Моя Кара.

От автора.

Дорогие читатели!

Эта книга — совершенно новая история, не связанная с моими предыдущими работами. Она рассказывает о слепой ненависти, которая застилает глаза и способна погубить тех, кто рядом. История получилась жёсткой, но именно в этом её суть.

Вы окажетесь в мире, где чувства обострены до предела, а выбор между добром и злом размыт. Каждый шаг героев — это борьба: с собой, с обстоятельствами, с той тёмной силой, что рождается из обиды и разочарования. Эта история заставит вас содрогнуться — и всё жене отпустит до последней страницы.

Это одна из немногих историй, которую я хотела удалить. Много раз я была на грани того, чтобы стереть файл, отказаться от публикации.Но всё же решила поделиться ей с вами.🐣🐣🐣

1.Глава

За дверью.

В детстве мама часто повторяла, что жизнь — это череда испытаний.

Но если бы она знала, что каждый мой день превратится в нескончаемый лабиринт вопросов, на которые нет ответа, она бы, наверное, промолчала.

— Куда намылилась?

Вот она, первая тень на пути этого дня. Мой старший брат, Мирон. После гибели родителей он взвалил на свои плечи груз моего воспитания, превратив его в жестокий спектакль.

Открытая одежда для меня — непозволительная роскошь, ведь его удары обрушиваются только на тело, щадя лицо.

С тяжёлым вздохом я медленно повернулась к брату, зная, как он не терпит опущенного взгляда.

— На работу. Вчера я…

— Не смей продолжать. Помнишь уговор? После смены — сразу домой. Никаких гулянок, посиделок.Ты прекрасно знаешь, что будет, если ослушаешься.

Я смотрела в глаза этого, казалось бы, родного человека, ища хоть искру тепла, любви…но видела лишь ледяную пустоту.

Воспоминания: мне 9 лет, Мирон катает меня на велосипеде, держась за седло.

— Держись крепче, Кара! — смеётся он.

— Я боюсь! — визжу я, но всё равно смеюсь.

— Ничего не бойся, я рядом. Никто тебя не обидит.

— Я помню, — отвечаю я сейчас, и слова царапают горло.

Каждая мышца моего тела напряглась, как натянутая струна.

Он говорил со мной, будто я провинившаяся собака, а я, подобно дрессированному животному, кивала в знак согласия.

Ярость бурлила внутри, но я тщательно сдерживала её, зная, что любой протест обернётся лишь новой порцией боли.

Он смотрел на меня с презрением, словно оценивая товар перед продажей. В его глазах читались только недовольство и усталость. Он никогда не говорил, что заботится обо мне или переживает.Только холодные приказы и жестокие наказания.

Я давно перестала мечтать о нормальной семье, о любви и понимание. Моя жизнь — это бесконечная череда серых будней и страха.

Повернувшись спиной, он направился к выходу, не удостоив меня прощальным словом. Я застыла на месте, как вкопанная, вдыхая спёртый воздух нашей маленькой, убогой квартиры — квартиры, ставшей моей тюрьмой. С каждой минутой я ощущала, как отчаяние заполняет меня, словно ядовитый газ.

Спросите, почему я это терплю? Ответа не дождётесь. Может, смирилась… а куда бежать, когда Мирон выгребает до последнего гроша?

Оседаю на пол, ловя ускользающее дыхание.

Панические атаки — мои давние спутники. Ко всему привыкаешь, верно? Медленно, шаг за шагом, тонешь в болоте обыденности.

Собрав последние силы, я поднялась и пошла в ванную. Холодная вода — единственное спасение от надвигающейся истерики.

Я смотрю в зеркало на осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Кто эта девушка? Где та наивная, мечтательная девочка, которой я была когда‑то? Её больше нет. Осталась лишь тень, испуганная и сломленная.

Воспоминания: мама расчёсывает мои волосы перед зеркалом.

— Какая же ты красавица, Кара, — шепчет она, проводя гребнем по прядям. — Волосы цвета воронова крыла, глаза — чернее самой ночи. Ты будешь счастливой, моя девочка.

— А ты всегда будешь рядом? — спрашиваю я.

— Всегда, — улыбается она. — Пока эти часы идут, я буду рядом.

