Мой прекрасный засранец

Пролог

(Настоящее время. Встреча в галерее, или «Эпизод, где всем очень неловко»)

Галерея «Арт-Питер». 21:00. Пятница.

Закрытие персональной выставки Аделаиды Соболевой «Тело как высказывание». Звучит пафосно, но по факту — последние гости доедают бесплатные канапе и делают вид, что разбираются в современном искусстве. Аделаида стоит у центральной инсталляции (античная Венера, на которую проецируют тень танцовщицы) и чувствует, что её лицо сейчас треснет от вежливой улыбки, как старая штукатурка.

Три недели без него.

Три недели она делала вид, что всё нормально. Что её психика — это не карточный домик, который развалился от одной дурацкой фразы. Что она не просыпается в три ночи от того, что ей приснился его голос: «Ты похожа на Варю». (Спойлер: просыпалась. Каждую. Чёртову. Ночь.)

Сегодня она выпила бокал шампанского. Один. Маленький. Просто чтобы перестать чувствовать, как чешутся кулаки. Не помогло.

— Аделаида, — голос профессора Власовой звучит как скрип несмазанной двери. — Вы сегодня прекрасны. Жаль, что Макс не смог прийти. Он говорил, что у него важный проект.

— Мне всё равно, — отвечает она, и её голос — это звук захлопывающейся крышки гроба. — Выставка удалась и без него.

Профессор смотрит на неё долгим взглядом человека, который знает, что её сын — ходячее бедствие, но по старой материнской привычке делает вид, что это «творческая натура». Кивает и отходит.

Аделаида остаётся одна. Ну, почти одна. Охранник дремлет на стуле, и его храп — единственный саундтрек этого вечера. Она обходит зал, поправляет этикетки, проверяет, не украл ли кто античную Венеру (был прецедент). Всё под контролем.

Кроме одного.

Дверь сзади открывается. Шаги — тяжёлые, неуверенные, как у медведя, который вышел из спячки и забыл, где его берлога. Она не оборачивается. У неё в спине словно встроен радар на этого конкретного идиота.

— Аделаида, — голос низкий, хриплый, с ноткой отчаяния. — Можно войти?

— Ты уже вошёл, — отвечает она, не поворачиваясь. — Как и всегда. Без стука. Без спроса. Без мозгов.

Макс делает ещё пару шагов. Она чувствует его запах — горький апельсин, кожа, табак. И что-то ещё. Отчаяние? Страх? Перегар? Нет, перегаром не пахнет. Прогресс.

— Я не должен был приходить, — говорит он. — Ты просила не писать. Не звонить. Не появляться. Но я не мог не прийти. Закрытие — важное событие. Твоё событие.

— Моё, — подтверждает она. — Без тебя. И, как видишь, мир не рухнул. Венера на месте. Канапе съедены. Я жива. Чудеса.

— Знаю.

Молчание. Даже храп охранника затих, видимо, решил послушать, чем кончится эта Санта-Барбара.

— Зачем ты пришёл, Макс? — Она наконец поворачивается.

Он стоит перед ней — огромный, в чёрном костюме, который сидит на нём как влитой, но под которым явно прячется всё та же коллекция татуировок и пирсинга. Под глазами — синяки размером с Ладожское озеро. Губы обветренные. Видок — как у побитой собаки, которую неделю не кормили.

— Я пришёл сказать, — он делает шаг вперёд, — что ты не похожа на Варю.

— Ого. Сенсация. А в прошлый раз ты утверждал обратное. У тебя раздвоение личности, или ты просто забываешь, что несёшь?

— Я идиот, — признаёт он. — Язык мой — враг мой. Я хотел сказать, что сначала обратил на тебя внимание из-за внешности. Дурак, да? Но потом я увидел тебя. Настоящую. И понял, что вы с Варей такие же похожие, как… как моя жизнь на нормальную. То есть никак.

Она молчит. Внутри клокочет вулкан из злости, боли и — чёрт бы её побрал — надежды.

— Ты мог сказать это раньше, — выдавливает она.

— Не мог. Ты заблокировала меня. Не отвечала на звонки. Варя сказала, что ты меня ненавидишь. — Он опускает голову. — Может, и правильно. Я заслужил.

— Заслужил, — соглашается она. — Как минимум пожизненное изгнание в Воркуту.

— Значит, я пришёл просить прощения. Не потому что надеюсь на второй шанс. А потому что ты должна знать: я люблю тебя. Не Варю. Не копию. Тебя. Аделаиду. Рыжую, злую, маленькую, которая бьёт меня стеком и называет засранцем. Я люблю тебя. И буду любить, даже если ты вызовешь полицию и меня посадят за сталкерство. Хотя, пожалуйста, не вызывай. У меня в камере татуировки могут не оценить.

Она смотрит на него — на этого огромного татуированного мальчишку, который сейчас выглядит так, будто готов провалиться сквозь паркет. И чувствует, как её броня даёт трещину. Чёрт.

— Макс, — говорит она. — Ты дурак.

— Знаю. Я это уже проходил. Давай ближе к делу.

— Я не прощаю тебя, — говорит она. — Не сейчас. Но я слушаю. Говори.

Он открывает глаза, смотрит на неё с благоговением, как на икону.

— Я не умею красиво говорить. Я умею рисовать. И я нарисовал тебя. Сто эскизов. Всё, что помню. Твои руки, когда ты держишь стек. Твои глаза, когда ты злишься. Твою улыбку, которую ты прячешь. Я хочу, чтобы ты это увидела.

— Где они?

— В мастерской. Я не взял их с собой — боялся, что ты выгонишь меня, и они рассыплются. Или что ты запустишь в меня чем-нибудь тяжёлым и испортишь холсты.

— Принесёшь завтра.

— Что? — он хлопает глазами.

— Принесёшь завтра, в мастерскую. В десять утра. Не опаздывай. Если опоздаешь хоть на минуту, я лично сожгу эти эскизы, а пепел развею над Невой.

Она разворачивается и идёт к выходу, чувствуя, как его взгляд прожигает дыру в её спине.

— Аделаида, — окликает он.

Она оборачивается.

— Ты даёшь мне шанс?

— Я даю тебе возможность показать эскизы. А шанс — ты заслужишь сам. Вкалывая, как проклятый. И без глупостей.

И она выходит в питерскую сырость. Впервые за три недели вдыхает полной грудью.

Чёрт. Она опять влипла.