Моя лазурная богиня

Мирель

Мирель

***

Я – ничем не примечательная восемнадцатилетняя селянка. Ну почти. Если не считать ярко-голубых волос. А, да, ещё имя красивое: Мирель. Не очень-то подходящее для нашей деревеньки Тенемость. Впрочем, не только оно.

Какая душа у нашего богами забытого места? Пожалуй, это туман. По утрам он застилал глаза, великодушно скрывая чужие ночные грехи, а к вечеру медленно клубился по оврагам, поглощая дневные сплетни и усталые вздохи.

Жизнь здесь текла медленно, напоминая густой забродивший кисель. Заведённый порядок казался нерушимым: девушку растили, чтобы в положенный срок выдать замуж, мужик до седьмого пота горбатился в поле, а старик молча доживал свой век на печи, ворча на непутёвый молодняк.

Любое отклонение от этого круга встречалось косыми взглядами, а то и тумаками «для вразумления».

А уж если в чьей-то голове рождались странные мысли, да планы, то тётка Махра, наша знахарка, тут же принималась шептаться с потусторонними силами и варить особые зелья. Кому захочется считаться прокажённым и пить эту гадость?

Чужаков в Тенемости не жаловали никогда. И я, Мирель, с самого первого дня оказалась чужой.

Меня нашли у заброшенного амбара на краю деревни шестнадцать лет назад. Двухлетняя замухрышка с не по-детски серьёзными глазами и вышеупомянутыми ярко-голубыми волосами.

Деревня содрогнулась, поползли шёпотки, местные шипели: «Проклятье!», «Подкидыш от лесной нечисти!» И предлагали отвести меня «обратно» в лес, от беды подальше. Странно, но именно Махра, в ту пору ещё не такая сгорбленная, приютила меня, бормоча, что негоже оставлять дитя на погибель.

На маленькой мне было добротное шерстяное платье, да бумажка к руке привязана с именем Мирель. Деревенской знахарке имя понравилось, она его и оставила, мол, пусть живёт подкидыш в мире и согласии со всеми, да не выделяется.

Не вышло. Я росла тихой и задумчивой, а мои волосы так и не поменяли цвет с годами. Тётка Махра сначала пыталась их красить своими отварами, но выходило что-то совсем уж жуткое, поэтому она быстро оставила эту затею. Потом одно время она коротко стригла мена как мальчишку, а потом прятала остатки волос под платок. Как будто от этого другие бы забыли, что у меня там, под тканью! Поэтому я была рада, когда она просто оставила мою голову в покое.

«Уу, вон она идёт» – шипели бабки у колодца, косясь на мою голову. «А ну как дети у такой тоже порченые родятся» – качали головами мужики, сплёвывая под ноги. «Ох, и бедовая же ты растешь! Надо бы замуж тебя поскорее, пока бед не натворила. Глаза то опусти, ишь как уставилась на меня, бесстыжая!» – это уже ворчала сама Махра, исподлобья поглядывая на меня.

Я и правда смотрела излишне прямо, да так, что люди отворачивались. Как защиту, нечего на меня пялиться! Специально у своего мутного зеркальца взгляд тренировала. Из зеркала на меня глядела девушка с высокими скулами, серьёзным взглядом и поджатыми губами. Пожалуй, я была даже симпатичной, что бы про меня местные не говорили.

Мне не хотелось смеяться над грубыми шутками, я старалась не показывать своих слёз, когда было больно, и сторонилась бесконечных пересудов. На местных здоровенных и простодушных парней я тоже не заглядывалась. Странная? Пожалуй. Но другой я быть не могла и не хотела.

И вот мне стукнуло восемнадцать. Наш краснолицый и важный староста на общем сходе постановил: девку пора замуж выдавать, чтобы зря не шаталась. Пусть, мол, муж воспитывает-обуздывает, да детей рожают. Так что посылайте, мол, сватов. Моего мнения при этом, конечно же, никто не спрашивал.

В Тенемости вообще редко спрашивали, чего ты хочешь. Здесь царили свои законы, впитанные с молоком матери и сыростью тумана. А вдруг где-то далеко, за непроходимыми лесами и чужими туманами, меня ждала иная судьба? Я чувствовала это каждой клеточкой, смутным предчувствием, что если хочу перемен, надо отсюда уходить. Только страшно было идти «вникуда»... Денег у меня не было, кормила Махра – и ладно.

Наша изба ютилась на самом отшибе, где узкая тропинка терялась в зарослях лопухов и жгучей крапивы. Хата была низенькой, покосившейся набок, напоминая уставшую, сгорбленную старуху, и вся поросла влажным мхом. Серые, потемневшие от времени и непогоды брёвна насквозь пропитались сыростью, а скрипучие ставни едва держались, грозя свалиться при первом же порыве ветра.

Внутри избы всегда стоял густой запах дыма, сушёных трав и вековой затхлости. В главной горнице под низкими закопчёнными потолками царил вечный полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом лучины. Половицы под ногами жалобно скрипели.

В углу возвышалась массивная дубовая кровать Махры, застеленная выцветшим, но чистым покрывалом. Напротив стояли грубо сколоченные лавка и стол, доски которого были выскоблены мной песком до белизны.

На столе стояли глиняные кружки и моя бесценная книга «Песни Лесных Духов»: потрёпанный сборник преданий и легенд. В далёком детстве Махра, поймав мой умоляющий взгляд, выменяла его у странствующего монаха за кружку парного молока. Спасибо ещё местному калеке Надиму, бывшему городскому, что учил деревенских ребятишек грамоте – его здесь терпели, поскольку он прибился к Тенемости очень давно.

В красном углу темнел деревянный лик Четыреликого, а перед ним теплилась самодельная лампадка. Я зажигала её по вечерам, скорее по привычке. В богов, равнодушных к нашей затхлой реальности, я верила с трудом.

