Моя стая

Глава 1.

Моё тело никогда не было моим, и я смирилась с этим ещё в детстве, когда впервые забрала чужую боль и почувствовала, как моя собственная кожа разрывается, оставляя на память багровый рубец, который не исчезнет никогда, сколько бы лет ни прошло. Оно принадлежало не мне, а тем, кого я спасала, тем, чьи страдания впитывала в себя, как сухая земля впитывает долгожданный дождь, не спрашивая, хочет ли она намокнуть, не жалуясь на холод и грязь, которую приносит с собой вода. Каждый шрам на моём теле рассказывал историю, которая не была моей историей, и я научилась не жалеть о них, потому что жалеть было некого и незачем, а слёзы никогда не возвращали мёртвых к жизни и не залечивали раны, которые я носила на своей коже как молчаливое доказательство того, что я ещё кому-то нужна в этом мире.

Сейчас было холодно, как всегда в этой проклятой крепости, где северный ветер задувал в щели между камнями, и даже толстая шерстяная накидка не спасала от ледяного дыхания фьорда, которое проникало под одежду, добиралось до самых костей и выстужало их, как погреба, в которых хранят мясо на зиму. Я сидела на корточках у постели раненого, и мои пальцы, тонкие и бледные, как корни деревьев, которые растут в болоте, не касались его тела, потому что не нужно было касаться, чтобы чувствовать его боль, чтобы слышать её, чтобы видеть её закрытыми глазами. Его боль я ощущала и так, она пульсировала у меня в висках, горячая и липкая, как смола, которая течёт из сосны, когда её ранят топором, она стучала в груди, мешая дышать, она скручивала живот в тугой узел, заставляя меня сжимать зубы, чтобы не застонать, не выдать себя, не показать, что я чувствую то же, что и он, что его страдания становятся моими страданиями, а его раны — моими ранами, которые будут кровоточить ещё долго после того, как он забудет, что когда-то был на волосок от смерти.

Его рана была глубокой, и я видела это без всякой магии, просто потому, что за много лет научилась различать смертельные раны от тех, которые можно вылечить травами и покоем. Копьё пронзило бок, задело лёгкое, и теперь он кашлял кровью, которая вылетала из его рта мелкими брызгами и падала на грязную простыню, оставляя на ней тёмные пятна, похожие на цветы, которые распускаются осенью, когда все остальные уже завяли. Его глаза, мутные и покрасневшие от напряжения и боли, смотрели в потолок с тем выражением обречённости, которое я видела уже сотни раз, но которое никогда не переставало причинять мне боль, потому что в этом взгляде было всё: страх, надежда, отчаяние и мольба о помощи, которую могла дать только я.

«Тихо», — прошептала я, хотя он не говорил ни слова, и мой голос, тихий и хриплый, прозвучал в пустой комнате, как шорох листьев под ногами, как треск льда на реке перед тем, как он треснет и уйдёт под воду. «Я здесь. Я помогу».

Старый Кель, мой учитель и единственный человек в этой крепости, который знал, что я делаю на самом деле, стоял у двери и молчал, скрестив свои сухие, жилистые руки на груди, и его слепые глаза, белые и мутные, как зимнее небо перед снегопадом, смотрели куда-то в стену, но я знала, что он видит меня, видит каждое моё движение, каждую дрожь моих пальцев, каждую каплю пота, которая выступает на моём лбу, когда я готовлюсь забрать чужую боль. Он был слеп, но видел больше зрячих, потому что его слепота была не проклятием, а даром, который позволял ему чувствовать то, что скрыто от обычных глаз, проникать в самую суть вещей и людей, не отвлекаясь на их внешнюю оболочку.

«Не забирай всё сразу, — сказал он, и в его голосе не было приказа, только тихая, усталая просьба, которую он повторял каждый раз, когда я садилась у постели нового раненого. — Бери понемногу. Дай телу время привыкнуть. Не рви кожу там, где можно обойтись малой кровью».

Он знал, что каждое моё исцеление оставляет след, знал, что под этим грубым шерстяным платьем, под длинными рукавами и высоким воротом, которые я носила даже в самую жаркую погоду, моё тело было покрыто шрамами, белыми и багровыми, гладкими и неровными, как карта незнакомой страны, которую никто никогда не видел и не увидит, потому что я не показывала её никому, даже ему, хотя он и так знал каждый рубец, каждую складку, каждую впадину на моей коже.

