Моя любимая катастрофа, или, как приручить тёмного

Глава 1. День, который пошёл не по плану (впрочем, как и всегда)

Даша всегда просыпалась тяжело. Это была семейная легенда: папа шутил, что, если когда-нибудь случится апокалипсис, Даша проспит его и узнает последней. Мама возражала, что Даша скорее встанет, перепутает тапки и встретит конец света в разных носках — что, в общем-то, было чистой правдой.

В то утро будильник зазвонил в семь. Даша открыла один глаз, посмотрела на потолок, где уже третий год висела наклейка со звёздочками (она клеила её ещё в школе, и с тех пор две звезды отвалились, но Даша считала, что так даже реалистичнее — звёзды же падают), и поняла: вставать надо. Кофе сам себя не сварит, а клиенты сами себя не обслужат.

Она потянулась, чуть не свалилась с кровати, потому что край одеяла зацепился за ногу, и всё-таки встала. Телефон показал семь ноль-пять. Пятнадцать минут на сборы — это лимит, который Даша установила себе после того, как однажды потратила час на выбор носков и всё равно опоздала.

В ванной её ждало утро. Зеркало отразило девушку с растрёпанными светло - русыми волосами, собранными в небрежный пучок, с сонными глазами и следами подушки на щеке. Даша улыбнулась своему отражению:

— Ну что, красавица, опять покорять мир?

Мир, судя по всему, покоряться не спешил. Зубная паста, как назло, закончилась вчера, а новая на горизонте и не наблюдалось. Пришлось выдавливать остатки — маленькую, жалкую капельку, которой хватило ровно на половину зубов. Вторую половину Даша почистила мысленно.

— Йогой надо заниматься, — сказала она себе. — Йога учит дышать ровно, когда всё идёт не так.

Она не занималась йогой ни разу в жизни, но рассуждения о ней очень успокаивали.

На кухне уже кипела жизнь. Папа, Александр Петрович, сидел за столом с неизменной газетой «Аргументы и факты». Он утверждал, что в интернете одни фейки, а в газете — проверенная информация, хотя Даша подозревала, что папе просто нравится шуршать страницами и делать вид, что он глубоко погружён в мировую политику, чтобы не идти мыть посуду.

Мама, Елена Викторовна, колдовала у плиты. Она работала учителем начальных классов и, кажется, всю жизнь сохраняла привычку всё организовывать, всех контролировать и всех кормить. Сейчас она ловко переворачивала оладьи, одновременно следя за чайником и поглядывая на Дашу.

— Дочка, садись, пока горяченькие! — пропела мама. — Я тут твои любимые, с яблочками.

Даша плюхнулась на стул и потянулась за оладьями. Папа, не отрываясь от газеты, подвинул к ней тарелку и автоматически отодвинул чашку с чаем подальше от Дашиного локтя.

— Пап, ну ты чего? — возмутилась Даша. — Я же не специально всё время всё роняю.

— Знаю, дочь, — усмехнулся папа из-за газеты. — Поэтому я и подстраховываюсь. Это называется «превентивные меры».

— Это называется «ты в меня не веришь», — надулась Даша, но тут же с аппетитом впилась зубами в оладью. — М-м-м, мам, объедение. Ты гений.

Мама довольно улыбнулась и села напротив. Завтрак был тем временем, когда они все собирались вместе, и Даша обожала такие моменты.

— Даш, ты во сколько сегодня заканчиваешь? — спросила мама, подливая себе чай.

— В восемь, если без накладок. А что?

— Я хотела, чтобы ты зашла в аптеку за моими витаминами, а то я после работы носилась как угорелая и забыла.

— Легко! — кивнула Даша. — Какие?

— Я тебе в мессенджер скину название, а то ты всё равно забудешь.

— Ма-ам!

— Правда жизни, Дашуль. Ты у нас гениальная, но рассеянная. Это семейное, кстати, у тёти Веры вообще пунктик: она может ключи в холодильник положить.

— Я один раз положила! — вскинулась Даша. — И то потому, что думала, что это сыр в фольге!

Папа хмыкнул и перевернул страницу. Мама ласково погладила Дашу по руке:

— Мы тебя такой любим, Катастрофа ты наша.

Даша вздохнула, но улыбнулась. Прозвище приклеилось к ней ещё в детстве, когда она умудрилась упасть с ровного места, разбить коленку и при этом сбить с ног соседского кота, который мирно грелся на солнышке. Кот тогда обиделся и неделю к ней не подходил, но потом оттаял (Даша подкармливала его сосисками).

