свежим для того, кто работал с утра до ночи.

‒ Чего не скажешь о тебе, ‒ не остается он в долгу, ‒ выглядишь... средне.

Издаю хмык. Этот не останется не в долгу. Каким бы идеальным не был, но спуску не даст. Наверное, этого мне и не хватало: не подлипал вроде Грецика или Кротова, заглядывающих в рот, а самодостаточного Самсонова, который умеет давать отпор.

‒ Хочешь чего-нибудь выпить? ‒ предлагаю я.

‒ Здесь, серьезно?

‒ Не здесь. У меня тут… есть свое местечко.

Встаю, жестом предлагаю Лексу оторвать свою задницу от кресла для посетителей и следовать за мной. Он, заинтригованный, идет следом. Доходим до «привата». Когда я открываю дверь и включаю неяркий свет, он хмыкает, озираясь по сторонам:

‒ Вот теперь я тебя узнаю.

Прохожу к барной стойке, изучаю этикетки:

‒ Не думай, что я зависаю тут все время. Так, захожу периодически.

Протягиваю ему стакан. Лекс берет его в руки и подходит к окну. Тому самому, из которого можно видеть атриум.

‒ Ты себя детективом возомнил? ‒ спрашивает он. ‒ Или греческим богом, наблюдающим за смертными с Олимпа?

‒ Что-то типа того, ‒ я хохочу и встаю рядом.

‒ Что на мониторах?

‒ Картинки со всех видеокамер.

‒ Ты чокнутый. Разве это легально?

‒ Картинки все равно выводятся в комнату охраны. Мы просто чуть скорректировали договор и поменяли сумму контракта ‒ так что все абсолютно легально.

‒ Зачем тебе это? Я серьезно.

Смотрю вниз. Отсюда, с высоты третьего этажа, видно лифты. А чуть левее, в самом низу, будет вход в «Медальку». Ту самую, по которой без устали носится Астахова. Чтобы получить картинки из супермаркета, мне пришлось потрудиться: они сотрудничают с другой охранной организацией, не с той, с которой заключали контракт мы. Но я получил свое. Пусть потратил на это лишние две недели, но теперь…

Бросаю взгляд на пока выключенные мониторы.

Уже завтра я получу картинки из супермаркета. Абсолютно все картинки. И тогда Астахова будет как под микроскопом.

‒ Хей, ‒ перед моим лицом щелкает пальцами Лекс, привлекая к себе внимание, ‒ о чем думаешь?

‒ О микробе, ‒ отвечаю я.

Лекс щурится, не догоняя, что я имею в виду, но я не собираюсь его просвещать. Астахова ‒ моя, не хочу, чтобы другие лезли в наши с ней отношения.

‒ Через три дня, ‒ говорю я, ‒ в эту пятницу, у меня будет вечеринка. Приглашаю.

‒ Где пройдет?

‒ Здесь.

Лекс замирает, затем хмыкает:

‒ Вот тут? Прямо в торговом центре? Ты совсем отбитый.

‒ Что, ‒ я склоняю голову набок и щурюсь, ‒ это все? Ты, примерный мальчик и послушный сынок, даже не скажешь что-то вроде «Разве твой отец для того передал тебе дела, чтобы ты так себя вел»?

‒ Примерный мальчик и послушный сынок, ‒ говорит Лекс, ‒ говорит «Мне плевать». Что бы ты ни творил, ты в любом случае не останешься не у дел. Твой старик слишком много в тебя вбухал, чтобы отстранять от империи. Поэтому не вижу смысла попусту распыляться.

Вполне в его духе.

‒ Так тебя ждать?

‒ Я подумаю. Мне, ‒ он смотрит на часы, ‒ уже пора, сегодня обедаю с сестрой. Есть тут у тебя мармеладные мишки?

Я хмыкаю. Кажется, моя встреча с Астаховой состоится уже сегодня.

‒ Есть, ‒ говорю я медленно, ‒ внизу, в продуктовом.

‒ Тогда я пошел.

‒ Постой. Я иду с тобой.

Он удивленно задирает бровь:

‒ Я еще в состоянии найти продуктовый сам. Можешь не провожать.

‒ Все равно хотел размять ноги. Идем.

Я не даю ему время на ответ и выхожу из «привата» первым. Внутри меня все туго натягивается от предвкушения, настроение поднимается вверх. Я уже представляю ее лицо, когда мы снова столкнемся. Во время нашей первой встречи она меня даже не вспомнила. Но нового управляющего торгового центра она забыть не посмеет. Интересно, какое у нее будет лицо, когда она меня увидит? Снова подожмет губы? Сцепит зубы? Сожмет кулаки? Сделает каменное лицо?

