Моя вишнёвая надежда

Глава 1. Вишенка.

Москва девяносто пятого. Город, который никогда не спит, потому что боится, что его прирежут во сне.

Всё изменилось слишком быстро. Вчера мы были пацанами с соседнего двора, гоняли в футбол, а сегодня небоскрёбы амбиций строятся на костях тех, кто не успел вовремя сообразить, что правила игры сменились. Мне было двадцать три, и я уже привык, что уважение здесь весит больше, чем золото, а страх — самая стабильная валюта. Я старался остаться человеком, хотя каждый день этот город подсовывал мне повод стать зверем. Чтобы сохранить район, приходилось быть жёстким, но чтобы сохранить себя — нужно было помнить, ради чего всё это.

Я возвращался домой пешком. Моя «Хонда» стояла в боксе у Медведя — барахлил карбюратор. Вечерний воздух Строгино пах гарью, дешёвым бензином и предчувствием беды. На углу, у обшарпанной пятиэтажки, я услышал то, что терпеть не мог на своей территории. Гнусавый говор, смешки и этот мерзкий тон силы над слабостью.

Завернув за угол, я увидел картину, от которой в груди заворочался холодный гнев. Двое «быков» — я их знал, мелкая шелуха, ошивающаяся у рынков, — прижали к стене девчонку. Из-под капюшона её странной, слишком большой куртки выбивались каштановые пряди.

— Слышь, красавица, папаша твой долг не вернул, так что теперь ты за него отрабатывать будешь. Натурой возьмём, идёт? — один из них, в засаленном спортивном костюме, протянул руку, чтобы коснуться её лица.

Меня перемкнуло. На моём районе? Хрупкую девчонку?

— Руку убери, — мой голос прозвучал тише обычного, но в этой тишине было больше угрозы, чем в их криках. — А то я её тебе в обратную сторону выверну.

Парни резко обернулись. Наглые ухмылки сползли с их лиц быстрее, чем капли пота. В тусклом свете фонаря они узнали меня.

— К-кот?… Мы не знали… Мы это, по делу просто, — заикаясь, выдавил тот, что посмелее.

— Свалили отсюда. Чтобы я вас в этом квартале больше не видел. Иначе «дело» заведём на вас в лесу. Поняли?

Их и след простыл. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Я перевёл взгляд на девчонку. Маленькая, тонкая, как веточка, и пахнет… вишней? Среди этого смрада девяностых — свежая, сочная вишня. На ней был какой-то огромный свитер, джинсы — всё не так, как носят наши местные марафетницы.

— Ты как? — я шагнул ближе, оглядывая её.
Она подняла голову. Я ждал слёз, истерики, ну или хотя бы дрожи. Но на меня взглянули уверенные, пронзительно-зеленые глаза. В них не было страха. Было раздражение.

— Нормально, — коротко бросила она, поправляя сумку.

— Даже спасибо не скажешь? — я невольно усмехнулся.

— Спасибо, но я бы и сама справилась, — отрезала она.

Смелая. Упрямая. Я присел, помогая ей собрать рассыпавшиеся по асфальту листы. На одном из них я заметил набросок — чёткие линии, какое-то здание, переплетённое цветами. Очень талантливо.

— Рисуешь? — спросил я, протягивая ей листы.

— Нет, просто бумагу порчу, делать-то больше нечего, — огрызнулась она, выхватывая рисунки.

Я хмыкнул. Колючая.

— Как зовут хоть? Откуда приехала? Вижу, неместная. В Архитектурном учишься или в Текстильном?

— У тебя что, в кармане протокол завалялся? — она вскинула подбородок. — К чему этот допрос?

Я выпрямился, засунув руки в карманы. Понимая, что девочка явно не из разговорчивых, я решил представиться официально:

— Ладно, остынь. Я Максим Сафин. Саф или Кот — так меня тут называют. Если кто ещё раз рот раскроет в твою сторону — обращайся.

Девчонка смерила меня взглядом с головы до ног, задержавшись на татуировке в виде кота на шее.

— Кот? Странное прозвище для взрослого парня. И твой «авторитет» меня не впечатляет.

Она развернулась и поспешила уйти. Её походка была быстрой, почти бегством, но спина оставалась прямой. Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как на лице сама собой расплывается улыбка. Никогда ещё не видел таких красивых и таких упрямых. Вишенка с характером.

— Эй! — крикнул я ей вслед. — Давай провожу? Опасно такой девушке ходить в позднее время!

Она не ответила, только прибавила шагу. Я не стал навязываться — я не из тех, кто врывается в личное пространство без спроса. Но и оставить её одну в этой темноте я не мог. Я пошёл следом.

Между нами было метров десять. Я просто присматривал за ней, слушая стук её ботинок по асфальту.

Я стоял в тени старого тополя, глядя на тяжёлую железную дверь подъезда. Перед тем как скрыться за ней, она обернулась. Бросила на меня такой взгляд — исподлобья, острый, как заточка. Она явно думала, что выглядит устрашающе, мол, «не подходи, загрызу», но для меня это выглядело почти забавно. Низенькая, хрупкая, а в глазах — целая гроза.

Через минуту на первом этаже тускло жёлтым зажглось окно. Я знал эту квартиру. Там жила бабушка Люба — божий одуванчик, вечно подкармливала бездомных псов и благословляла меня каждый раз, когда я помогал ей поднять сумки с картошкой или разгонял алкашей от её окон. Помню, она рассказывала, что дочка её сто лет назад укатила с мужем в Сибирь. Видимо, вот и внучка приехала покорять столицу. Приехала с карандашами и колючками в характере в самую гущу московского замеса.

Окно было приоткрыто, и в ночной тишине двора голоса звучали отчетливо.

— Я дома, бабуль! — голос девчонки больше не был холодным, в нём проскользнула усталость и какая-то мягкость.

— Как дошла, Вик? Не обидел никто? — раздался дребезжащий, родной голос бабы Любы.

Я невольно замер. Значит, Вика.

— Да нормально, без приключений... — Вика сделала паузу, и я прямо почувствовал, как она подходит к окну и поглядывает на улицу сквозь занавеску. — Кот только один прибился, породистый такой, наглый. Но пришлось его на улице оставить. Мало ли, вдруг лишайный.

Я едва не прыснул со смеху, прикрыв рот ладонью. Лишайный? Породистый? Это она про меня, Кота, которого пол-Москвы боится, и половина уважает? Наглый кот, значит. Ладно.

Я сунул руки в карманы, развернулся и пошёл к гаражам, а на губах всё ещё держалась эта дурацкая ухмылка.