Мой собственный угол был отгорожен занавеской из грубой ткани. Там помещалась узкая лежанка, небольшой сундук с жалкими пожитками, да пучки засушенных трав, которые Махра развесила «для изгнания из меня нечистых помыслов».

Но там же было и окно. Крошечное, затянутое мутной слюдой, оно было для меня словно порталом в другой мир. Я считала снежинки, любовалась на сползающие вниз капли дождя, встречала утренние лучи. Иногда они падали прямо на мои волосы, я доставала своё зеркальце и любовалась их необычным блеском.

Четыреликий бог. Властитель времени, един в четырёх лицах... или нет?

Мирель

***

Эту легенду рассказала мне тётка Махра. С детства я знала, что за нашей страной Эльдорайн незримо приглядывал Четыреликий бог.

Четыре лика... На иконе божественное существо выглядело как человек, только вот вместо лица был размытый круг, как будто писарь обмакнул кисть в краску, да и наваял одно разноцветное пятно. Сложно нарисовать того, кого никогда не видел, а может и не положено это.

Интересно, у него и правда четыре лица? Или один взгляд, но на четыре стороны сразу? Мне всегда было странно: как это? И сильно ли отличается бог от нас, людей?

Может, у него просто мир другой, да возможностей побольше, а так, может, ему тоже человеческое не чуждо? Или скучно ему, всемогущему? Или наоборот, устал он томиться, разделённый пеленой того и этого миров, одиноко ему самому с собой разговаривать?

Говорят, что Четыреликий с самого начала времён смотрел, как текут реки, как сменяются времена года, как сама жизнь идёт своим чередом.

Лик Памяти всматривался в прошлое. Он напоминал: всё, что мы делаем и думаем, оставляет след в мире. Ни одно слово, ни один поступок не исчезают бесследно, они вплетаются в ткань времени, становясь частью великого полотна судьбы.

Лик Настоящего просто смотрел за нами. Не судил, не награждал, просто принимал всё, как есть. Наверное, видел и то, как я ещё ребёнком тащила лишнюю краюху хлеба со стола... Я надеялась, что именно я, маленькая и ничем не примечательная кроме своих синих волос, этому Лику была неинтересна. Как-то немного жутко было жить под чьим-то постоянным надзором.

Лик Будущего заглядывал вперёд, но будущего не решал. Он словно открывал для человека разные пути, а выбор оставался за нами. Выбор... У меня-то он был? Вот и тётка Махра когда-то сама выбрала меня подобрать, а теперь фыркает, да избавиться поскорее желает.

А Лик Пустоты смотрел в никуда. Он напоминал: всё заканчивается, чтобы началось что-то новое. Это была самая страшная часть легенды о нашем Боге. Когда я была совсем маленькой, от таких рассказов мне постоянно снилось нечто бесформенное, что хочет меня утащить в темноту. И сейчас иногда кажется, что тень в углу шевелится не от сквозняка.

Четыреликому жители нашей деревни ставили алтари на перекрёстках и у леса. Да учили: что сделал – то прошлое. Что думаешь – то настоящее. Как решишь – так и будет. А ничто…

Рассказывали, что надоело Пустоте быть просто тенью. Наверное, и богу может стать скучно или даже завидно. Зачем ждать, пока жизнь сама закончится, если можно подтолкнуть? И зачем просто смотреть в никуда, если можно взять чью-то судьбу в свои руки?

И начал он тихонько, по чуть-чуть нашёптывать, да мысли людские поворачивать в нужную для себя сторону.

– Ты так устала нести всё это одна на своих плечах, и как только он мог тебя бросить... – шептал он измученным вдовам.

– Тебя никто не услышит, не придёт на помощь и не спасёт, ты маленький и ничтожный, и нет у тебя другого выхода, – говорил он детям, которых дома обижали.

– С тобой уже все попрощались, выхода отсюда не будет, всё бесполезно, смирись, – путал он путников, заблудившихся в лесу.

И некоторые с ним соглашались, решались просто исчезнуть. И шли в лесной туман, и топились в болоте. Пропадали навсегда, или и того хуже делали...

А если он и мне шепчет, когда ветер воет в щелях? «Никому ты здесь не нужна, бежать отсюда надо...» Это он, или это я сама?

По легенде, три других ипостаси такого вмешательства бы не одобрили, это нарушало естественный ход вещей. Лик Пустоты понял: нужно действовать втайне и стать тише тени.

Он научился прятать свои шёпоты от других Ликов в шуме ветра, в шелесте листьев, в каплях дождя.

Когда Лик Памяти оглядывался на прошлое, Пустота притаивалась среди забытых воспоминаний. Когда Лик Настоящего смотрел в сердца людей, она растворялась в их сомнениях. А Лик Будущего видел лишь размытые тени там, где Пустота уже нашептала, но выбор ещё не был сделан. Вместо явных мыслей он внушал усталость и безнадёжность, будто это не его голос, а собственные сомнения человека.

Вот такое у нас было божество. Местные верили, что если где-то кому-то станет слишком плохо, то на него может обратить своё внимание Лик Пустоты. А может, даже не только на него, но и на всех, кто рядом будет.

– Скорей всего, тётка Махра поэтому меня и подобрала... – грустно подумала я, затушила лучину и залезла под лоскутное одеяло. – Чтобы отвести его внимание от себя да от других. Как главная знахарка, жертву на себя взяла, чтобы больше уважения от деревенских заслужить. А теперь вот, сватов ждёт – не дождётся. Эх...

Побег

Мирель

***

Жених пришёл незваный, как град в ясный день. И не с калачом, да не с добрым словом, а с сальной ухмылкой.

Гран, сын старосты, здоровенный детина с глазами тупыми, как у соседского быка. Ума в нём было – всего ничего, зато наглости – хоть отбавляй.

Давно уже Гран похабно посматривал в мою сторону, а я взглядом ледяным его встречала, да отворачивалась. Вот и бесился, что какая-то девка, что у всех не в почёте, его, такого важного, не привечает.