Она кивает на настенные часы в углу. Их маятник мерно покачивается.

Поворачивая голову в сторону часов, я замечаю, что они уже давно не ходят. Да и мамочки нет. Прикусив губу до металлического привкуса, ощущаю, как знакомая горечь подступает к горлу.

Маятник застыл в вечной неподвижности, словно время решило остановиться в тот самый миг, когда наша жизнь раскололась надвое — на «до» и «после».

Направляюсь к выходу. Не хотелось бы лишаться работы из‑за опоздания.

Работа. Это слово — как слабый луч надежды в этом мрачном царстве. В кафе есть хоть какая‑то иллюзия нормальной жизни, возможность общения с людьми, пусть и на короткие мгновения. Я должна держаться ради себя, ради призрачной мечты о свободе, которая теплится где‑то глубоко внутри.

Запираю дверь и в последний раз оглядываю убитую комнату.

Старые обои, облупившаяся краска, скрипучий диван — всё здесь пропитано безысходностью.

Но это мой дом. Моя крепость. Моя тюрьма.

Когда‑то эта квартира дышала теплом и любовью. В воздухе витал аромат свежей выпечки, испечённой заботливыми руками мамы. Теперь же здесь царят лишь терпкий запах алкоголя и едкий смрад сигарет.

О ремонте и говорить не стоит: кажется, достаточно одного не осторожного чиха, чтобы это жилище рассыпалось в жалкую картонную коробку воспоминаний.

Стены, когда‑то оклеенные наивными детскими рисунками, теперь покрыты слоями отслаивающиеся обоев, испещрённых грязными пятнами и небрежными надписями. Мебель, свидетельница счастливых семейных вечеров, превратилась в потрёпанные обломки былого уюта. Полированный стол, годе собиралась вся семья за воскресным обедом,теперь служит подставкой для бутылок и пепельниц, переполненных окурками.

Выхожу на улицу. Город обрушивается на меня— ревом моторов, скрежетом тормозов, лязгом металла. Воздух пропитан гарью и чужим безразличием.

Прохожие скользят по мне взглядами — пустыми, остекленевшими, — и тут же отворачиваются. Никто не видит слёз, катящихся по щекам. Никто не чувствует, как внутри меня что‑то надламывается с каждым шагом. Я — невидимка в серой толпе. Но я иду. Я дышу. Я ещё дышу.

За поворотом может ждать что угодно. Рука помощи. Надежда. Или — ничего. Просто ещё один день, ещё один круг ада.

Погружаюсь в уличную суету, как в ледяную воду. Пытаюсь зацепиться за что‑то: за обрывки разговоров, за смех незнакомцев, за мигающий светофор.

Работа. Мне нужно думать о работе.

Официантка. Мелочь. Пыль под ногами. Но это— мой якорь. Здесь я могу спрятаться. Наблюдать. Угадывать истории за столиками. Впитывать чужие эмоции — радость, грусть, страсть — как будто это может заполнить зияющую пустоту внутри.

— Кара! Ты опять не здесь? — резкий толчок в бок.

2.Глава

Покорность под прицелом.

— Не роняй слёзы, пташка, — его голос, низкий и тягучий, словно смола, обволакивал, лишая воли. — Поверь, это далеко не худшее, что я мог бы с тобой сотворить.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони— лишь бы не дать слезам прорваться снова.Но тело не слушалось: дрожь била неудержимо, прокатываясь волнами от кончиков пальцев до затылка. В груди клубился ледяной ком, а в горле стоял горький привкус отчаяния.

Куда меня везут? Вытолкнули из квартиры, словно ненужную вещь, втолкнули в машину — чёрную, безмолвную, зловещую, как и её хозяин. Даже телефона лишили.

Они явно пересмотрели «Кавказскую пленницу»… но здесь не было места шуткам.

Берсерк… Буду называть его так. Имени я не знаю, да и знать не хочу. Он сидел рядом, на заднем сиденье, и я кожей чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, будто он уже разложил меня на части и теперь рассматривает каждую деталь.

Ну и пусть. Может, повнимательнее посмотрит и поймёт,что лучше меня отпустить. Хотя… может, просто изобьет. Брат тоже бил. И ничего, вытерпела. Это я переживу.

