Моя жена для сына. Искусство манипуляции

Глава 1

Анна

Брачный договор был длиной в тридцать семь страниц.

Я сидела в кожаном кресле, которое пахло деньгами и смертью — так пахнут кабинеты, где люди подписывают контракты, проигрывают бизнес и женятся, ломают свои жизни. Напротив меня, через стол из красного дерева, сидел Морозов Родион Викторович. Мой жених. Моя тюрьма.

— Последний пункт, — он перевернул страницу с сухим шорохом. Даже его пальцы — длинные, холеные, без единого колечка — выглядели как орудие пытки. — В случае расторжения брака по вашей инициативе, вы не получаете ничего. Ни алиментов, ни компенсации, ни права проживания в моих объектах недвижимости.

Я не смотрела на договор. Я смотрела на его лицо.

Родиону было пятьдесят два. Он брит, подтянут, пах лакрицей и виски. На вид — породистый кобель, который давно перестал нуждаться в одобрении стаи. Его глаза — сталь с налётом вежливости — не выражали ровно ничего. Ни страсти, ни желания. Ни даже того животного голода, который бы объяснил, зачем здоровому мужику покупать себе двадцатилетнюю жену.

— Вы слушаете? — спросил он, чуть приподняв бровь.

— Зачем вам это? — мой голос не дрогнул, я даже удивилась сама себе.

Он замер на секунду, впервые за два часа переговоров.

— Что именно, Анна?

— Я. Зачем вам я?

Повисла тишина, даже нотариус замер. За окнами его пентхауса шумел город, в котором у меня не было ничего. Ни квартиры, ни денег, ни даже нормальной работы после того, как маму положили в хоспис с таким диагнозом, что врачи отводили глаза.

Морозов появился ровно через три дня после того, как я выложила в соцсетях отчаянный пост о сборе средств. «Спасу маму. Готова на всё».

Он написал в личку: «На всё?»

Я тогда подумала, что это шутка. Что это какой-то псих, тролль, да что угодно! Разве приличный и здоровый умом человек сможет глумиться в такой ситуации над тем, кто так отчаянно просит помощи?! Что можно послать его к чёрту и забыть.

Но мама задыхалась в палате на три койки, где бабка справа стонала по ночам, а мужик слева умирал от рака лёгких. И «на всё» перестало быть абстракцией.

— Вы чистая, — сказал он, аккуратно закрывая папку с договором. — Скромная. Неглупая. И достаточно сообразительная, чтобы не создавать проблем. Вы в патовой ситуации, деваться вам некуда, помощи ждать неоткуда. Мне нужна жена, которая не лезет в душу, не изменяет, не тратит мои деньги на наркотики и альфонсов.

— И не любит, — добавила я тихо.

Он посмотрел на меня с интересом зоолога, обнаружившего новый вид таракана.

— Любовь, Анна, это химическая реакция, которая длится от восемнадцати месяцев до трёх лет. Брачный договор — вечен. Я предлагаю вам сделку. Вы спасаете мать — я получаю тишину в доме и отсутствие скандалов.

— А секс? — спросила я.

Это было рискованно. Слишком прямо. Но я хотела видеть, как он среагирует. Вдруг этот идеальный породистый мужчина начнёт раздевать меня глазами? Вдруг хоть что-то живое в нём есть?

Родион Викторович усмехнулся. Одна секунда, холодная, как скальпель.

— Секс — не обязательное условие контракта, если одна из сторон не заинтересована. У нас будут отдельные спальни. Вы получите платёж после подписания. Половину сейчас, половину — через год.

Я не поняла фразу «если одна из сторон не заинтересована». Это он про меня? Или про себя?

— Но вы же мужчина, — сказала я глупо, и сама себя ненавидя за этот детский лепет.

— Благодарю, что просветили, — он встал, одёрнул пиджак. — У меня есть любовницы. Опытные, раскованные женщины, знающие, как доставить мужчине удовольствие. Любыми способами. От вас требуется только присутствие в моём доме. Иногда — на публичных мероприятиях. Всё. Подписывайте.

Он подвинул ко мне ручку. «Монблан». Такие ручки дарят отцам на пятидесятилетие люди, которые хотят получить наследство.

Я взяла её. Пальцы не слушались.

Мама. Хоспис. Долги.

«Готова на всё».

— У вас есть сын, — сказала я, не поднимая глаз. — Кирилл. Двадцать девять лет. Он не будет против?

Если бы я не смотрела на него в упор, я бы даже не заметила его реакцию, но она была.

Его бровь едва дрогнула. Один раз. Так быстро, что можно было принять за случайность. Но я сидела напротив, в кресле, которое пахло смертью, и смотрела на него уже два часа. Я научилась читать его микро-выражения. Этот человек не дёргает бровью просто так.

Его пальцы — длинные, холеные — на секунду сжали край стола. И тут же разжались. Лицо снова стало маской из стали и вежливости.

Но я уже увидела. Что-то было. Что-то, чего он не хотел показывать.

Лицо Родиона уже ничего не выражало, но его пальцы — те самые холеные пальцы — на секунду сжали край стола.

— Кирилл, — медленно произнёс он, как будто пробовал имя на вкус, — живёт в этом же доме. Он будет против. Он против всего, что не приносит ему удовольствия здесь и сейчас, — он замолчал, глядя на меня, на то, как эти слова добивают меня окончательно. — Но он не имеет права голоса. Подписывайте.