Моя маленькая любовь

Глава 1. Заправка

Морозный вечер ввалился в город, как незваный гость, размазывая по асфальту грязно-оранжевые отблески фонарей. Дмитрий Орлов, младший научный сотрудник, а по совместительству – один из лучших кардиохирургов городской клинической больницы, нажимал на педаль тормоза почти машинально. «Audi Q7» мягко замерла у дальнего терминала колонки. Тридцать шестой год жизни, статус, уважение коллег, благодарность пациентов – всё это лежало в кейсе на пассажирском сиденье, таким же тяжёлым и набитым бумагами, как и его голова после двенадцатичасовой смены.

Операция прошла идеально, а это странным образом всегда выматывало больше, чем борьба за жизнь, полная неожиданностей. Чувство опустошённого триумфа. Он сунул руку в карман за банковской картой, глядя сквозь лобовое стекло на струящийся в темноте бензин. В этот момент в поле его зрения попала фигурка.

Не сотрудница заправки в фирменном комбинезоне, а какое-то беспокойное, мелькающее существо в огромной, бесформенной куртке цвета выгоревшего асфальта. Куртка была настолько велика, что, казалось, проглотила её целиком, оставив снаружи лишь тонкую шею, стянутую вязаным шарфом, и кисти рук в перчатках с обтрепанными пальцами. Она перебегала от одной машины к другой, помогая водителям с пистолетом, вытирая стёкла скребком-тряпкой, ловя на лету сдачу.

Дмитрий, привыкший за секунды оценивать состояние человека, поставил мысленный диагноз с пяти метров: ОРВИ, средней тяжести. Лихорадка. Она постоянно шмыгала носом, а когда на мгновение замерла, чтобы перевести дух, её плечи содрогнулись от глухого, сдавленного кашля. Но глаза... Глаза, яркие и острые, как два осколка янтаря, выхваченные лучом неона, метались по территории с сосредоточенной, почти животной решимостью. Она работала. Работала так, будто от скорости её движений зависело что-то жизненно важное.

Он отвёл взгляд, заправил бак, вставил пистолет на место. Пора было ехать домой, в тишину своей стерильно-совершенной квартиры, где его ждал лишь холодильный шкаф и немое ожидание следующего рабочего дня.

– Эй, девушка!

Резкий оклик заставил его вздрогнуть. У колонки напротив остановился потрёпанный внедорожник. Из окна высунулось красное от дороги и, вероятно, чего-то покрепче, лицо мужчины.

– Чего тормозишь? Давай быстрее, замёрз вообще! И стекла протри, да нормально!

Девушка бросилась к машине, суетливо схватила пистолет. Руки дрожали – от холода, от болезни, от чего-то ещё. Она неловко потянула куртку, пытаясь высвободить движения, и в этот момент пистолет выскользнул из её перчаток и с глухим лязгом упал на асфальт.

– Ну ты даёшь! Криворукая! – рявкнул водитель.

Девушка резко наклонилась, чтобы поднять его, и Дмитрий увидел, как её лицо на секунду исказила гримаса боли – то ли от резкого движения, то ли от того самого кашля, что рвался наружу. Она выпрямилась, и в её глазах, так недавно полных решимости, мелькнула паника. Чистая, недетская паника человека, который понимает, что может потерять единственный сегодняшний заработок.

Именно это Дмитрий Орлов ненавидел больше всего в мире – беспомощность. Не физическую, а ту, что проистекает из обстоятельств, из безысходности. Ту, против которой его скальпель и его знания были бессильны. Это чувство всегда било в самое нутро, заставляя забыть об усталости.

Он вышел из машины. Не потому, что был рыцарем. Про потому, что не мог иначе. Его длинное пальто и уверенная, спокойная походка сами по себе создавали вокруг него пространство тишины.

– У вас всё в порядке? – его голос, низкий и ровный, каким он говорил с тревожными родственниками пациентов, разрезал морозный воздух.

Девушка вздрогнула и обернулась. Янтарные глаза широко распахнулись, встретившись с его взглядом. В них читалось недоумение, стыд и та самая усталость, что была знакома и ему, но в тысячу раз более горькая.

– Я... да, всё нормально, – прошептала она, снова шмыгнув носом. – Просто... перчатки скользкие.

Водитель внедорожника, увидев Дмитрия, недовольно буркнул что-то себе под нос и отъехал к следующей свободной колонке.