«Я знаю», — ответила я, но не сделала так, как он просил, потому что раненый был слишком слаб, чтобы ждать, а его боль была слишком сильной, чтобы растягивать удовольствие на несколько заходов.

Я закрыла глаза и потянулась внутрь себя, туда, где жил мой дар, и этот путь был всегда одинаковым, независимо от того, делала я это в сотый или в тысячный раз, будто я каждый раз училась ходить заново, переставляя ноги по незнакомой дороге, которая могла оборваться в любую минуту и сбросить меня в пропасть. Мой дар был похож на колодец, наполненный ледяной водой, которая обжигала кожу, стоило только опустить в неё руку, и я привыкла к этому холоду, привыкла к тому, что он кусает мои пальцы, сжимает их в тиски, поднимается по венам к самому сердцу и заставляет его биться медленнее, будто время для меня останавливается, чтобы я могла сделать то, что должна, не отвлекаясь на суету мира. Чем глубже я ныряла, тем больше боли могла забрать, и каждый раз, когда я доставала со дна новый сгусток чужого страдания, моя собственная кожа рвалась, и на ней оставался рубец, который никогда не исчезал, потому что эта боль была слишком сильной, чтобы рассосаться бесследно.

«Забирай», — прошептал раненый, и его губы, потрескавшиеся и бледные, как у мертвеца, едва шевелились, когда он произносил эти слова, и я поняла, что он уже не здесь, что его сознание уплывает куда-то далеко, в то место, где нет боли, нет страха, нет ничего, кроме тишины и покоя, которые мы все ищем, но не все находим. «Забирай, пожалуйста. Я больше не могу. Не хочу. Устал».

Я взяла его за руку, и его пальцы, горячие и липкие от пота, дрожали в моей ладони, как пойманные птицы, которые чувствуют, что свобода ускользает от них навсегда, и отчаянно бьются о прутья клетки, но не могут вырваться, потому что их крылья сломаны, а сил больше нет. Я сжала их крепче, чувствуя, как его пульс, слабый и неровный, бьётся под кожей, как последний удар колокола перед тем, как колокольня рухнет, и позволила его боли войти в меня, открыла все двери, все замки, все засовы, которые защищали моё собственное тело от вторжения, и впустила его страдания внутрь, как впускают непрошеного гостя, зная, что он не уйдёт, пока не перевернёт всё вверх дном.

Глава 2.

Утро началось с того, что Кель разбудил меня раньше обычного, и его сухая, тёплая ладонь, лежащая на моём плече, была такой знакомой и такой родной, что я на секунду забыла о том тяжёлом сне, который снился мне этой ночью, и почувствовала себя маленькой девочкой, которая просыпается в своей постели и знает, что сегодня её ждёт новый день, полный трав, отваров и тихих разговоров у очага. Но потом память вернулась, и с ней вернулась тяжесть в груди, и чувство тревоги, которое не проходило уже несколько дней, будто кто-то стоял за моей спиной и смотрел на меня, а я не могла обернуться, потому что боялась увидеть то, что меня испугает.

«Вставай, — сказал Кель, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалось что-то новое, какое-то напряжение, которое он пытался скрыть, но не мог, потому что я знала его слишком хорошо. — Сегодня в крепость приходят гости. Из трёх кланов. Ярл Фенрир приказал, чтобы все были в главном зале к полудню».

«Гости? — я села на кровати и посмотрела на него, и мои волосы, рыжие и спутанные, упали на лицо, закрывая половину щеки. — Какие гости? Сюда никто не приходит. Это же крепость на краю земли. Кому нужны мы?»

«Ты права, сюда никто не приходит, — Кель отошёл к окну и встал там, глядя своими слепыми глазами куда-то вдаль, будто видел то, что скрыто от меня. — Но сегодня пришли. Говорят, они ищут ту, на кого укажет древнее пророчество. Ту, которая сможет соединить кланы. Ту, чья боль откликается на их стихии».

Я замерла, и моё сердце пропустило удар, а потом забилось так быстро, что я почувствовала его где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг стали ледяными и перестали слушаться. «Пророчество, — повторила я, и мой голос прозвучал глухо, будто я говорила из-под воды. — Ты говоришь о том пророчестве, которое случается раз в сто лет? О том, в котором три воина из трёх кланов находят одну женщину, и она становится их истинной парой?»