Вдруг он смеётся. Тихо, хрипло, с каким‑то утробным рычанием. От этого звука воздух в машине словно сгустился, наэлектризовался.

Дышать стало труднее — каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие сжимали тисками.

— Пташка, ты можешь молчать, но твоё лицо…— его смех изменился, стал веселее, но от этого нутро сковывал леденящий ужас. — Не хочешь поведать, какую версию собственной смерти ты сейчас примеряешь? — он подпёр голову рукой, впившись в меня взглядом.

Вопрос повис в воздухе. Я попыталась отвернуться к окну, но ледяные пальцы грубо стиснули моё лицо, не позволяя сдвинуться с места. Кожа под его хваткой горела, будто к ней прижали раскалённое железо.

— Сейчас говорю я, а ты внимаешь, — его пальцы впивались всё сильнее, оставляя багровые отметины.

Я чувствовала, как под его силой кости вот‑вот треснут. Словно я не живая,а кукла.

— Если я спрашиваю, ты отвечаешь. Скажи: ты поняла, КАРА…

— Я поняла… поняла, — прошептала я, чувствуя, как давно затянувшаяся рана физического насилия, оставленная братом, вновь кровоточит.

Воспоминания нахлынули волной: его кулак, мой крик, кровь на губах. Сейчас меня сковывает тот же ледяной ужас.

Он смотрит прямо в глаза, словно выискивая в них отражение моего страха. И я вижу, как на его лице расцветает зловещая улыбка. Ему доставляет это какое‑то извращённое удовольствие.

Встретив я его при иных обстоятельствах, я бы, возможно, отметила его поразительную красоту. Невероятно красив: глаза цвета мускари, обрамлённые густыми, пушистыми ресницами. И волосы… такие белые, девственно белые, как облако в безоблачном небо. Берсерк. Большой, крепкий, одним движением руки способный сломать мне шею.

Откуда в нём столько злобы? И в чём моя вина?

— Мой брат… он жив? — слова вырвались сами, против воли.

Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Я невольно провела кончиком языка по губам — и тут же пожалела. Его взгляд потемнел, словно грозовое небо перед бурей.

— Беспокоишься о нём? — он подался вперёд,буравя меня взглядом. — Как думаешь, а он о тебе вспоминает? — его шёпот опалил лицо мятным жаром.

Я отшатнулась, будто от удара. Его слова, как ледяные иглы, пронизали меня насквозь. Хотелось выкрикнуть: «Не твоё дело!» — но язык словно приклеился к небу. Правду не утаишь, особенно от самой себя.

Да, я беспокоюсь. Всегда беспокоилась. Даже когда ненавидела его всей душой за его безрассудство, за его вечные проблемы, за то,что он втягивал в них и меня.

Сглотнув ком в горле, я попыталась собраться с мыслями. Влажная пелена застилает глаза, вызывая болезненное щипание. Нос предательски шмыгает, выдавая смятение.

Я подняла глаза и встретилась с его пристальным взглядом. В них не было ни сочувствия, ни жалости — лишь холодная, изучающая тьма.

Он ждал ответа, и я понимала, что не смогу его избежать.

— Да, — прошептала я. Слово эхом разнеслось в тишине салона, отдаваясь в ушах, как приговор.— Я беспокоюсь.

В его глазах мелькнуло что‑то, что я не смогла разобрать. Удовлетворение? Презрение? Или, может быть, понимание? Он отвернулся, и я почувствовала, как напряжение в машине немного спало — но лишь на мгновение.

Машина подкатила к проспекту, и человек берсерка резко затормозил у подножия высотки, устремлённой ввысь, словно каменный исполин.

Лифт полз мучительно медленно. Этаж казался бесконечно далёким, а надежда на бегство таяла с каждой секундой. Я вцепилась в поручень, чувствуя, как пальцы дрожат всё сильнее. Тихий всхлип сорвался с губ,предчувствие неминуемого сжимало сердце ледяной хваткой.

— Ну и чего ты рыдаешь?

— Не реву, — шепчу я, упрямо отрицая очевидное. Но слёзы всё равно катятся по щекам, оставляя солёные дорожки.