— Ладно, я побежала! — Даша вскочила, чмокнула маму в щёку, папу в макушку (он даже не оторвался от газеты, только рукой помахал), схватила рюкзак и вылетела в коридор.

— Сумку проверь! — донеслось из кухни.

Даша открыла рюкзак. Внутри лежал контейнер с супом (мама положила, заботливая), сменная футболка, кошелёк, наушники, косметичка размером с небольшой чемоданчик (а вдруг пригодится?), зонт, блокнот с ручками и пакет с печеньем, которое Даша купила вчера и забыла вытащить. Жить можно.

На улице было холодно, но солнечно. Ноябрь в этом году выдался на удивление сухим, и Даша даже порадовалась, что не нужно надевать дурацкие резиновые сапоги, в которых её ноги выглядели как две синие колбаски.

Она натянула шапку. Бабушка вязала её с любовью, но с цветовосприятием у бабушки было своё видение. Малиновый верх и зелёный помпон создавали ядерную смесь, которая, по словам Кати, «могла бы служить сигнальным огнём для заблудившихся самолётов». Но бабушка старалась, поэтому Даша носила шапку с гордостью. К тому же в ней было тепло, а на эстетику ей сегодня было наплевать.

До остановки было пять минут ходьбы. Даша любила этот маршрут: сначала двор с вечно занятой детской площадкой, и что мамочкам не спится в такую рань… потом арка с граффити (кто-то нарисовал огромного кота в короне, и Даша каждый раз желала ему мысленно «доброго утра»), потом небольшой скверик с лавочками.

В скверике её ждали голуби. Даша не была голубятницей, но пару месяцев назад случайно уронила булку, голуби с радостью её склевали, и с тех пор они встречали Дашу как родную. Сегодня она достала из кармана печенье, которое было в сумке, покрошила на скамейку и пошла дальше, пока пернатые устраивали разборки за добычу.

На остановке уже толпился народ. Даша встала в конец очереди, достала телефон и углубилась в ленту. Котики, мемы, новости, ещё котики, собачки. Жизнь прекрасна.

Глава 2. Трое в лесу, не считая Даши

Падение оказалось недолгим. Даша даже не успела испугаться как следует — только подумала, что надо бы закричать погромче, для солидности, как вдруг под ногами оказалась земля.

Точнее, не совсем земля. Что-то мягкое, но неприятно податливое, с каким-то влажным хлюпаньем. Даша по инерции сделала несколько шагов вперёд, взмахнула руками, чудом удержала равновесие и замерла.

— Ничего себе, — выдохнула она и тут же поёжилась.

Вокруг был лес.

Но это был не тот лес, который Даша привыкла видеть. Этот лес не дышал жизнью. Он застыл в странном, тяжёлом оцепенении, будто затаился перед чем-то страшным.

Деревья здесь росли высокие, но больные. Даша никогда не видела больных деревьев, но сейчас почему-то подумала именно так. Стволы были покрыты корой, которая отслаивалась крупными чешуйками, обнажая бледную, неестественно гладкую древесину. Кое-где кора совсем облезла, и тогда виднелись тёмные разводы, похожие на синяки.

Некоторые деревья стояли совершенно голые, без единого листочка, их ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Другие ещё сохраняли листву, но листья висели блёклые, выцветшие, будто из них выпили все соки. Они не шелестели, даже когда ветер пробегал по кронам — только тихо шуршали, как сухая бумага.

И над всем этим висела тишина. Не спокойная лесная тишина, а тяжёлая, давящая, будто лес затаил дыхание и ждал.

Воздух оказался сырым и холодным, пахло гнилью и ещё чем-то неуловимо сладковатым, тошнотворным. Даша глубоко вдохнула и закашлялась — в горле запершило от этого приторного запаха.

Под ногами расстилался мох, серовато-зелёный, с бурыми проплешинами. Он рос редкими островками, между которыми зияла голая земля — чёрная, маслянистая, липкая. Там, где мох ещё держался, он был каким-то... мёртвым. Он противно проминался под ногами, будто Даша наступала на губку, которую давно не выжимали, и она начала гнить.

Кое-где из мха торчали грибы. Тонкие, бледные, почти прозрачные, на длинных ножках. Они росли кучками и слабо фосфоресцировали в сумерках — но не тёплым живым светом, а холодным, больничным, от которого становилось ещё более жутко.