«Да, — он кивнул, не оборачиваясь, и его седые волосы, собранные в жидкую косу, качнулись в такт этому движению. — Оно самое. Они уже в пути. Ярл Фенрир говорит, что они будут к полудню. Ты должна быть в главном зале, Алтея. Ты должна быть там, когда они придут».

«Я не пойду, — сказала я, и мой голос стал твёрже, чем я себя чувствовала. — Я не пойду, Кель. Мне нет дела до их пророчеств. Мне нет дела до их поисков. Я не хочу быть частью этого. Я не хочу, чтобы они смотрели на меня. Я не хочу, чтобы они что-то во мне искали».

«Ты не можешь отказаться, — он повернулся ко мне, и его слепые глаза, белые и мутные, смотрели прямо на меня, будто видели мои страхи, мою злость, моё отчаяние. — Ярл Фенрир приказал. Все женщины крепости должны быть в зале. Все, кто не замужем и не слишком стары. Ты подходишь по возрасту. Ты должна быть там».

«Я не пойду», — повторила я, и в моём голосе появились нотки паники, которые я не могла скрыть, потому что внутри меня всё сжалось от одной мысли, что какие-то чужие мужчины будут смотреть на меня, оценивать меня, решать, гожусь ли я для их пророчества, для их целей, для их жизни. «Я спрячусь в лазарете. Я скажу, что лечу раненых. Я скажу, что не могу отлучиться. Я скажу, что...»

«Ты не можешь врать, Алтея, — Кель покачал головой, и в его голосе появилась та мягкость, которая бывает только у старых людей, когда они пытаются утешить ребёнка, который боится темноты. — Ты никогда не умела врать. Твоё лицо краснеет, твои руки дрожат, твой голос становится выше. Ярл Фенрир не дурак. Он поймёт, что ты прячешься. И тогда он придёт за тобой сам. И будет хуже».

Я замолчала, потому что он был прав. Я не умела врать. Я никогда не умела. И дядя, ярл Фенрир, знал это лучше всех. Он знал, что я не могу смотреть в глаза и говорить неправду, что мои щёки заливаются краской, а пальцы начинают дрожать, как осиновые листья на ветру. Он знал, что если я скажу, что занята, это будет ложь, и он это почувствует, потому что он был не только ярлом, но и человеком, который вырастил меня, который знал меня с детства, который видел все мои слабости и все мои страхи.

«Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, будто я сдавалась после долгой битвы, в которой у меня не было шансов на победу. — Я пойду. Но я не буду с ними разговаривать. Я не буду на них смотреть. Я постою в углу и уйду, как только можно будет уйти».

«Как скажешь, — Кель кивнул и направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — Только, Алтея... будь осторожна. Я чувствую их магию. Она сильная. Очень сильная. Она может задеть тебя, даже если ты будешь стоять в углу и смотреть в пол. Она может разбудить то, что ты прячешь. Она может...»

«Она ничего не разбудит, — перебила я, и в моём голосе появилась сталь, которой я не чувствовала, но которая была нужна, чтобы убедить его и себя. — Мой дар спит. Он всегда спит, когда я не лечу. Никакая чужая магия не разбудит его. Я в безопасности».

Кель ничего не сказал. Он просто вышел и закрыл за собой дверь, а я осталась одна в своей маленькой холодной комнате, и моё сердце билось так быстро, что я слышала его удары в ушах, в висках, в кончиках пальцев, которые дрожали, когда я натягивала своё серое платье с длинными рукавами и высоким воротом.

Я смотрела в зеркало, и моё отражение, бледное и уставшее, смотрело на меня с тем же выражением страха, который я чувствовала внутри. Я провела пальцами по вороту, проверяя, надёжно ли он скрывает шрамы на шее, по рукавам, проверяя, не видно ли багровых рубцов на запястьях, по подолу, проверяя, не выглядывают ли белые полосы на ногах. Всё было спрятано. Всё было скрыто. Никто не увидит. Никто не узнает. Никто не будет смотреть на меня с отвращением или жалостью.

Я взяла гребень и расчесала волосы, и мои пальцы скользили по рыжим прядям, распутывая узлы, которые сплелись за ночь. Каждое движение отдавалось в плечах тупой болью, потому что мои мышцы затекли от бессонницы, и каждый шрам на моём теле ныл, напоминая о себе, как старые раны перед дождём. Я заплела волосы в тугую косу, чтобы они не падали на лицо и не мешали, и посмотрела на себя в последний раз.