– Вы больны, – констатировал Дмитрий, не задавая вопроса. Он достал из внутреннего кармана пальто не карту, а кожаный портмоне, вынул несколько крупных купюр. – Вам нужно домой, в тепло. Сегодня уже достаточно.

Она отпрянула, будто он протянул ей не деньги, а раскалённое железо. Её лицо застыло, а в глазах вспыхнул жёсткий, обжигающий огонь.

– Я не прошу милостыню, – сказала она чётко, отчеканивая каждое слово, хотя голос срывался на хрипоту. – Я работаю. У меня всё под контролем.

И, резко развернувшись, она пошла прочь, к следующей машине, подбирая с асфальта брошенную тряпку для стёкол. Её спина в нелепой куртке была прямая, почти вызывающе прямая.

Дмитрий замер с купюрами в руке. Он не ожидал такой реакции. Ожидал

благодарности, смущения, может, даже подобострастия – со стороны персонала заправки он сталкивался с этим часто. Но не этой гордой, отчаянной стойкости. Это было... интересно. По-врачебному интересно. Симптом новой, неизвестной болезни под названием «жизнь».

Он медленно убрал деньги обратно, сел в машину. Но не завёл мотор. Смотрел в зеркало заднего вида, как тощее пятно в огромной куртке мечется между фар, снова и снова. Её кашель, казалось, доносился сквозь шумоизоляцию и стекло.

Его профессиональный мозг уже анализировал: ослабленный иммунитет, риск осложнений, возможно, начинающийся бронхит. Его человеческая часть – тупо повторяла: «ей восемнадцать. Она одна. Она больна и работает на морозе».

Рука сама потянулась к бардачку, где лежала упаковка хороших, сильных противовирусных, которые он всегда возил с собой на случай внезапных вызовов. А ещё – термос с остатками горячего кофе.

Дмитрий Орлов вздохнул. Он знал, что не уедет. Не сейчас. Не с этим чувством невыполненного долга, которое было острее любого скальпеля. Он заглушил только что заведённый двигатель и снова открыл дверь.

Глава 2. Алиса

Дождь сменился ледяной крупою, которая звонко стучала по жестяной крыше будки продавца. Алиса прижалась спиной к тёплому радиатору внутри, сжимая в ледяных пальцах термос с остатками чая. Не чая, конечно, а какой-то тёплой коричневой жидкости, но она делала вид, что это самый лучший в мире «Ахмад».

В голове гудело, как в улье. Каждый сустав ныло, а горло будто кто-то натёр наждачкой. «Только не сейчас, – отчаянно думала она. – Только не свалиться сейчас».

Её мысли упрямо ползли домой, в ту единственную тёплую точку во всей вселенной – в их комнату. Не свою. Их. Её и Семёна. Сима, её семилетнего братишки, который ждал её, наверное, уже уставясь в старый планшет с треснувшим экраном. Он будет делать вид, что не спал. А бабушка Тамара Петровна, их хозяйка и, по сути, спасительница, будет ворчать с кухни: «Ну что, нашла работу-то, стрекоза? Мальца одного оставила!» — но в её ворчании не будет злобы. Будет тревога. И пирожки. Всегда ждала с пирожками.

Алиса закрыла глаза. В приюте было проще. Страшно, холодно, одиноко, но понятно. Теперь же на её плечах лежал целый мир по имени Сёма. Его нужно было кормить, одевать, водить в школу, лечить. Усыновить его в восемнадцать было безумием. Её называли сумасшедшей и в соцзащите, и в суде. Но оставить его там, в этом казённом доме, где у детей гаснут глаза, она не могла. Он был всё, что у неё осталось от прошлой, сломанной жизни.

Она открыла глаза и сделала глоток «чая». Горько. Но горячо. «Держись, – приказала себе Алиса. – Учишься. Работаешь. Копейка к копейке. Будет легче. Обязательно будет».

Мысленно она вернулась к тому мужчине на чёрной иномарке. Мажор. Должен быть мажор. Дорогое пальто, уверенные движения, этот взгляд – не наглый, а… оценивающий. Как на вещь. Она знала этот тип. Не раз к ней уже приставали на заправке, предлагали «подвезти» или «снять стресс» за хорошие деньги. Красоту свою она давно перестала считать подарком. Скорее, проблемой. И опасностью.

А он ещё и деньги попытался сунуть. Самый простой способ. Купить. Её реакция была мгновенной и жёсткой, из самого нутра. Гордость – это всё, что у неё было. Её нельзя было продать. Даже за «лекарство и тепло».