Ввалился в нашу избу, даже ноги о порог не вытер, грязными сапожищами по свежевымытому полу прошёлся. От него разило потом, дешёвым пойлом и чем‑то звериным.

– Чего нос воротишь, подкидыш? – рявкнул он, ухмыляясь во всю свою рожу. – Слахала, что батька про тебя сказал? Вот я и пришёл тебя уважить, в семью нашу забрать. Пойдём на сеновал, невеста, буду сначала проверять, годишься ли ты мне, или толку в тебе никакого. Аль я тебе не по нраву?

Я медленно подняла на него глаза, не сказав ни слова. Спокойно подошла к столу, взяла серп. Просто провела подушечкой пальца по лезвию, будто проверяя остроту.

Сталь холодно блеснула. Гран фыркнул, но на шаг отступил.

– Ты что это, пугать меня вздумала? Всё равно моей будешь! Я тебя щас...

Не дал ему договорить визгливый голос Махры. Моя тётка неожиданно вынырнула из‑за печки с мокрой тряпкой в руках.

– Здравствуй, уважаемый жених. То, что Мирель в приличную семью уйдёт, я, конечно, не против. Однако, грязь с порога вытирать не забывай! – зашипела она, тыча тряпкой в его грубые сапоги. – Чай, не в свинарник пришёл! Да и без даров, без денег, что это такое? Отец то точно благославил, али ты так, побаловаться хочешь, да бросить девку то мою?

Гран, этот здоровенный медведь, смутился, будто мальчишка, пойманный на краже. Пробормотал что‑то невнятное и ретировался.

Однако, на пороге Гран обернулся, кинул на меня взгляд, полный такого раздражения и похоти, что по спине мурашки побежали. Ох, не к добру это всё...

Назавтра отправилась я к реке за водой. Гран вынырнул из‑за кустов, так резко, что я отпрыгнула!

– Мирель, давай‑ка помоги! Зайчёнку раненого в кустах приметил, не донести мне одному. Жалко ведь зверька...

Сердце ёкнуло, внутренний голос кричал: «Не ходи!» Но мысль о беспомощном существе пересилила осторожность.

–Где он? – спросила я, оставаясь на расстоянии.

– Вон, за тем кустом, видишь, шевелится...

Я сделала неосторожный шаг вперёд, наклонилась, чтобы раздвинуть ветви... И в тот же миг получила сильнейший толчок в спину. Рухнула на землю, Гран всей своей тушей навалился сверху, заткнул мне рот своей грубой лапищей, порвал рубаху на плече, вцепился в волосы.

– Молчи, дряная девка! Всё равно всё по-моему будет! – просипел он, брызжа слюной мне в лицо.

Я сопротивлялась как могла, брыкалась и пыталась его укусить, но силы были неравны.

В последний момент, когда моё исподнее стало трещать по швам, пришло неожиданное спасение. Из‑за деревьев вышли трое деревенских мужиков с сетями в руках.

– Ой, батюшки, да что ж это творится‑то?

– А ничё! – гаркнул Гран, не выпуская меня. – Баба гулять захотела, а я разве против? Поманила меня в кусты, а я чё? Дело то житейское!

Мужики переглянулись, потупились и стали поспешно ретироваться, делая вид, что ничего не видят.

В этот миг отчаяние придало мне сил. Я изловчилась и со всей дури врезала ему коленом в пах.

Раздался душераздирающий вопль. Хватка несостоявшегося насильника ослабла, и я, оттолкнув его потное, дёргающееся в судорогах тело, пустилась бежать без оглядки, чувствуя, как где‑то в горле колотится моё сердце.

Пронесло... Но ненадолго. Уже через пару дней по Тенемости поползли слухи, вязкие и грязные, как болотная тина.

Сам Гран орал на каждом углу, похотливо причмокивая: – Сама набросилась, дрянь! Как кошка весенняя! У речки поджидала, нарочно платье намочила, чтобы видно было всё, что не положено. А я же мужик.

Никто не спрашивал у меня, что было на самом деле. И так было понятно, что виноватой сделали именно меня.

На сельском сходе староста, багровый от ярости, ударил кулаком по столу так, что затрещали доски и с потолка посыпалась застарелая пыль.

– В воскресенье свадьба! – проревел он. – Не позволю безобразию твориться, да с сыном моим так поступать!

Тут во мне что‑то надломилось. Вся накопленная годами боль, унижение и злость вырвались наружу. Я шагнула вперёд и крикнула так, что эхо покатилось по деревне: – Не пойду я за него! Ни в воскресенье, ни никогда вообще!

Вмиг наступила тишина. Даже Махра перестала жевать свою вонючую травяную жвачку и уставилась на меня. И в её мутном старческом взгляде я прочла удивление. А может, даже проблеск уважения к моей отчаянной смелости? Раньше я себе такого никогда не позволяла!

Староста же побагровел так, что я испугалась, хватит ли ему воздуха. Жилы на шее надулись.

– Как‑а‑ак?! – прохрипел он, захлёбываясь собственной злобой. – Отказа‑а‑алась?! Да кто ты такая, девка без роду и племени, чтобы от нашей семьи отказываться?! Подкидыш! Вразумить, чтоб неповадно было! Только лицо невесте моего сына портить не надобно.

Тут же на меня как коршуны, набросились местные бабы. Они схватили, скрутили и потащили меня, не глядя на мои ушибы, в старый сарай, где обычно перед забоем держали скотину. Воздух там был пропитан запахом старой крови, навоза и смертельного отчаяния несчастных животных. Скрипучие половицы стонали под нашими ногами.

Старая Дрына, вся в морщинах, со шрамами на руках, свидетельствами её собственной горькой доли, закатала рукава.

– Будешь послушной женой? – прошипела она, и от её дыхания в сарае запахло луком .