А вот и она...

Снова стоит за кассой. Уже директор, но до сих пор продолжает замещать всех сотрудников. Выглядит уставшей, но продолжает улыбаться всем и каждому.

‒ На кого ты смотришь?

Твою мать… Совсем забыл про Лекса.

‒ Мармелад в той стороне, ‒ не глядя, киваю на нужные стеллажи.

Да, блядь, я тут уже все изучил. Так часто смотрел сюда сверху.

‒ Хор-роший директор, ‒ подтрунивает Лекс.

В какой-нибудь другой раз я бы ответил, но сейчас… Сейчас все мое внимание поглощено Астаховой. В груди разгорается жар, кончики пальцев покалывает. Я делаю шаг вперед. И еще один.

Здравствуй, Астахова. Скучала?

15. Валерия

‒ С вас триста сорок девять рублей. Оплата наличными или картой?

‒ Картой.

‒ Не желаете товары по акции? Сок, кофе, печенье?

‒ … Давайте кофе.

‒ Шестьсот девяносто девять рублей. Прикладывайте сюда.

Покупатель, мужчина средних лет и интеллигентного вида, оплачивает свои покупки и отходит. Не успеваю я порадоваться тому, что после него никого нет, как в этот момент…

Перед кассой возникает псих.

От неожиданности я затаиваю дыхание на целую секунду, затем стряхиваю с себя оцепенение:

‒ Демьян Егорович, ‒ приветствую его максимально нейтрально, ‒ пришли за покупками?

Он подается вперед. Опирается руками о стол вокруг кассового аппарата, перенося на них свой вес, подается ко мне лицом. Слишком близко. Оказывается, у него зеленые глаза.

И абсолютно отмороженный взгляд.

‒ Нет, ‒ говорит он и кривит губы. Наверное, считает это улыбкой. ‒ Зашел, чтобы проведать… свою собственность.

Звучит… отталкивающе. Но что еще хуже, так это то, что продолжает смотреть на меня. Говорит про собственность, и при этом смотрит на меня. Стискиваю челюсть.

Не нарывайся, Валерия. Он псих. По глазам видно, что у этого парня не все дома.

Но как же хочется сказать ему пару ласковых…

‒ Если насмотрелись, ‒ все же не могу удержаться хотя бы от маленькой колкости, но произношу ее максимально вежливо, ‒ то освободите проход. За вами уже очередь.

Если полминуты назад я радовалась тому, что на моей кассе никого нет, то теперь радуюсь ровно противоположному. Как субъективно.

‒ Здравствуйте, ‒ не дожидаясь его ответа, я переключаю внимание на следующую покупательницу, ‒ пакет нужен?

Та бросает на психа косой взгляд, но не решается попросить его отойти. Я ее понимаю. Этот Радов действительно выглядит угрожающе, и дело не только в его позе или выражении лица: природа не обделила его ни ростом, ни шириной плеч, а регулярные, видимо, занятия спортом, нарастили ему внушительную мышечную массу. Особенно сейчас, когда он одет просто в серую водолазку и черные брюки, видно, насколько он накачан.

Только такой же сумасшедший, как и он сам, рискнет нарываться с ним на конфликт. А женщина сумасшедшей не была. Я прихожу ей на помощь:

‒ Демьян Егорович, ‒ произношу с нажимом, продолжая смотреть на нее и игнорировать его взгляд, ‒ вы мешаете покупателю. Если не хотите ничего приобрести, прошу освободить место.

‒ Не вижу, ‒ он усмехается, ‒ чем я могу мешать. Она может меня обойти.

Он не собирается уходить.

Женщина молча кладет свою продуктовую корзину на пол рядом с лентой и так же молча идет к выходу. Провожаю ее бессильным взглядом, чувствуя, как внутри меня начинает подниматься горячая волна гнева.

Это неприемлемо. Перевожу на психа прямой взгляд и твердо произношу:

‒ Пусть вы и являетесь управляющими и владельцем торгового центра, но вы не являетесь владельцем нашей торговой сети, поэтому прошу вас не делать ничего такого, что могло бы принести нам убытки.

Я смогу стерпеть, если он цепляет только меня. Но я не могу допустить, чтобы из-за ублюдского поведения пострадал магазин. Я здесь ‒ директор, и я несу ответственность за все, что происходит в этих стенах.