Но сейчас эта гордость куда-то испарялась вместе с последними силами. В глазах плыло. «Ещё час, – уговаривала она себя. – Только час, и смена кончится».

Она вышла из будки, и порыв ледяного ветра ударил её по лицу, словно давая пощёчину. Алиса пошатнулась.

– Ал, ты как свечка, – хриплым голосом сказал Николай Иваныч, её напарник, вечный дежурный на ночных сменах. Он смотрел на неё с беспокойством, попыхивая дешёвой сигаретой. – Да иди ты домой. Я твои колонки потяну.

– Не-а, – качнула головой Алиса, чувствуя, как мир наклоняется. – Еще чаю выпью, немного погреюсь, и всё окей. Возьми, пожалуйста, правый ряд. Я через пять минут.

Она снова юркнула в будку, уже не скрывая дрожи. Развязала шарф, пытаясь вдохнуть глубже, но кашель вырвался наружу, сухой и рвущий. Вот тогда её и накрыла волна паники. Не от болезни. От мысли, что заболеет всерьёз. Не сможет работать. А потом и Сёма заразится. А лекарства, а врачи… Это был замкнутый круг, ведущий в бездну.

– Можно?

Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Она обернулась – и сердце упало. Он. Тот самый. Стоял в дверях будки, снимая с плеч снег. В тесном пространстве он казался ещё больше, подавляющим. От него пахло не бензином и ветром, а чем-то дорогим и чистым – лесом, может быть, или просто хорошим мылом.

– Я… занято, – выдавила Алиса, съёживаясь. Воробушек перед ястребом.

– Я вижу, – сказал он спокойно. Его взгляд был пристальным, профессиональным. Именно таким, каким он, наверное, смотрел на своих пациентов на операционном столе. – Вы едва держитесь на ногах. У вас температура, скорее всего, за 38.

– Это не ваше дело, – прошептала она, но в её голосе не было прежней огранённой стали. Была только усталость.

Он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на её слова, достал из кармана пальто маленький электронный термометр в индивидуальной упаковке.
– Я врач. Дмитрий Орлов. Позвольте.

Это было сказано не как просьба, а как констатация факта. Прежде чем она успела отпрянуть, быстрым, точным движением он приложил прибор к её виску. Его пальцы были тёплыми. Неожиданно тёплыми. Она замерла, застигнутая врасплох этой стремительной атакой на личные границы.

Термометр пискнул. Он взглянул на дисплей, и его лицо стало ещё серьёзнее.
– 38.7. У вас не ОРВИ, а, скорее всего, начинается грипп. Или осложнение. Вам необходимы постельный режим и правильные препараты. Сейчас.

В его голосе звучала такая неоспоримая уверенность, что на секунду Алиса поверила. Поверила, что этот незнакомец в дорогом пальто действительно может решить её проблему. Может, он и вправду врач… Но тут же мысль насторожилась: «А цена? Всё имеет свою цену».

– Спасибо за… диагноз, – сказала она, отводя взгляд. – Но у меня работа.

– Алиска! – из динамика раздался голос Николая Иваныча, смешанный с шумом эфира. – Там очередь к твоим колонкам формируется! Шевелись!

Голос из реальности, жёсткой и неумолимой. Работа. Деньги. Сёма. Пирожки бабушки Тамары.

Алиса встретилась взглядом с Дмитрием. В его глазах она прочитала не похоть, не жалость даже, а что-то другое. Досаду? Раздражение профессионала, видящего, как пациент губит себя? Или что-то ещё, чего она понять не могла.

– Мне нужно идти, – тихо сказала она, снова заматывая шарф. Её мир сжался до размера заправочной колонки, до необходимости протянуть руку с пистолетом и улыбнуться очередному водителю.

Она проскользнула мимо него, обратно в колючую метель, в гул моторов и запах бензина. Но чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжёлый, настойчивый, неотпускающий.

Глава 3

Глава 3

Алиса

Тепло от радиатора в будке было обманчивым. Как только Алиса вышла обратно в колючий ветер, озноб пробил её с новой силой. Но она заставила себя сделать несколько шагов к ждущей машине. Незнакомца в дорогом пальто уже не было видно. «Уехал, — с облегчением подумала она. — И хорошо. Не надо этих взглядов, этой... жалости».