– Нет, – выдохнула я.

Первая оплеуха оглушила. Вторая отбросила к стене. Голова стукнулась о бревно, и в глазах заплясали разноцветные искры.

Потом посыпались кулаки, пинки, тычки острым веретеном в бёдра, в ноги.

Встреча с непостижимым

Мирель

***

В лесу меня сразу встретили злые скрюченные деревья, их узловатые ветви хлестали по воздуху. Словно плети, они цеплялись за одежду, царапая кожу.

Казалось, что стволы скрючило от боли. Они нависали надо мной, как стражи древнего проклятия. Из трещин сочилась тёмная смола.

Кора шевелилась на глазах, или мне это только казалось? Всё вокруг будто жило своей ночной жизнью, дышало и следило за мной.

Всё это было очень жутко.

– Нужно просто бежать и ни о чем не думать! – твердила я себе, пока стук сердца заглушал мои собственные мысли. Кровь гудела в висках, а ветви, будто живые, хлестали по лицу, оставляя на щеках жгучие полосы.

Паника подгоняла. Каждый вдох обжигал лёгкие, и вот уже каждое движение ног давалось через боль. Я бежала как загнанный заяц. Странно, но земля под ногами будто вязла, корни словно выскакивали из-под мха. Прямо как руки покойников из могилы!

Я спотыкалась, падала, колени впивались в эти острые корни. Я ободрала себе все ладони, но тут же поднималась, задыхаясь от ужаса, и снова бежала. Вперёд, в чёрную беспощадную чащу.

Где-то далеко позади, сквозь вой ветра и треск веток, мне чудились шаги.

Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Почему небо всё ещё чёрное? Почему этот лес не кончается?

Даже звёзды не видны, только спутанная крона, как чёрная сетка, запутавшая небо. Воздух стал казаться густым как сироп.

С бега я уже давно перешла на шаг, но продолжала двигаться вперед. Ноги нестерпимо горели, спина была мокрой от пота...

Сколько уже я шла? Час? Два? И везде эти проклятые деревья...

Надо бы найти ручей, воды попить, а то во рту пересохло, как в печке. Язык прилип к нёбу, в голове гудело. Хотелось кричать, но голос пропал.

Наконец, сквозь переплетение ветвей пробился слабый, серый свет. Несмотря ни на что, рассвет обнадёживал.

Дрожь пробирала до костей, страх сжимал горло, делая каждый вдох прерывистым и болезненным.

Я упрямо шла, спотыкаясь, волоча ноги, и каждый шорох заставлял сердце замирать. Что это? Зверь? Духи леса? Или… они всё-таки догнали?

Ветер стих, и в этой тишине я вздрагивала от любых звуков.

Ой, почему кочка шевелится?.. А, просто ёжик. Испугался меня и свернулся. Ну и ладно, мне не до тебя... Хотя вот если бы у меня были такие колючки, может, тогда бы меня не догнали... Может, я бы сама стала частью этого леса: чем-то острым, диким и неуязвимым.

Хаос, опять ветка в лицо! Теперь ещё и щека кровит. Хоть бы тропинка попалась, а то продираюсь, как слепая...

Тётка Махра говорила, в этих лесах волки водятся. Только бы не встретить. Хотя... Может, волки – не самое страшное, что тут есть.

Говорят, в этом лесу бродят те, кто потерял путь и не умерли. Стали собственной тенью с обезображенными лицами, шептали свои имена, которых никто не помнит. А может и неправда это всё.

Вдруг я увидела знакомый гриб. Белый, с розоватыми прожилками. Рука сама потянулась, сорвала, и прежде чем разум успел остановить, я откусила.

– Фу, Четыреликий, какой же ты гадкий сырой… – прошептала я и тут же почувствовала, как по телу проходят спазмы.

Желудок сжался, горло обожгло. Меня шумно вырвало, а в ответ где-то далеко, в глубине леса, завыл волк.

– Нет, только не сейчас… только не сюда…

Господи, как же хочется остановиться! Сейчас бы на траву плюхнуться, глаза закрыть... Нет, нельзя. Остановлюсь и усну, а усну – могу больше и не проснуться .

Но что поделать, силы меня покидали. Я рухнула в груду прелых листьев, дрожа, пытаясь хоть как-то согреться. Обняла себя, и вдруг, сквозь страх, прорвалась тоска.

Избушка тётки Махры… Тёплый свет печи, потрескивание поленьев, запах сушёных трав…

Пожалуй, никто из крепких деревенских семей не мог понять, каково это было расти мной. Подкидыш, без роду без племени, не знающая своих корней и настоящих родителей. Маленькая, я так отчаянно нуждалась в любви! Это же так естественно для ребенка! Постоянно цеплялась за подол тётки Махры, а та недовольно ворчала и выдёргивала ткань из моих ручонок.

Помню, как в детстве много плакала, а Махра хоть и не ругала, но и не успокаивала, уходила в дальний угол избы и бормотала что-то оттуда неразборчивое. Это уже потом я окончательно замкнулась в себе, научилась прятать свои чувства и обиды, всё равно в деревне ни единой душе не было до меня никакого дела.

Недолюбленная, прикормленная из жалости, я всю жизнь ощущала горькую вину и чувствовала себя обязанной. И хоть не гнушалась никакой работы, куском меня тётка всё равно постоянно попрекала.

Тётка была бесплодной. Любила ли она меня хоть немного, смог ли нежданно свалившийся на её голову голубоволосый ребёнок хоть немного растопить её сердце? Маловероятно.

Вспомнился ворчливый голос Махры: «В твои годы уже троих рожают, а ты всё с мечтами своими глупыми»! Как будто мечтала от меня поскорее избавиться, замуж толкнуть.