Из лифта он выводит меня за руку — на удивление бережно, почти осторожно. Открывает дверь квартиры и пропускает вперед.

Покорно переступаю порог, ступая на чужую территорию, где царят его законы. За спиной сглухим щелчком захлопывается дверь, и сердце болезненно ухает в пятки.

— Ну что, пташка, теперь можно и поговорить по‑нормальному.

Молчу. В его глазах вспыхивает ярость — мгновенная, беспощадная. Он загоняет меня в угол, испепеляя взглядом, в котором плещется тьма.

— Отвечай.

Не крик — рык, пропитанный сталью и угрозой. Каждое слово — удар молота, дробящий остатки воли. Страх скрутил тело в тугой узел, лишил дыхания. Сердце — загнанный зверь — бьётся о рёбра, пытаясь вырваться на свободу.

Холодная сталь дула впилась в щёку, оставляя ледяной поцелуй смерти. Сквозь стиснутые зубы прорывается тяжёлое, рваное дыхание — предвестник бури. Напряжение плавит мозг, раскалённым железом пульсирует в висках. Но я держусь.

И тогда, вопреки всему, рождается рыдание. Громкое, отчаянное, пронзительное, оно вырывается из груди, разносясь эхом по всему дому, достигая, кажется, даже первого этажа. Рыдание — мой последний рубеж, мой отчаянный крик о помощи в этой бездне страха.

3.Глава

Разговор в тёмной комнате.

Всё происходило словно в зыбком тумане. Мы дрейфовали от одной стайки людей к другой.

Молодые девицы, словно мотыльки на свет, льнули к Марку, ловили каждое его слово, а на меня бросали лишь колючие взгляды, полные зависти. Пусть забирают его прямо сейчас, я бы уступила без сожаления.

Отвлекаясь от тягостных дум, я почувствовала, как на моём бедре сжимается и скользит его рука.

Голос Марка звенел фальшивой бодростью. Он, казалось, купался в этой атмосфере, завязывая новые знакомства. Но его собеседники вызывали у меня лишь смутное беспокойство: приторные улыбки, скользкие взгляды… И их жёны, пытавшиеся выудить из меня хоть что‑то о нас. Единственным островком стабильности была его рука, крепко державшая меня рядом.

Сразу после этих утомительных бесед он повёл меня наверх. Здесь царила тишина, звенящая в ушах, а тело била дрожь — то ли от прохлады, то ли от зловещего вида этого места. Ноги ослабели, повинуясь дурному предчувствию.

— Перестань дрожать, здесь тебя никто не тронет. На моей территории ты под моей защитой.

Марк стоял за спиной, его дыхание опаляло мой затылок. Впереди простирались комнаты.Комнаты для избранных гостей. Мрачные, безмолвные, укрытые от любопытных взглядов и сплетен.

Мы вошли в одну из них. Сумрак густой пеленой застилал всё вокруг, даже свет из окна едва пробивался сквозь эту завесу.

Но стоило вспыхнуть свету, как я тут же уткнулась в несокрушимую грудь Марка, ища защиты в его объятиях. Из всех угроз, таившихся в этом месте, я выбирала его.

Он почувствовал мою потребность. Прижал меня к себе, укрывая мою дрожащую ладонь в своей.

И тут в полумраке блеснуло лезвие.

Нож.

Он торчал из тени, будто вырос из воздуха. Блестящий, холодный, с зазубренным краем, который ловил тусклый отблеск лампы и дробил его на острые блики. Лезвие было направлено прямо в нас — не игрушечное, не бутафорское. Настоящее. Остриё, способное вспороть кожу одним движением.

— Опусти это, или я тебе глотку перережу, — голос Марка прозвучал низко, глухо, как рык зверя.

Я почувствовала, как его тело напряглось — не просто гнев, а холодная, расчётливая ярость. Его грудь вздымалась, дыхание стало тяжёлым, почти свистящим.

— Да ладно тебе, друг. Пошутить нельзя? Кто ж знал, что ты с дамой нагрянешь, — незнакомец казался беспечным, но пальцы его, сжимавшие рукоять, слегка дрожали.

— Не передо мной извиняйся, а перед ней. Ты её напугал. Я тебе за такое пальцы по одному переломаю, — голос Марка был полон звериной угрозы, и я ни секунды не сомневалась, что он сдержит своё слово.