Она сосредоточилась на простых действиях: поднять пистолет, вставить в горловину. Мир немного перестал плыть, пока она стояла на месте. «Ещё немного, совсем чуть-чуть», — бормотала она себе под нос, как заклинание.

И тут из-за угла здания, выезжая с ночной трассы, резко вывернула фура. Слепящий сноп света её фар ударил Алисе прямо в лицо. Она зажмурилась, но было поздно. В глазах взорвалась белая пелена, а под ногами земля ушла из-под ног. Весь мир завертелся с неумолимой, пьянящей силой.

«Всё...» — успела подумать она без страха, с странной, ледяной пустотой внутри. Не было сил даже на мысль о Сёме или работе. Только всепоглощающая, сладкая тяжесть во всём теле.
Устала. Не хочу вставать.

Холодная, мокрая лужа приняла её мягко. Ледяная грязь моментально пропитала рукав, но это уже не имело значения. Крики, шум моторов, свист ветра — всё это уплыло, стало глухим гулом где-то далеко. Остался только леденеющий холод под щекой и густая тьма, накатывающая изнутри.

Дмитрий

Дмитрий не уехал. Он просто отъехал в тень, подальше от яркого света колонок, но так, чтобы видеть её. Сидел и пытался заглушить в себе этот назойливый внутренний зуд. «Не ребёнок, — твердил он себе. — Восемнадцать лет. Сама несёт ответственность». Но почему-то, глядя на эту худенькую фигурку в нелепой куртке, он видел не взрослую девушку, а именно что ребёнка. Измученного и отчаянно упрямого. Её хотелось... не помочь даже. Скорее, укрыть. Завернуть в плед, накормить горячим и заставить спать. Эта простая, почти отцовская тяга была настолько незнакома его одинокому, строго выстроенному миру, что он отмахивался от неё как от наваждения.

Он был холост. Его браком была медицина. Операционная — его законная супруга. И он не жаловался. До этого вечера.

Он убрал термометр в бардачок и уже собрался уезжать, когда его взгляд снова зацепился за неё. Она шла, и её пошатывало. Не сильно, но достаточно для профессионального глаза. «Температура под сорок, обезвоживание, переутомление. Идиотка», — мысленно выругался он.

И в этот момент её ослепили фары огромного грузовика, резко заворачивающего на заправку.

Дмитрий замер. Он увидел, как её фигурка застыла на месте, будто ошеломлённая, как рука беспомощно повисла в воздухе... и она мягко, беззвучно осела прямо в чёрную лужу у бензоколонки.

Время для него сжалось в точку. А потом в нём сработал инстинкт, более глубокий и быстрый, чем любая врачебная логика. Не думая, он глушит двигатель, вылетает из машины и бежит к ней. Его дорогие ботинки хлюпают по лужам, брызги летят на брюки, но это не имеет ни малейшего значения.

Он оказывается рядом первым, опережая запыхавшегося напарника. Быстро, но аккуратно переворачивает её на спину, проверяет дыхание, пульс на шее. Бледность, цианоз губ, лоб — огонь. Классическая картина на фоне истощения.

«Всё, игра окончена», — мысленно говорит он ей и, кажется, самому себе.

Без лишних слов он подхватывает её на руки. Она невероятно лёгкая, как пух. Её мокрая куртка холодит грудь, но он лишь плотнее прижимает её к себе.

— Я врач, — коротко бросает он испуганному мужчине, который смотрит на него, раскрыв рот. — Отвезу в больницу.

Не слушая ответа, он несёт её к своей машине. Открывает заднюю дверь, укладывает на широкий диван, пристёгивает ремнём, чтобы не упала. Её голова безвольно катится на бок. Он снимает своё пальто и накидывает на неё поверх мокрой куртки.

Секунда — и он уже за рулём. Двигатель ревёт, шины свистят по мокрому асфальту. Он резко выруливает со стоянки и набирает скорость, направляясь в сторону города. В сторону его больницы.

В зеркале заднего вида он видит её бледное, безжизненное лицо.

«Держись, — тихо говорит он, и его голос звучит хрипло в тишине салона. — Просто держись».

Машина мчится в ночи, увозя их обоих от грязной заправки — она в забытьи, он — в полной тишине своих мыслей, нарушаемой лишь ровным гулом мотора и её прерывистым, частым дыханием сзади.

Глава 4

Машина мчалась по ночному городу, разрезая завесу дождя со снегом. В салоне стояла густая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и её тяжёлым, хриплым дыханием.