Нет уж, я ни за что не стану за первого встречного выходить, лишь бы с плеч долой. Хочу... чтобы сердце заходилось, когда он смотрит. Чтобы дух перехватывало от одного прикосновения. Любить хочу! Или не хочу вовсе, тоже вариант. Жила же как-то до этого, справлялась. Только бы выжить...

Божественное откровение

Мирель

***

Со мной хотел поговорить Четыреликий! Немыслимо. А ведь когда-то я даже верила в него, когда крохотными ручонками сжимала иконку и просила доброго бога, чтобы сердечко так не болело, чтобы жить было не так тоскливо и безнадежно.

Да и в словах Лика Пустоты не так уж и не было смысла: признаться, как-то от отчаяния и своей горестной жизни я даже хотела утопиться! А потом разозлилась на себя и сказала, что они все этого не дождутся!

Погрузившись в собственные мысли, я не заметила, как в пещере вдруг стало тихо. Смолкло журчание источника, стих звук пещерной капели, доносящийся откуда-то из глубин грота.

Лик Памяти наклонился ко мне, и в его глубоких старых глазах я увидела фрагменты чьих-то жизней. Какие-то тени из прошлого мелькали, разговаривали и перемещались, как ночные отблески костра.

Я не могла оторваться. Внезапно в висках яростно запульсировало, перед глазами всё закружилось, поплыло.

Я даже невольно вскрикнула!

– Дитя крови и звёзд… – голос вдруг стал удивительно тёплым, таким родным, будто дедушка рассказывает сказку у камина. – Я вижу, как ты ищешь ответы. Ты хочешь узнать, кто ты на самом деле. И я хочу тебе кое-что показать.

И в тот же миг…

Пещера попросту пропала! Вместо мрачных, сырых каменных стен я увидела нечто невероятное – ослепительно белый город, величественно возвышающийся в высоких горах.

В лучах солнца город сиял, как драгоценный камень .

Башни из светлого как молоко кварца устремлялись прямо в облака, а по изящным мраморным мостам неторопливо ходили люди в струящейся одежде.

Красота неимоверная! Дух захватывало!

– Где я?.. – только и смогла ошеломленно выдохнуть я.

– В столице Эльдорайна, Эдельвейсе. Это твой дом.

Мой дом? Вопросов было много, но я благоразумно прижала язык. Не стоит быть навязчивой перед богами.

Среди всех этих людей я вдруг заметила мужчину в роскошной мантии тёмно-синего цвета.

На голове у мужчины была корона из лунного серебра. А глаза… Боже, эти глаза! Точно такие же, как у меня, только невероятно уставшие. До ужаса уставшие… словно он не спал сто лет.

Короля мне почему-то стало ужасно жалко.

– Твой отец.

– Отец…? – голос у меня предательски дрогнул. Не сдержалась, переспросила, как будто боги могли ошибиться.

Картинка резко сменилась. Теперь передо мной была комната из чёрного мрамора, в ней находилась детская кроватка из перламутра. Не очень-то располагающая обстановка – мельком заметила я. Как-то очень всё мрачно и безжизненно было в той комнате, да и кроватка смотрелась там немного чужеродно.

Над кроваткой склонилась женщина. Невероятно красивая, статная, с пугающе холодным взглядом.

Женщина словно задумалась ненадолго, а потом медленно протянула свои бледные руки к спящему ребёнку с нежными голубыми волосами…

Почему-то от вида этой картинки мне стало дурно.

– Не трогай её! – закричала я и бросилась вперёд.

Видение исчезло.

– Разве ты не знаешь, что прошлого не изменить? – спросил меня Лик Памяти.

Да, я знала.

– Похищенная в ночь зимнего солнцестояния… – объявил Лик Яви. – Но не убитая, потому что твоя кровь очень, очень важна.

– Кому важна?! – на минуту я забыла, что разговариваю с богами, мой голос сорвался, став почти рыком. – Кто она?!

Внутри меня бушевала настоящая буря. В один клубок смешались злость, тоска, обида и жажда узнать всё прямо здесь и сейчас.

– А это, дитя, королева Вейс, твоя мачеха. Не все вещи подвластны нашему взгляду, есть что-то, что скрыто от него, теряется в тканях мироздания. Может быть, ей покровительствует кто-то очень сильный. Знаю только, что она хотела стать бессмертной, и для этого ей зачем-то нужна была ты, – задумчиво произнёс Лик Яви.

По спине побежали ледяные мурашки.

– Нужна была во взрослом возрасте, но с определёнными условиями. Поэтому она украла тебя из колыбели той ночью и переместила в глухую деревню. Как садовник, пересаживающий большой редкий цветок в тесный горшок, чтобы рос не в полную мощь.

Лик Яви наклонился ещё ближе, и в его глазах я увидела мириады далёких звёзд.

– А ещё она наложила на тебя хитрое заклинание. Ты обладаешь силой, деточка. Только вот особое заклинание медленно душило твою силу, сжимало, как удавка на шее, чтобы не проявиться раньше времени. Но сейчас…

В воздухе дрогнуло новое видение: королева Вейс стоит перед зеркалом из чёрного льда, и её отражение гораздо старше, измождённее, чем она сама. Да, время, определённо, работает против этой неприятной особы. Я почувствовала слабое мстительное удовлетворение.

– Сейчас тебе исполняется столько лет, сколько нужно. И королева придёт за тобой, чтобы закончить то, что начала.

Я онемела.

– И что ты выберешь, дитя? Убежишь? Отомстишь? Или…

Та, что не хочет стареть

Вейс

***

Тронный зал был пуст, лишь свечи мерцали в полумраке, отбрасывая дрожащие тени на стены. Высокие колонны уходили в темноту, теряясь где-то под сводами.

Я любила этот зал, его величие и холодную пустоту. Здесь я чувствовала себя настоящей правительницей: той, чья воля заставляет трепетать целое королевство. Но сегодня даже любимые стены не приносили успокоения.

Сегодня мне нужно было другое.