— Прости, — незнакомец посмотрел мне в глаза, медленно опустил нож, убрал его в карман и вскинул руки в примирительном жесте.

— Кара, это мой друг, Стас. Можешь не бояться его, — прошептал он мне на ухо.

Марк, соблюдая формальности, поздоровался с другом, а после непринуждённо опустился на диван, увлекая меня за собой.

Я оказалась невольной слушательницей их беседы, разговора, явно не предназначенного для моих ушей.

— Эльдар Юсупов предложил мне возглавить его компанию.

Стас, восседавший напротив, излучал ту же уверенность власти и превосходства.

— Тебе? — Марк, задумчиво потирая переносицу большим пальцем, в упор смотрел на друга.

— Мне. Только вот загвоздка в том, что этот бизнес пустил корни на чужой территории. Да и условие он мне выдвинул… Айша, его дочь, должна стать моей женой. По всем традициям, по всем законам.

Марк, погружённый в раздумья, барабанил пальцами по обивке дивана, периодически бросая оценивающий взгляд на собеседника.

— Так соглашайся. Или девчонка не по вкусу? — хриплый смех, словно удар хлыста, прошелся по моей коже.

Они говорили об этом цинично, бесстрастно. Обсуждали девушку, словно предмет торга.

— Вживую не видел, только на фото. Красивая, но… неходячая.

Волна возмущения прокатилась по мне. Я невольно представила себя на её месте.

— А поподробнее? — одним плавным движением он снял с себя пиджак и накинул его мне на плечи. Он думал, я дрожу от холода. Нет, это дрожь от ужаса.

— Если подробнее… Девчонке двадцать. Пару лет назад попала в аварию. Пришла в себя, но ноги… пострадали.

Воцарилось молчание. Они обдумывали. Только вот приданое с девушкой, лакомый кусок, сладкая и заманчивая перспектива для них.

— Решать тебе. Согласишься — я помогу. Айша станет твоей, а вместе с ней и город.

Сердце словно окаменело. Девушку получат в придачу к городу. Таким мужчинам ничто не чуждо. А девушка… она ведь так, идёт в комплекте.

— Я знал, что могу обратиться к тебе за поддержкой. А теперь оставлю вас. Доброй ночи.

За Стасом захлопнулась дверь, отрезая нас от внешнего мира. В тишине комнаты мы остались наедине с монстром, и его рука, невесомо легшая на моё колено, лишь усилила озноб, сковавший тело.

— До сих пор холодно? — в голосе его звучала непривычная мягкость, спокойная и ровная. Словно передо мной был совершенно другой человек.

Неужели раздвоение личности?

— Мне не холодно, — прошептала я, с трудом сглатывая ком в горле.

Всё происходило впервые. Я никогда не оставалась наедине с парнем… тем более с незнакомцем.

— Это всё… неправильно. Мне страшно, — нижняя губа предательски задрожала, и первая слеза, обжигая, скатилась по щеке.

— Иди сюда, — выдохнул он.

В следующее мгновение Марк, обхватив меня за талию, резким движением пересадил к себе на колени.

Дрожащие руки упёрлись в его горячую грудь. Нервы натянулись, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

— А что, по-твоему, правильно? Синяки от побоев брата? Думаешь, их тяжело не заметить? Я вижу каждый след на твоём теле. Так что же правильно, скажи мне?

Дыхание сбилось, кожу покрыла испарина. Мне бы сейчас разрыдаться, рассказать ему о своей боли, но… это не любимый мужчина. Это мужчина с ножом за пазухой, человек, способный в любой момент лишить меня жизни.

4.Глава

Разорванная пижама.

Сон давно ускользнул, оставив меня наедине с девичим любопытством — глухим, назойливым, почти болезненным. Уже минут пятнадцать я кралась по лабиринтам квартиры Марка, словно мышь, загнанная в угол. Каждый скрип отдавался в висках, будто кто‑то шептал: Остановись. Уходи. Пока не поздно.

Но я шла вперёд.

И вот она — неприметная дверь в глубине его владений. Тёмная, массивная, с холодной металлической ручкой, будто отлитой из-за стывшего страха. Соблазн узнать, что за ней, нестерпимо терзал, впивался в сознание, как когти хищника.