Алиса пришла в себя от резкой боли в висках и всепроникающего холода, который шёл изнутри. Она лежала на чём-то мягком, качаясь на поворотах. Память вернулась обрывками: слепящий свет, падение, холод лужи... И сильные руки, которые её подняли.
Машина. Чужой мужчина. Больница.
Паника, острая и ясная, пронзила туман в голове. Она попыталась приподняться, но мир снова поплыл.

— Не двигайтесь, — прозвучал над ней тот же низкий, властный голос. — Вы в сознании? Назовите своё имя.

— Алиса... — прошептала она автоматически. И тут же спохватилась. — Куда вы меня везёте?

— В больницу. У вас высокая температура и, скорее всего, сильное обезвоживание. Нужны капельницы, осмотр.

— Нет! — вырвалось у неё с такой силой, что её снова скосило в кашель. Она откашлялась, хватая ртом воздух. — Нет, только не в больницу. Остановитесь. Я не могу.

Дмитрий нахмурился, мельком глянув в зеркало. Её лицо, бледное и испуганное, было повёрнуто к нему.
— Это не обсуждение. Вы нуждаетесь в медицинской помощи.
— Я не могу её оплатить! — крикнула она, и в голосе послышались слёзы отчаяния, которые она тут же подавила. — У меня нет страховки, нет денег на лекарства! Меня уволят с работы, если я пропущу смену! Остановите машину. Я всё понимаю, спасибо, но... пожалуйста. Вывезите меня куда угодно, только не в больницу.

Его пальцы сильнее сжали руль. Он видел этот страх — не перед болезнью, а перед системой, долгами, бесправием. Он сталкивался с этим в приёмном покое, но всегда оставался по свою сторону баррикады — стороны того, кто помогает. Сейчас же эта баррикада рухнула. Перед ним была не абстрактная «социально незащищённая пациентка», а Алиса. Упрямая, гордая и до смерти перепуганная девчонка.

Он молчал, оценивая ситуацию с чисто практической точки зрения. В больнице её, конечно, примут. Окажут первую помощь. А потом начнётся: вопросы, бумаги, долги, которые её задавят. Она сбежит при первой же возможности, не долечится, и всё начнётся по новой. Как врач, он не мог этого допустить.

Было иррациональное, рискованное, граничащее с безумием решение.

— У вас есть дома жаропонижающее? Антибиотики? — спросил он резко.
— Ч-что? — она не поняла.
— Аптечка. В вашем доме. Есть?
— Ну... есть йод, бинты... и пара таблеток цитрамона от головы, — растерянно пробормотала она.
— Этого недостаточно, — отрезал он. Следующий вопрос висел в воздухе. Он задал его, уже зная, что совершает ошибку. — Где вы живёте? Адрес.

Алиса замерла. Сказать незнакомому мужчине, где она живёт? Это было ещё опаснее, чем больница. Но в его голосе не было угрозы. Была холодная, хирургическая решимость. И у неё не оставалось сил сопротивляться.
— Улица Фабричная, 15, квартира 12... — выдавила она.

Дмитрий резко сменил полосу, свернув на следующем повороте. Они ехали не в сторону клиники.
— Что вы делаете? — испуганно спросила Алиса.
— Вам нужны покой, тепло и правильные лекарства. У меня они есть. Вы поедете ко мне.
— К вам?! Нет! Я не могу...
— Вы можете, — перебил он, и его тон не оставлял пространства для возражений. — Это единственный разумный вариант. Или больница. Выбирайте.

Она молчала, подавленная. Выбора, по сути, не было. Она сдалась, прислонившись горящим лбом к прохладному стеклу. Мир за окном был чужим и безразличным.

Квартира Дмитрия поразила её тишиной и... пустотой. Это была не просто чистота, а стерильность, как в операционной. Светлые стены, минимум мебели, ничего лишнего. Пахло свежестью, кофе и чем-то медицинским.

— Ванная — там, — он указал направление, снимая пальто. — Вам нужно снять мокрую одежду и согреться. Душ принимать нельзя, можно тёплую ванну, но быстро. Я принесу вам вещи.

Алиса стояла посреди просторной гостиной, съёжившись, чувствуя себя грязным, мокрым пятном на его идеальном полу. Она была в ловушке. Ловушке из его решительности и своей собственной беспомощности.