‒ Убытки? ‒ повторяет он. ‒ Неужели ваша сеть настолько крошечная, что пара тысяч может считаться убытком? Правда? Все настолько плохо? Если пара тысяч для вас уже убыток, то как же вы тянете аренду помещения?

И тут я понимаю. Он это специально. Он ведь делает это нарочно! Ни черта этот псих не забыл про нашу стычку у эскалатора! Наверняка запомнил, увидел меня тут, узнал мою фамилию ‒ и… что? Мстит только за это? Ему что, реально нечем заняться?

Смотрю на него другими глазами. Он действительно, действительно ненормальный, раз взъелся на меня из-за такого пустяка. Просто отбитый.

‒ Если вы, ‒ говорю я, ‒ все еще злитесь на меня за инцидент с вашей младшей сестрой, я снова искренне прошу у вас прощения.

Хотя и не понимаю, за что. Не я столкнулась с девчонкой, не я ее ругала и не я хватала ее за одежду, не давая уйти.

‒ И я прошу вас, ‒ продолжаю я, ‒ не мешать работе магазина.

‒ Иначе что? ‒ он склоняет голову набок. ‒ Что будет, если я продолжу мешать? Что ты мне сделаешь?

Ублюдок! Так и хочется выкрикнуть ему это в лицо, но я прикусываю свой язык. Снова.

‒ Будет неприятно, ‒ я стараюсь говорить монотонно, как робот, но голос дрожит от едва сдерживаемого гнева, ‒ если ваша личная неприязнь скажется на профессиональных отношениях.

‒ Уходишь от ответа, ‒ говорит он, ‒ что ты мне сделаешь, ‒ он наклоняется еще ниже, ‒ если я продолжу тебе мешать?

Слишком. Близко. Я чувствую тонкий аромат его парфюма, который застревает у меня в горле, встает комом, затягивается на моей шее, как удавка.

– Вероятно, обращусь к вышестоящему руководству с жалобой, ‒ тихо отвечаю я, сверля его взглядом.

‒ И кто же здесь выше меня? ‒ уточняет он.

‒ Не здесь, ‒ отвечаю я. ‒ Ваш отец.

Его глаза вспыхивают. Еще мгновение ‒ и я почти уверена, что он меня ударит. Но тут, словно нежданно-негаданно появившийся ангел, меня неожиданно спасает голос следующего покупателя:

‒ Мармеладные мишки. Пробейте, пожалуйста.

‒ Конечно.

Отвожу взгляд от психа, радуясь тому, что нашелся человек, который не побоялся подойти на кассу, смотрю на покупателя.

И против воли удивленно выдыхаю:

‒ Алекс?..

16. Алекс

АЛЕКС

‒ …Лера?

Это она. Это действительно она. Лера Астахова. Девушка из моего университета. Мой репетитор. И человек, который заставлял все мои мысли крутиться вокруг него.

Я думал, все прошло. Думал, что после того, как она уехала после выпуска и резко оборвала все связи, я смогу ее забыть. Думал, за три года мои чувства угасли. Но вот я смотрю на нее ‒ и сердце вновь начинает биться быстрее.

‒ Вот уж не думала, ‒ она улыбается, ‒ что когда-нибудь свидимся снова.

Это она ‒ и в то же время нет. Почти такая же, как я ее запомнил ‒ но в то же время неуловимо изменившаяся. Повзрослевшая, уставшая, красивая ‒ и невероятно женственная. И эта ее улыбка…

Я пропал. Снова пропал. Как мальчишка.

‒ Я тоже. Но я… ‒ как бы я не старался казаться спокойным, голос все равно смягчается, ‒ очень рад снова тебя увидеть.

В ее глазах все еще тепло. Раньше, когда она только начинала меня натаскивать по экономике, в ее глазах был холод: она была весьма невысокого мнения о тех, кого пропихивают в вузы богатые родители. И не стеснялась говорить об этом вслух. Но чем больше мы занимались и чем больше я старался, тем больше таял лед в ее глазах. И тем больше влюблялся я. Почти целый год длились наши дополнительные занятия. В день ее выпуска я хотел ей признаться, но она не пришла на вручение диплома. А когда я пошел в деканат, оказалось, она забрала диплом раньше и уже уехала, выселившись из общежития. Она сменила номер телефона, место жительства, и не оставила никаких других контактов. Я чувствовал себя опустошенным. Мне казалось, что за этот год мы сблизились. Да, ее заставили со мной заниматься: сам ректор попросил ее подтянуть меня в обмен на то, что он закроет глаза на некоторые ее хвосты из-за бесконечных подработок. Но все же… Все же я думал, что стал для нее особенным.