Я то тянулась к ручке, то отдёргивала руку, будто обожжённая. Ладони вспотели, дыхание сбилось.

Дверь поддалась — незаперта! Сам виноват, искушал. Не запер — значит, можно и глазком взглянуть.

Или это был знак? Предупреждение?

Огромная спальня, утопающая в полумраке, обставленная тяжёлой мебелью из тёмного дерева. Здесь царила иная атмосфера — густая, вязкая, властная, словно сама комната дышала мне в затылок. Личное пространство хищника, и я, непрошеная гостья, вторглась в его логово. Воздух казался плотным, почти осязаемым — им было тяжело дышать.

Кровать завалена бумагами, словно снежной лавиной, никаких попыток что‑либо скрыть. Документы лежали хаотично, но в их беспорядке чудилось что‑то зловещее. Разум вопил об опасности, требовал бежать, но неодолимая сила тянула меня к ложу хозяина — будто невидимая нить, вплетённая в позвоночник, дёргала вперёд.

Я склонилась над бумагами. Непонятные расчёты, крупные денежные переводы, договоры, написанные сложным юридическим языком. Глаза жадно впивались в строки, но разум отказывался воспринимать смысл — только обрывки фраз, цифры, подписи. Каждая строчка оплетала меня, плетя для меня смертельную паутину.

Резко вскочив, я отшатнулась от кровати, словно от огня. Сердце бешено колотилось, барабаня в рёбрах так, что, казалось, вот‑вот пробьёт грудную клетку. В тот же миг дверь распахнулась настежь, впуская ледяной вихрь.

Грубый голос Марка, словно удар хлыста, пронзил тишину:

— Заблудилась, пташка?

Я вскинула на него глаза, полные ужаса, зная, что он сейчас увидит в них всю правду.

— Я спрашиваю, что ты здесь забыла? — Его глаза метали молнии, пальцы сжимались в кулаки, выдавая с трудом сдерживаемую ярость. — Это самая дальняя комната в этой квартире. Каким ветром тебя сюда занесло?

Несколько робких шагов вперёд, и между нами осталось лишь опасное, наэлектризованное пространство. Оно гудело, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

— Марк… — мой голос сорвался, превратился в хриплый шёпот.

Но его не интересовали мои жалкие оправдания. Он рывком схватил меня за руку, потащил вниз по лестнице, словно тряпичную куклу. В голове лишь одна мольба: «Спаси и сохрани».

И вот я уже силой затолкана в машину, двери заблокированы, свобода отрезана.

Мы неслись по ночному городу, скорость зашкаливала, за окном — лишь размытые огни и чёрная бездна. Ветер выл за окнами, будто предупреждая: Беги! Беги, пока можешь!

Но бежать было некуда.

— Компромат на меня искала?

Я молчала, оглушённая страхом, не зная, что ответить. Ведь я ничего не запомнила из этих проклятых бумаг. Мысли путались, перед глазами мелькали обрывки увиденного — цифры, подписи, угрозы, которых я не понимала.

— Отвечай, сука!

— Н-нет… — шепчу еле слышно, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

— Проверить хотел, — в его голосе сквозит горькое разочарование. — Думал, ты не такая, как все, а тут… вон оно что. Бумаги эти оставил. По‑другому с тобой хотел, заново, понимаешь? По красоте, чтоб искры летели.

Он сжимает руль так, что костяшки белеют. Резкий поворот, и машина вздрагивает от удара по тормозам.

Мамочки… Что он задумал? Что собирается со мной сделать?

Перед нами возникает огромное помещение, похожее на заброшенный склад. Мрачное, давящее своей пустотой. Стены, покрытые трещинами, будто морщины старого чудовища, смотрели на меня с немым укором. Пол усыпан осколками стекла и ржавыми гвоздями — как предупреждение: Здесь не место живым.

Он выскакивает из машины, хлопок дверью оглушает. В панике вцепляюсь в ремень безопасности, словно это может меня спасти. Но он вытаскивает меня наружу, грубо хватает за руку и тащит в холодный, поглощающий мрак.