Через минуту он вернулся, держа в руках сложенную тёплую футболку и спортивные штаны.
— Мои. Чистые. Меняйте. Потом на кухню.

Он вышел, оставив дверь в ванную приоткрытой — жест, который можно было расценить и как уважение к её страхам, и как подтверждение, что он не собирается её запирать.

В маленькой, безупречно чистой ванной Алиса с трудом стянула с себя промокшую, пропахшую бензином одежду. Её руки дрожали. Перед зеркалом предстало бледное, осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах. «Что ты делаешь?» — спрашивала себя она, но сил на панику уже не было. Было только желание согреться.

Она надела его вещи. Футболка была огромной, пахла тем же чистым запахом, что и вся квартира. В ней можно было утонуть.

На кухне её ждал Дмитрий. На столе стояла кружка с паром, рядом лежали таблетки, тонометр и пузырёк с каким-то раствором.
— Садитесь. Сначала тёплое питьё, потом лекарства. Это противовирусное и жаропонижающее. Потом измерю давление и поставлю капельницу с физраствором и глюкозой от обезвоживания.

Он говорил так, будто это была стандартная процедура в его домашнем стационаре. Возможно, так оно и было. Для него.

Алиса послушно села, обхватив ладонями горячую кружку. Это был не просто чай, а какой-то травяной отвар, горьковатый и согревающий. Она смотрела, как он ловкими, привычными движениями готовит систему для капельницы, достаёт одноразовый шприц.

— Вы... часто так делаете? — тихо спросила она. — Привозите к себе домой незнакомых людей?

Он на мгновение замер, встретившись с её взглядом.
— Нет, — честно ответил он. — Никогда. Но сегодня вы — мой пациент. А я своих пациентов не бросаю на полпути.

Он подошёл к ней, взяв её руку, чтобы найти вену. Его прикосновение было тёплым, профессиональным и бесконечно аккуратным.
— Потерпите, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки не врачебного, а человеческого участия. — Сейчас всё будет лучше.

Глава 5. Внутренняя геометрия

Тепло от кружки и действие жаропонижающего обрушились на Алису внезапной, непреодолимой волной. Она пыталась сопротивляться, цепляясь за остатки сознания, за страх перед этим местом и этим молчаливым, властным человеком. Но ее тело, получив долгожданные помощь и тепло, сдалось без боя. Голова все тяжелее клонилась к скрещенным на столе рукам, веки слипались. Последнее, что она помнила перед погружением во тьму, — это его спокойный, профессиональный взгляд, наблюдавший за струйкой в капельнице, и ощущение, что она тонет в мягкой, чистой ткани его футболки.

Тишина в квартире была не совсем тишиной. Она была наполнена тихим жужжанием холодильника, мерным отсчетом секунд на дорогих напольных часах в гостиной и почти неслышным шипением пузырьков воздуха в системе капельницы. Для Дмитрия этот фон был привычным саундтреком его одиночества. Сегодня же в него вплелся новый звук — тихое, ровное дыхание Алисы, уснувшей прямо за кухонным столом.

Он отключил почти опустевшую капельницу, профессиональным движением извлек иглу и заклеил место укола пластырем. Она даже не шевельнулась. Сон был глухим, бегством организма от полного истощения. Он смотрел на неё, укутанную в его огромную футболку, на мокрые ресницы, отбрасывающие тени на синеватые круги под глазами. «Пациент», — снова попытался убедить себя мысленно. Но это была слабая, шаткая конструкция. Пациентов он оставлял в больничных палатах, под наблюдением медсестер. Он никогда не привозил их в свою цитадель, в это стерильное пространство, где каждая вещь имела свое неизменное место.

Аккуратно, чтобы не разбудить, он подсунул руки под ее плечи и колени и поднял. Она весила так мало, что его сердце сжалось от чего-то острого и неприятного. Он отнес ее в гостевую спальню — комнату, которая за три года существования квартиры так ни разу и не использовалась по назначению. Положил на застеленное чистым бельем ложе, накрыл еще одним одеялом. Она повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и пробормотала что-то неразборчивое, детское. Дмитрий замер у кровати, слушая ее дыхание. Сейчас оно было глубже, спокойнее. Жар, кажется, начинал спадать. Его профессиональная часть была удовлетворена. А другая часть, та самая, что привезла ее сюда, пребывала в полном смятении.