И когда она исчезла, бросив меня точно так же, как и остальных, я почувствовал себя преданным.

Затем были еще четыре года учебы без нее. Понимая, что, скорее всего, я больше никогда ее не увижу, я встречался с другими девушками. Но ни одна из них не была Лерой ‒ и ни одна из них не заставляла мое сердце трепетать так, как она. Поэтому я забил. Ушел в учебу и в бизнес отца. Последний был только рад. Я думал, что теперь все так и будет ‒ ровно, спокойно, гладко, ‒ и вот…

Я снова встречаю ее.

‒ Мармеладные мишки? ‒ она берет упаковку. ‒ Мне казалось, ты не любишь сладкое. Да еще в таких количествах.

‒ Это Анжеле, ‒ говорю я со смешком, ‒ она беременна и ест эти мармеладки ведрами. Если не принесу их на нашу встречу, съест уже меня.

‒ Правда? ‒ Лера смеется. ‒ Я рада за нее. Помнится, ты говорил… Кхм, ничего. Шестьсот пятнадцать рублей.

Да, я рассказывал ей, что Анжела безуспешно пытается забеременеть. Черт, кажется, я, как влюбленный идиот, выкладывал ей о нашей семье абсолютно все. Что отец слишком давит и возлагает на меня большие надежды. Что мать ушла, не выдержав его постоянной занятости. Что Анжела выскочила замуж в восемнадцать, лишь бы тоже сбежать. С Лерой легко говорить. Любой другой на месте использовал бы мою болтливость в своих интересах, но Лера… Даже сейчас она хранит все сказанное мной в тайне, чтобы ненароком не произнести вслух.

Какая же она все-таки…

‒ Значит, ‒ я оплачиваю покупку, ‒ ты тут работаешь?

‒ Ага, ‒ она показывает на бейдж.

На бейдже крупными буквами написано «Директор Астахова Валерия Павловна».

‒ Директор? Поздравляю. Это большое достижение.

‒ Я тебя тоже поздравляю. Видела мельком твою фотографию в журнале. Было сказано, что ты один из самых многообещающих наследников бизнес-империй.

‒ Правда?..

Я смущен. Проклятье, когда я смущался в последний раз? Не могу вспомнить. А она всего одной фразой вогнала меня в краску. Кажется, не только она, но и я не изменился: все так же теряюсь от ее слов.

‒ Если, ‒ раздается рядом голос, ‒ вы еще не наговорились, то хочу отметить, что за тобой уже собирается очередь.

Это Демьян. Точно, ведь он стоял тут все время. Я и к кассе подошел только потому, что тут стоял он. Не ожидал, что кассиром, с которым он общается, окажется именно Лера.

‒ Ведь ты только что, ‒ говорит он, обращаясь в Лере, ‒ выговаривала мне за то, что мешаю покупателям. А теперь сама точишь лясы с одним из них, создавая очередь. Ай-ай-ай, как же так?

Лера каменеет. Тепло из ее глаз моментально исчезает. Я понимаю, что слова Демьяна выводят ее из себя ‒ и напрягаюсь. Они знакомы. Конечно, знакомы, учились в одном универе. Но почему общаются теперь? Что может связывать двух таких непохожих людей, как они? Да, точно. Она тут работает, он здесь управляющий. Это деловые отношения. Но, судя по ее виду, ей отнюдь неприятно его присутствие рядом. Неудивительно, учитывая, как потребительски обращается с девушками Демьян. Надо их поскорее развести.

‒ Я пойду. Ты, ‒ кладу руку на плечо Радова и сжимаю ее, ‒ проводи до выхода.

‒ Мне казалось, ‒ цедит он, ‒ ты был против, чтобы я тебя провожал.

Я и сейчас против. Но я не хочу, чтобы он торчал тут и портил настроение Лере. Поэтому я возьму его на себя.

‒ Передумал, ‒ я обхватываю его за шею дружеским захватом, ‒ поэтому включай режим радушного хозяина и проводи гостя до двери.

Он смотрит на Леру. Внутри меня что-то нехорошо переворачивается. Я знаю этот взгляд. Изучил его слишком хорошо за годы нашего общения. И он мне не нравится.

‒ Хорошо.

Демьян, наконец, отваливается от кассы, и мы уходим. Чувствую сожаление из-за того, что не взял номер Леры. Но вывести отсюда Демьяна важнее.

Поэтому что такой взгляд у него бывает только тогда, когда он на чем-то зацикливается.