Моя душа

На краю

Я смотрела, как земля медленно поглощает деревянный гроб с красной бархатной обивкой. Каждая горсть земли, падающая вниз, вбивала в сознание одну и ту же мысль: это всё.

Больше никогда — ни его тёплой улыбки с лукавым прищуром, ни морщинок, собирающихся у глаз, когда он смеялся. Никогда не услышу его «несмешных» шуток, за которыми скрывалась забота, или колких замечаний, которые на самом деле были формой участия.

У меня больше не будет его. Моего брата. Моей опоры. Моего защитника. Того, кто всегда был за меня — даже когда весь мир отворачивался. Того, чья любовь была как воздух: незаметная, но жизненно необходимая.

Теперь в душе зияла чудовищная дыра — чёрная, бездонная пропасть, пожирающая последние крохи света. Но слёз уже не было. Будто их просто не осталось.

С момента звонка из полиции прошёл месяц. Один бесконечный месяц, растянувшийся в вечность.
«Ваш брат поступил в больницу с множественными травмами. Он на ИВЛ», — бесстрастный голос медсестры расколол мир на «до» и «после».

Каждый из этих тридцати дней был адом. Я плакала — беззвучно, до боли в груди. Молилась — отчаянно, цепляясь за надежду. Врачи говорили: шансов почти нет. Но я верила.

Влада избили. Какие-то отморозки напали в тёмной подворотне. Звериная жестокость… Мысль об этом сжимала внутренности в ледяной комок. Я ненавидела их — всей душой.

На первом суде я не выдержала. Увидев одного из них — спокойного, почти равнодушного, будто речь шла не о жизни, а о разбитой вазе, — что-то во мне лопнуло. Кулак врезался в нос с хрустом. Но это не принесло облегчения. Никакая месть не вернёт брата.

А теперь во мне — только тьма. Густая, вязкая. Я стою на краю пропасти, и единственное, что удерживает меня, — его последние слова.
В тот день он ненадолго пришёл в себя. Глаза, обычно живые и насмешливые, смотрели с невероятной глубиной.
— Ты сильная, Вик, — прошептал он. — Невероятно сильная. Я верю, что ты справишься. Я очень люблю тебя. Не забывай об этом.

Возможно, я и была сильной. Пока часть меня не ушла в ту деревянную коробку, которую сейчас засыпают землёй. Пока не разорвалась нить, связывавшая меня с миром.

Родители… Мама превратилась в тень. За месяц её словно выжгло изнутри: волосы поседели, лицо осунулось, глаза стали двумя колодцами боли. Когда мы прощались с Владом, она билась в руках отца, рвалась к гробу. Потом обмякла. А я… стою. Внутри — ледяная пустыня. Не могу двигаться, плакать, даже вздохнуть. Всё, что остаётся, — смотреть, как уносят носилки, как мир продолжает вращаться, несмотря на то, что моя вселенная рухнула.

Кто-то берёт меня за плечи, ведёт к машине. Не помню дороги домой. Очнулась лишь от резкого звука закрывшейся двери.
И тогда всё, что я сдерживала, вырвалось наружу с силой взрывной волны.

Мы делали здесь ремонт. Совсем недавно. Его смех, шутки, руки, пачкающиеся в краске… Воспоминания обрушились лавиной. Я закричала так, что, казалось, лёгкие разорвутся. Рванула вещи с вешалки, круша всё вокруг, будто могла уничтожить боль.

Вдруг рука замерла на серой бейсболке. Он забыл её здесь. Внутри поднялась волна ярости, смешанная с тоской. Но тут же пришла другая мысль: у меня остались его вещи. Частички его.

Я опустилась на колени среди хаоса, лихорадочно ища. Толстовка… Вот она. Чёрная, с капюшоном, испачканным белой краской. Прижала к лицу — и на мгновение он снова здесь. Его запах. Его тепло. И я закричала снова, громко, отчаянно.

Потом нашла кулон — агатовую пику на цепочке. Затем — старый школьный дневник, который когда-то выкрала у него, собираясь пожаловаться маме на двойки. Теперь прижимаю его к груди, как самое ценное.

Оглядевшись, я замерла, увидев стикер на зеркале. На нём кривым почерком брата был начертан список покупок для ремонта.
Не осознавая до конца, что делаю, я схватила стикер и опустилась на пол.

Разложила вещи перед собой — как святыни, как последние нити, связывающие меня с ним. И начала писать. Дрожащей рукой, сквозь пелену слёз:
Толстовка чёрная — одна штука. Капюшон в белой краске. Помнишь, как ты ворчал, что я заставила тебя красить стену, а потом сам увлёкся?
Бейсболка серая — одна штука. Папа привёз её тебе из Америки. Ты носил её каждый день, даже когда она выгорела на солнце.
Цепочка с кулоном — одна штука. Ты отдал её мне за молчание, когда я застукала тебя за курением. Сказал: «Только маме не говори, а то она меня прибьёт».
Дневник за девятый класс — одна штука. Я выкрала его, чтобы показать твои двойки маме. Но ты посмотрел на меня так… будто я предаю тебя. И я не смогла.

Каждая строчка — как укол в сердце. Каждая вещь — осколок разбитой жизни.