Я остановилась перед зеркалом из чёрного льда. Оно стояло в дальнем углу зала, скрытое от посторонних глаз тяжёлой портьерой. Даже прислуга не знала о нём. Любопытство я умела выжигать на корню.

Я отдёрнула бархат и замерла.

Вместо моего лица в зеркале отражалась колышущаяся тьма. Она переливалась, дышала, жила своей жизнью. Я знала, что смотрю в бездну, и бездна смотрит на меня в ответ.

– Ты так долго шёл, господин, – прошептала я, и мой обычно властный голос дрогнул. – Я весь день делала ритуал вызова.

Зеркало затянулось туманом. Белесая пелена заволокла тьму, скрутилась в воронку, и в ней проступил лик, похожий на высохшую мумию. Низкий, вибрирующий звук проник в кости, заставил зубы ныть.

– Я не связан временем и обязательствами, Вейс.

Голос Лика Пустоты звучал прямо в моих ушах и одновременно вибрировал в стенах, в полу под ногами, в хрустале люстр высоко над головой.

Я заставила себя опустить глаза. Покорно и смиренно, как и подобает смертной перед божеством. Хотя внутри всё кипело от унижения.

– Мой господин, – мой голос дрожал от раздражения и отчаяния, которое я так старательно прятала даже от самой себя. – Ты обещал мне вечность. Но я старею. Каждое утро я вижу новые морщины. Каждое утро нахожу седые волосы.

Я ненавидела слабость. Ненавидела утро, когда приходилось вставать к зеркалу и рассматривать своё лицо, выискивая новые следы времени.

Тень в зеркале сдвинулась.

– А что ты хотела, моя гордая птичка? – Голос Лика сочился насмешкой, – Давай-ка вспомним наш договор?

***

Я помнила.

Пятнадцать лет назад я стояла на краю Пропасти Забвения. Места, где даже время теряло смысл. Ветер здесь не дул, звуки не звучали. Вокруг была только серая мгла, и где-то внизу бездна, в которую лучше не заглядывать.

Я долго искала это место. Месяцы в библиотеках, годы среди запретных фолиантов, недели в горах, где воздух так разрежён, что кружится голова. И наконец, запретный ритуал: вырезанные на камне символы, собственная кровь в качестве жертвы, искажённое пространство – перенёс меня сюда.

Я знала, что нужно сделать шаг прямо в пропасть. Этакий прыжок веры. Если божеству будет угодно наладить контакт, то я не упаду. А если не угодно... что ж. Значит, я ошиблась в расчётах. И мир потеряет одну амбициозную меня, которой было суждено стать великой.

Так надо. Я докажу свою верность и преданность!

Я сжала зубы и сделала шаг.

На мгновение показалось, что я сейчас сорвусь, разобьюсь о скалы, исчезну, и никто никогда не узнает, где и как погибла придворная дама Вейс.

Но я не упала. Словно наступила на невидимую твёрдую поверхность. На бледной коже от напряжения выступили капельки пота.

– Господин, я пришла, чтобы заключить сделку. – Мой голос звучал глухо, но твёрдо. – Не хочу быть просто слабым человеком. Хочу сильную магию и вечную жизнь.

Я сделала паузу, сглотнула ком в горле.

– Обещаю достойную плату.

Слова упали в бездну. Какое-то мгновение ничего не происходило. Потом воздух содрогнулся. Серая мгла пошла рябью, и передо мной явился сам Лик Пустоты.

Его тело было словно вырезано из ночи, чертания размыты дымной тенью, глаза как два багровых провала, в которых клубился мрак.

– Смелый поступок! – Голос прозвучал почти одобрительно. – Хорошо, Вейс, ты получишь власть. Я могу дать тебе магию льда. Холод, что замораживает плоть, и ледяной морок, что замораживает сознание. И даже вечную жизнь дарую. Но взамен...

Он наклонился ближе. Его дыхание, если это можно было так назвать, обожгло моё лицо могильным холодом.

– Ты должна отдать мне большую часть своих эмоций.

– Эмоций? – Я моргнула, не веря своим ушам. Такая простая плата? – Хорошо, господин. Забирайте. Эмоции мне только мешают. Мешают карать тех, кто этого заслуживает!

– А ещё, – продолжил он, и в его голосе проскользнула усмешка, – кровь твоей падчерицы.

Я побледнела.

– Мирель? – переспросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. – Но она ещё ребёнок!

– Её кровь смешана со звёздной пылью. Такие дети рождаются раз в тысячу лет, – Лик Пустоты говорил спокойно, будто речь шла о погоде. – Она особенная.

Он наклонился ещё ближе, и его дыхание обожгло мою щёку.

– Ты ведь хочешь жить вечно? Тем более, её кровь нужна мне не сейчас, а когда девчонка немного подрастёт, годам к восемнадцати. Но вырасти она должна непорочной. Магию нужно до поры до времени запечатать. Пусть копится в ней, наливается силой, зреет, как вино в подвалах.

Он замолчал. А потом добавил с тихой насмешкой:

– Или ты вдруг обрела совесть, убийца?

Лик был прав.

Я уже убивала. Моей самой страшной тайной было то, что мать Мирель покинула этот мир раньше времени. И не по воле богов, а по моей воле.

Я вспомнила её. Прекрасную королеву Элиану, последнюю из рода Лунных Сновидиц.

Будучи придворной дамой, я всегда завидовала ей. Она была мудра, хотя и молода. А ещё блистала той особенной красотой, что не тускнеет со временем. И она была бесконечно влюблена в своего короля, а он в неё. Они смотрели друг на друга так, будто вокруг не существовало никого. Будто я, придворные, всё королевство были лишь декорациями для их великой любви.

Как же я ненавидела её за это!

За то, что она была счастлива, пока я пробивала себе дорогу локтями и зубами. За то, что она получила всё просто так, по праву рождения, а мне приходилось выгрызать каждую крошку удачи.