— Пожалуйста, не надо… — из горла вырывается болезненный всхлип, слёзы катятся по щекам, оставляя солёные дорожки.

— Я не хотела… Ничего плохого не думала, мне просто… хотелось посмотреть, — шепчу я, повторяя эти слова как спасительную мантру.

Но он словно не слышит. Стоит вплотную, обжигая меня своим тяжёлым, сбившимся дыханием. Его глаза — два чёрных колодца, в которых нет ни капли жалости.

Бетонная стена безжалостно впечатывает меняв свою шершавую поверхность, упиваясь моим животным страхом.

Ногти судорожно царапают грубый камень, тщетно ища опору, моля о спасении от головокружительной бездны ужаса, разверзнувшейся внутри.

Резким движением он разрывает тонкую ткань пижамы, той самой, что сам купил, а затем и нижнее бельё трещит по швам, не выдержав напора. Ледяной воздух обжигает кожу,оставляя меня беззащитной, обнажённой не только телом, но и душой.

Не успеваю и вздохнуть, как его ручищи, словно тиски, сжимают рёбра. Грудь пронзает острая боль от нечеловеческой силы.

Здесь никто не услышит. Никто не придёт на помощь, не спасёт от неминуемой гибели.

Холод пробирает до костей. В звенящей тишине отчётливо слышится щелчок расстёгивающейся пряжки ремня.

— Хотел сделать своей, да змей под крышей не держу, — равнодушно обронил он, словно отрезал.

Ярость клокотала во мне. Разве я не человек? Разве мне не может быть страшно? Но страх парализовал, сковал мышцы, лишил воли.

Он стиснул мою шею. Впился в губы, терзая их грубым, хищным поцелуем. Обнажённая кожа скользила по ледяному бетону, оставляя на теле кровавые царапины.

Он входил в меня, играючи, словно кот с мышкой. Но от этой игры тело сковывал паралич. Зажмурившись, я судорожно глотала воздух, тщетно пытаясь унять подступающую тошноту. Голова шла кругом, мир распадался на куски.

5.Глава

Холод столешницы.

Город пульсировал жизнью, словно гигантское живое существо: огни неоновых вывесок мигали в такт его дыханию, улицы кишели людьми, а гул машин напоминал тяжёлое сердцебиение.

Я сидела в машине, закутанная в тонкий плед, чувствуя себя не просто призрачной тенью — а чем‑то ещё более эфемерным, почти стёртым из реальности. Холод пробирал до костей, но я не могла пошевелиться.

— О чём думаешь? — Марк вёл машину плавно, с какой‑то пугающей, неестественной нежностью.

Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из камня — холодный, безупречный, лишённый всякой теплоты.

— Я голая, — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановиться.

Салон взорвался утробным, раскатистым хохотом. Он смеялся так, будто я сказала что‑то невероятно остроумное, а не призналась в своей уязвимости.

Внутри всё сжалось от унижения. Я съежилась под пледом, отчаянно пытаясь спрятать не только наготу, но и вспыхнувшую обиду — жгучую, разъедающую, как кислота.

— Ну, не совсем голая, — наконец проговорил он, немного умерив свой пылкий восторг. — У тебя есть плед.

Я не ответила. Отвернулась к окну, наблюдая за ускользающими силуэтами зданий. Ему плевать. Абсолютно плевать на то, как я себя чувствую, на то, как со мной обращаться. Я — вещь. А он — мой хозяин.

Смех затих, оставив после себя густую, давящую тишину. Я ощущала на себе его взгляд— изучающий, оценивающий, почти хищный. Хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимой, как и подобает призраку. Но я была здесь — реальная, беззащитная, в его машине, укрытая этим нелепым пледом, который казался насмешкой над моей попыткой сохранить хоть каплю достоинства.

— Потерпишь, — тихо произнёс Марк, нарушая затянувшееся молчание.

Он припарковал машину, и меня захлестнула острая, почти нестерпимая потребность оказаться в своей комнате, облачённой во что‑нибудь. Куда угодно, лишь бы не здесь.

— Послушай, — сказал он, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — И запоминай. Потому что с памятью у тебя проблемы. Ты должна молчать. Должна слушаться. И тогда, возможно, твоя жизнь не будет такой кошмарной.