Он вернулся на кухню, убрал медицинские отходы, протер стол. Его взгляд упал на ее мокрую, грязную куртку, валявшуюся на полу у входной двери, рядом с потрепанными кедами. Контраст между этой убогой одеждой и чистотой его холла был настолько резким, что казался почти символичным. Два разных мира, два разных закона выживания, столкнувшиеся в одной точке пространства-времени по воле случая и его собственного импульсивного решения.

Дмитрий подошел к окну. За стеклом клубилась ночная мгла, подсвеченная огнями города. Его город. Упорядоченный, предсказуемый. Где он был мастером, виртуозом, почти богом в своей операционной. А здесь, в своей же квартире, он чувствовал себя дилетантом, заигравшимся с живой, хрупкой человеческой судьбой.

О чем она думала, когда засыпала? Боялась ли его? Думала ли о доме? У нее есть дом?

Вопрос о доме вернул его к реальности. Она сказала адрес. Улица Фабричная. Старый, почти дореволюционный район, трущобы. Кто-то ждал ее там? Он ничего о ней не знал. Абсолютно ничего. Только имя. Алиса.

Он потянулся за телефоном, чтобы найти в интернете хоть какую-то информацию, но остановил себя. Это было бы нарушением. Не только врачебной этики, но и какого-то нового, смутного внутреннего кодекса, который начал формироваться в нем с той минуты, как он увидел ее падение.

Вместо этого он сел в кресло напротив двери в гостевую комнату, как часовой. Наблюдать. Контролировать. Быть начеку, если станет хуже. Так он провел несколько часов, погруженный в странное, медитативное состояние между бодрствованием и сном, прислушиваясь к каждому шороху из-за двери.

Его разбудил легкий стон. Дмитрий мгновенно вскочил и без стука вошел в комнату. Алиса металась в постели, сбросив одеяло. Лоб снова был влажным от пота, но уже не таким огненным. Она что-то бормотала, и в этом бормотании прорвался страх.
— Не надо... не берите его... я все сделаю... Сёма...

Сёма? Имя. Мужское. Ребенок? Брат? Муж? Гнетущее чувство незнания снова накатило на него.

— Алиса, — тико, но твердо позвал он, садясь на край кровати. — Алиса, проснитесь. Вы в безопасности.

Она открыла глаза. Секунду в них царил дикий, животный ужас. Потом взгляд нашел его в полумраке, сфокусировался. Ужас сменился глубокой, растерянной тревогой.
— Где я? — прошептала она.
— У меня дома. Вам стало плохо. Вы помните?
Она медленно кивнула, приподнимаясь на локтях. Взгляд скользнул по незнакомой комнате, по его лицу, по своей руке в его футболке.
— Который час? — спросила она, и в голосе зазвучала прежняя, знакомое ему по заправке напряжение.
— Четыре утра.
Она ахнула и попыталась встать, но слабость снова приковала ее к постели.
— Мне нужно домой. Сейчас же.
— Никуда вы не поедете в таком состоянии, — сказал Дмитрий, и в его голосе снова зазвучала та самая непоколебимая уверенность. — У вас еще температура. И вам нужен покой.
— Вы не понимаете! — в ее голосе прозвучали слезы, но она их сглотнула. — Меня ждут. Я не могу...
— Кто ждет? Сёма? — спросил он мягко.

Она замерла, как пойманный зайчонок. Ее глаза стали огромными, полными страха уже не за себя, а за кого-то другого.
— Откуда вы...?
— Вы говорили во сне. Кто это, Алиса?

Она закрыла лицо руками. Защитный барьер, который она так отчаянно строила, дал трещину. Усталость, болезнь и груз ответственности оказались сильнее.
— Мой брат, — выдавила она сквозь пальцы. — Ему семь. Он один. Он... он должен думать, что я на работе. Что все в порядке.

Тишина повисла в комнате, густая и тяжелая. Дмитрий смотрел на ссутулившиеся плечи этой девочки, которая в восемнадцать лет несла на себе груз материнства. В его упорядоченной вселенной, где все проблемы решались скальпелем или протоколом, не было места для такого вот абсурдного, героического и невыносимого взросления.
— Дайте мне его адрес, — наконец сказал он. Голос был ровным, но в нем слышалось принятое решение. — И телефон вашей... хозяйки, соседки, кто с ним сидит. Я все улажу. Скажу, что вы на суточной смене, что у вас все хорошо. Он не будет волноваться. А вы останетесь здесь, пока не сможете нормально стоять на ногах. Это не обсуждается.