Вспоминая это сейчас, я не поморщилась, а наоборот, улыбнулась. Убранную особым ядом соперницу я ни капельки не жалела. Я смотрела, как она корчится в агонии, как синеют её губы, как закатываются глаза, и чувствовала только одно: сладкое, пьянящее удовлетворение.

Столица Эдельвейс

Мирель

***

Портал выплюнул меня прямо на городскую площадь. Я чуть лицом не припечаталась об мостовую, свалившись на колени.

Голова гудела, в ушах звенело, а тело ломило так, будто меня прокрутили через мясорубку.

– Оох, да сколько можно то, – еле выдохнула я.

На улице было людно и громко.

– Мистер, подскажите, пожалуйста! – окликнула я прохожего в длинном плаще. – Где я?

Прохожий бросил на меня заинтересованный взгляд.

– Не местная чтоли? Ты на улице Светлых Камней, – протянул он, оглядывая меня сверху вниз. – Рот то не разевай, и не стой на проходе, а то уберут.

– Как это: уберут? Кто?

– Королевская стража, – ответил он, уже уходя. – Или уже крысы.

Крысы?! Я сглотнула, опустила голову и поспешила тут же убраться от этого доброжелательного господина в тень ближайшего дома. И уже оттуда во все глаза осматривала то место, где оказалась.

Перед моими глазами раскинулась огромная площадь, вымощенная светлым камнем, её окружали высоченные резные дома с балкончиками.

Красота! Так вот ты какой, Эдельвейс!

Вдруг в самом центре я увидела фонтан Четыре Лика и я решила выбраться из тени и решила подойти поближе. Фонтан был круглым, а в центре красовалась здоровенная статуя божества, изо всех ртов которого лилась чистая вода. Дети на краю фонтана подставляли ладошки под струи. Богачи и важные дамы кидали в воду мелкие монетки и что-то шептали на удачу.

Хм, и совсем даже не похож ты на себя здесь, Четыреликий!

Столица находилась на склоне горы. Наверху находились районы с роскошными особняками. По ним прогуливалась знать и неспешно проезжали золотые кареты.

А высоко-высоко, прямо у самого неба, сверкали башни! Там блистал огромный дворец из белого камня, с золотыми куполами и стёклами всех цветов радуги. Виднелись соединённые мостами башни, кущи садов.

Я живо представила себе, как за коваными воротами цветут розы, играет красивая музыка, которую сочинили придворные композиторы.

Внизу горы пейзаж менялся. Там ютились узкие улочки, зажатые между грязными стенами, кривые навесы, под которыми торговцы разложили свой товар. Балконы свисали так низко, что соседи могли кричать друг другу прямо из окон.

Наверняка в воздухе в таких районах всегда висит смесь запахов: жареный лук, дешёвое вино, конский навоз и вяленая рыба. Аромат, от которого запросто могут заслезиться глаза. На рынке с утра до ночи орут торговцы, предлагая всё подряд – от свежего хлеба до зелий. Дети бегают босиком по грязной мостовой, а старики сидят у дверей, смотрят на всё это своими уставшими глазами.

А у самого подножия я разглядела сверкающее море! А ещё там находился порт с кораблями. Наверняка они привозят и увозят дорогие ткани, вино, редкие металлы, зерно, меха и солдат на чужие войны. Моря я не видела никогда в жизни, это было невероятно! Надо будет обязательно туда спуститься.

Отмереть меня заставил звук часов на городской ратуше. Часы пробили полдень.

– Ого, я не сплю и по-настоящему нахожусь сейчас в столице? – сглотнула я.

Понятное дело, никто не обрадовался моему появлению. Никто не кинулся обниматься, не назвал принцессой. Я тут опять чужая. Ладно, пойду куда-нибудь по дороге... вверх?

– Эй, оборванка, не ходи тут, дорогу загораживаешь!

От внезапного толчка меня повело в сторону. Кучер в дорогом сюртуке прошёл к своей блестящей карете и даже не обернулся.

– Нечего тут шататься, – буркнул он через плечо.

Следом прошла дама в шелках, зажав нос кружевным платочком.

– Фу, как от неё воняет! – фыркнула она. – Ох уж эти с окраин. Если бы госпожа не захотела на ужин серебряную рыбу, я бы сюда ни за что не пошла!

Усилием воли я заставила себя промолчать. Не в моём положении нарываться сейчас на неприятности. И даже понимала их: они и правда видели девчонку в рваной одежде, с грязными поцарапанными руками и ногами, после всех моих злоключений. А ещё странными синими волосами, которые, конечно же, привлекали внимание. Хорошо, опять спрячусь в тень.

– Эй, синяя, тебя что, покрасили, как ткань?

Меня обступила стайка детей, которые стали тыкать пальцами и смеяться.

– Смотрите, она как какая-то медуза!

– Может, на ней проклятье? Лучше не подходить!

– Синяя-синяя, синяя-разиня!

– Ты не отвечай им, – вдруг раздался женский голос позади.

Я обернулась. Передо мной стояла крепкая женщина лет пятидесяти, в простом, но добротном платье, слегка перепачканном мукой. У женщины были крепкие и жилистые руки, голова была подпоясана косынкой, а лицо лучилось добротой.

– Дети, что с них взять. Местная шпана здесь подобна ветру, – сказала она. – Никакого воспитания, пылят, где хотят. Не обращай внимания.

– Спасибо… – выдохнула я.

– За что, за совет? Не за что, у меня ещё сто найдётся. Ты не местная, да? Голодная, наверное?

Мой хлебный год

Мирель

***

Конечно же, я осталась. Да так, что целый год в пекарне пролетел незаметно.

До этого я выпечкой никогда не занималась. Мука казалась мне непокорным врагом, который забивается под ногти и пылью висит в воздухе. Так что всегда стряпала тётка Махра: сытно и неказисто.