— Так, — сказала Даша вслух, чтобы хоть как-то разогнать тишину. Голос прозвучал глухо, будто лес не хотел принимать чужие звуки. — Я в лесу. В очень странном и.... неприятном лесу.

Она оглядела себя. Пуховик на месте. Шапка с зелёным помпоном — тоже. Своё, родное, привычное. От этого стало чуть легче.

Она полезла за телефоном. Телефон не подавал признаков жизни. Экран был чёрен, как та чёрная земля под ногами, и на попытки включиться не реагировал.

— Разрядился, — вздохнула Даша. — Идеально. Просто идеально. Я в лесу, который похож на декорации к хоррору, телефона нет, Катя меня уже обыскалась, а мама с папой, наверное, звонит в полицию.

Она спрятала телефон и прислушалась.

Лес молчал. Не было ни птиц, ни звериных голосов, ни даже насекомых. Только где-то далеко-далеко, откуда-то из глубины, доносился странный звук — ритмичный, тяжёлый, похожий на биение огромного больного сердца. Или на то, как капает вода в пустом подземелье.

Даша вздрогнула.

— Ладно, — сказала она. — Стоять на месте глупо. Надо идти. Может, там, откуда звук, есть кто-то живой.

Она двинулась вперёд, стараясь ступать осторожно, но чёрная земля чавкала под кроссовками, и эти звуки разносились в тишине особенно громко и мерзко.

Даша шла уже минут десять, когда лес начал меняться. Деревья стали чуть ниже, но ещё более жалкими — они клонились друг к другу, переплетались сухими ветвями, создавая над головой сплошной полог, сквозь который почти не проникал свет. Здесь было ещё темнее, ещё тише, ещё страшнее.

Между деревьями появились тропинки — неширокие, утоптанные до черноты, словно здесь часто ходили. Но даже тропинки казались мёртвыми — ни травинки, ни мха, только голая, утрамбованная земля.

Даша шла по одной из таких троп, когда услышала чавканье, такое же как у нее под ногами при ходьбе, кто-то приближался и не факт, что не какое не будь чудовище из фильмов ужасов.

Она замерла. Сердце ухнуло в пятки и оттуда заколотило где-то в районе коленей.

— Только не то, что здесь водится, — прошептала она. — Пожалуйста. Я ещё молодая. Я даже замуж не успела сходить. И ипотеку не взяла.

Она огляделась в поисках укрытия. Ближайший куст был чахлым, полупрозрачным, с редкими бледными листьями — спрятаться за ним мог разве что таракан. Дерево стояло слишком далеко, и кора на нём облезла так, что залезть было не за что.

Кто-то приближался приближались. И теперь Даша могла различить голоса. Голоса были низкими, гортанными, говорили на языке, который Даша слышала впервые в жизни. Звучало это так, будто кто-то перекатывал во рту камни и пытался одновременно кашлянуть.

Из-за поворота тропы показались они.

Трое.

Даша сначала увидела их силуэты — огромные, массивные, на фоне серого, больного леса они казались единственным, что здесь ещё живо и движется. А потом разглядела детали.

Первый был выше остальных. Настоящий великан под два метра ростом, с плечами такой ширины, что в дверной проём, наверное, приходилось протискиваться боком. Длинные светлые волосы, почти белые, пепельного оттенка, спадали на плечи свободными волнами — единственное, что в этом лесу было по-настоящему живым и сияющим. Одет он был в тяжёлый кожаный доспех, местами проклёпанный металлом, с меховой оторочкой на вороте. Лицо у него было суровое, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами, которые сейчас смотрели прямо на Дашу. Светлые брови почти сливались с цветом волос. На поясе у него висел топор такой величины, что Даша мысленно сравнила его с кухонным комбайном.

Второй был чуть ниже, но не менее внушительный. Коренастый, кряжистый, с такой же густой шевелюрой светлых волос, только оттенок у него был теплее — золотистый, пшеничный. Волосы он собрал в низкий хвост, но несколько прядей выбились. Лицо широкое, с крупным носом и маленькими цепкими глазками, которые сейчас с интересом разглядывали Дашу. Одет он был в кожаную безрукавку поверх грубой рубахи, а на ногах — высокие сапоги, подбитые мехом. За спиной у него висел щит, на поясе — меч в простых ножнах.