Его взгляд коснулся меня лишь на мгновение — короткий, обжигающий разряд, от которого по спине пробежал ледяной озноб. Прежде чем я успела что‑то ответить, он вышел из машины и направился к моей двери.

Дверь распахнулась. Марк, словно невесомую пушинку, подхватил меня на руки.

— Не нужно, — успела выдохнуть я, судорожно вцепившись в его шею после неожиданного рывка. Пальцы дрожали, ногти впивались в кожу, будто это могло удержать меня от падения в пропасть.

— Ещё как нужно, — промурлыкал он, невесомо коснувшись губами моего носа. — Не хочу, чтобы мою игрушку кто‑то увидел обнажённой.

«Игрушка». Слово ударило, как пощёчина.

Я оцепенела.

Он нёс меня так, словно я ничего не весила, и от этого странного ощущения перехватывало дыхание. Я чувствовала тепло его тела, ощущала, как бьётся его сердце — ровно, уверенно, без малейших колебаний. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в моей голове, будто отсчитывая последние мгновения моей свободы.

Наконец, он остановился у двери своей квартиры. Осторожно поставил меня на ноги, достал из кармана ключ и открыл замок. Распахнув дверь, галантно отступил, пропуская меня вперёд.

В квартире меня окутало тепло, а воздух был наполнен ароматом свежести — он казался раем после сырого, промозглого дыхания улицы. Но облегчения не было. Только нарастающее ощущение ловушки.

— Иди в душ и приведи себя в порядок, — тихо произнес он, коснувшись моей щеки тыльной стороной ладони. — А я пока закажу нам что‑нибудь поесть. Кстати, можешь не утруждать себя одеждой. Я уже насладился зрелищем…

Не дослушав поток его дерзких, унизительных слов, я пулей вылетела из комнаты, преследуемая этим чарующим и одновременно невыносимым смехом. Искала спасение в ванной, надеясь смыть с себя этот взгляд, этот липкий страх, сковывающий движения.

Холодная вода обжигала кожу, словно пытаясь заморозить воспоминания о этой ночи. Я тёрла кожу мочалкой до красноты, до боли, надеясь,что вместе с мыльной пеной уйдёт и это чувство — отвратительное ощущение собственной беспомощности. Его смех звучал в голове, усиливая панику. Я задыхалась.

Выключила воду и, дрожа от холода, накинула халат. Нужно было собраться с мыслями, успокоиться. Но внутри всё дрожало, как натянутая струна.

Вздохнув, я вышла из ванной.

Он стоял у окна, облокотившись на подоконник, с тем же самодовольным огоньком в глазах. В полумраке комнаты его силуэт казался ещё более угрожающим.

— Ну что, уже привела себя в порядок? — спросил он, не оборачиваясь.

Я промолчала, стараясь скрыть страх под маской показного равнодушия. Влажные волосы липли к щекам, а халат казался тонкой, ненадёжной бронёй в этом словесном поединке. Запах еды щекотал ноздри, напоминая о голоде, который я едва ощущала за вихрем противоречивых эмоций.

Марк обернулся. Его взгляд скользнул по мне с головы до ног — медленно, оценивающе, будто он решал, что делать дальше с этой вещью, которая принадлежала ему.

— Заказал пиццу и роллы, надеюсь, ты не против, — сказал он, указывая на стол, на котором уже стояли коробки с едой. — Садись, поедим.

Я неуверенно подошла к столу, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом. Взяла кусок пиццы, но аппетита не было. Мы ели в тишине, лишь изредка обмениваясь ничего незначащими взглядами.

— Ты знаешь, мы с тобой не успели познакомиться, — он так и не коснулся еды, лишь то и дело плескал вино в своём бокале, словно пытаясь утопить в нём собственные мысли.

— Я думаю, ты и так знаешь обо мне всё, — ответила я, поджав губы.

— Поменьше думай. Мне не нравится этот ход твоих мыслей, — его голос стал жёстче, в нём зазвучали угрожающие нотки.

— Зачем тебе всё это? Ты можешь выбрать любую другую. Уверена, она не станет ломаться.

Атмосфера снова наэлектризовалась. Марк осушил бокал залпом, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то дикое, необузданное.