Однако, мадам Грета оказалась отличным учителем! Она стояла рядом и своими быстрыми уверенными руками поправляла мои неуклюжие движения.

– Месим-месим, – приговаривала она, –Да, вот так, милая, да не с раздражением, а с любовью. Тесто то всё чувствует, как к нему относиться будешь – такой и хлеб получится!

При этом, внутренне я похихикивала. Видимо, моя тётка не очень-то любила свою стряпню, хлеб у неё, мягко говоря, выходил не очень!

И постепенно чудо таки случилось: я научилась слышать тихий шелест пузырьков в опаре, чувствовать ту самую упругую нежность готового теста.

И вот он, день первой идеальной булки – ровной, пшенично-румяной, с глубокой трещинкой. Грета не стала выкладывать её на прилавок. Она разрезала тёплый каравай прямо на дубовой столешнице, смазала ломтём свежайшим маслом, щедро посолила крупной солью и поставила передо мной.

– Поздравляю, Мирель, – торжественно объявила она, – Теперь ты пекарь. Ну-ка, оцени свой хлеб?

– Ммм... – только и смогла вымолвить я. Булку мы приговорили быстро. Это был вкус маленькой, но настоящей победы.

По утрам, в предрассветной синеве кухни, я иногда пыталась вызвать те самые голубые искорки. Я сосредотачивалась до головной боли, вглядывалась в ладонь, где должны были танцевать холодные огоньки. Но внутри меня была лишь пустота. Ни шепота силы, ни малейшей дрожи в кончиках пальцев.

Это было горько. Если бы магия проснулась, я перестала бы быть беспомощной беглянкой. С её помощью можно было бы смести стражу у дворцовых ворот, посмотреть в глаза мачехе… Пока это были лишь смутные грёзы, но я держалась за них, как утопающий за соломинку. Ну ничего, придумаю другой план. Обязательно придумаю.

Грета оказалась очень славной. За её суровой прямотой и привычкой ворчать скрывалось огромное сердце. Она не говорила ласковых слов, но её забота была повсюду: в лишней овсяной лепёшке, положенной мне с утра «на пробу», в тёплом плаще, который она как бы невзначай подарила мне со словами: «Дошастаешь на улицу вечерами, простудишься, и работать некому будет».

По вечерам, когда печь остывала, накидывала подаренный плащ, прятала под его капюшоном синие пряди волос и уходила исследовать город.

Эдельвейс растекался по склону гигантской горы. Вниз вела длинная, извилистая дорога, больше похожая на ручей, стекающий к морю. Я шла мимо бедных кварталов, где светились тусклые окна, слышался смех и крики, пахло рыбой и дымом.

Спускалась всё ниже, пока в нос не ударял резкий, солёный запах водорослей, смолы и далёких стран.

Вот он, красавец-порт! Царство канатов, мачт и скрипящих на волнах корпусов. Я пробиралась меж гор ящиков и тюков, мимо шумных таверн, из которых лилась разноголосая речь десятка наречий, и выходила на самый край длинного дубового причала. Здесь, где доски под ногами уступали место чёрной, дышащей воде, я замирала и смотрела, завораженная. Море в этот час было свинцово-чёрным, усыпанным золотыми чешуйками отражённых огней.

Портовые парусники были невероятно прекрасны. Они покачивались, как усталые великаны, их высокие мачты упирались в звёздное небо, а белые паруса, убранные на ночь, были похожи на сложенные крылья. Парусники хранили молчание о бурях, о чужих берегах и о свободе. И если бы у меня не было своей более великой цели, клянусь, что я бы не раздумывая, сделала всё, чтобы стать частью морской команды.

На причале иногда я снова пыталась воззвать к своей магии. Стоя спиной к спящему городу, глядя в бескрайнюю темноту, я протягивала руку к воде и представляла, как от моих пальцев побегут по чёрной глади мои голубые искорки. Вот было бы красиво!

Я взывала к морю, к ветру, к той части себя, что, как мне казалось, должна была откликнуться на этот древний простор. Но в ответ был лишь шёпот прибоя да крик чайки. Ни одной искорки!

Тогда я просто садилась на холодные камни, куталась в плащ и смотрела на морскую гладь, набираясь душевных сил для нового дня.

Вверх, в богатую часть города, я пока не поднималась. К слову, здесь, в порту, меня интересовало ещё кое-что. Далеко-далеко справа у кромки моря возвышалась скала. А на ней блистало каменное строение. Я уже знала, что там находилась Школа боевых магов.

Магическая школа загадочно возвышалась на скале, как корона на голове великана. Её башни из светлого камня были острыми и тонкими, будто кристаллы льда. С берега казалось, что она не построена, а выросла сама собой. Ночью в её длинных окнах мерцали таинственные огоньки, и от этого школа выглядела ещё более таинственно, словно жила по своим нечеловеческим законам.

На ту скалу я смотрела с особым чувством. Ах, если бы во мне проснулась магия, можно было бы попробовать попасть туда, чтобы стать сильным магом. Но увы.

Я искала вдохновение в простом. Однажды, пока Грета была на рынке, я отыскала на её пыльной полке старинный фолиант «Сладости королевских садов». И, затаив дыхание, решилась на эксперимент.

Я украсила яблочный пирог хрустальными лепестками из засахаренных роз. Кропотливо, один за другим, обмакивала нежные лепестки в винный сироп, потом в сахарную пудру, пока они не становились похожими на съедобные самоцветы. Пирог получился великолепным, да так, что я сама невольно залюбовалась! Однако мадам Грета, увидев моё творение, не одобрила меня, как я ожидала, а нахмурилась.

– И на кой, милая, эти дворцовые замашки? Наш народ сытость ценит, а не мишуру.

Но пирог купили в тот же день, отдав за него вдвое больше. Женщина в дорогом платье сказала, что новинка на нашем прилавке напомнила ей о садах её детства. Грета долго молчала, разглядывая монеты.