Мрак иных миров

Бумажный мир

Каша оказалась безвкусной. Вязкий клейстер скатался в комок и никак не хотел проваливаться в глотку.

— Посолить забыла, — с набитым ртом сказал Андрей. Он едва разлепил веки и хмуро уставился на тарелку. Мутное утро жгло глаза.

— Сам готовь, балбес, — сказала мать и поставила перед ним солонку. — Когда ты уже съедешь-то…

— Работу найду и съеду, — буркнул Андрей, поправляя наушники. Музыка в них не играла, наушники были привычным щитом от мира.

— Двадцать лет парню, а всё на шее у родителей…

Мать продолжала что-то говорить. Одни и те же реплики изо дня в день, словно запись на повторе. Андрей не слушал. Он вообще спросонья терпеть не мог, когда с ним разговаривают. Тем более, когда гонят на работу и попрекают куском хлеба.

Андрей мечтал стать диджеем. “Мужик должен работать руками!” — бурчал отец. “Или головой”, — добавляла мать, которая ещё не утратила надежду, что они не зря купили компьютер сыночке. К чёрту завод, офисные тесные рубашки, склады магазинов. Он хотел сводить музыку, заряжать танцпол!

Сегодня, уходя под утро из клуба, Андрей споткнулся о хилого чудика у входа. Парень, бледный, с мутными глазами, ухватил за его штанину. Сухие губы растрескались, шевелились беззвучно. Андрей хотел пнуть парня, но тот вдруг ловко подтянулся и сунул в карман куртки свёрток.

— Склей, — прошелестел голос.

Андрей выдернул штанину из ослабевшей хватки. Не хватало ещё, чтоб его застукали с этим обдолбышем. Андрей сунул руку в карман, но там лежал лишь смятый лист бумаги, который он сразу и выбросил, брезгливо обтерев руку об себя.

Андрей взял солонку и тряхнул над кашей. Вместо соли посыпался сор, мелкая бумажная крошка. Что за фигня?

Солонка из толстого стекла, уже пожелтевшего от времени, совершенно неубиваемая, вдруг смялась под пальцами, пошла морщинами. Андрей раскрыл ладонь, и солонка упала на стол, словно фантик. Каша зацементировала рот. Андрей подошел к раковине и сплюнул липкий комок. Вытряхнул туда же из миски всё остальное. Эмалированный край погнулся. Андрей хотел постучать по дну, но вместо этого палец с лёгкостью проскочил насквозь.

— Ты что это творишь, поганец!

Андрей повернулся, не обращая внимания на крик, и глянул на мать сквозь дырочку в миске. Но вместо матери стоял манекен. Точнее, не манекен, а плоская картонная копия матери в полный рост. В домашнем платье, с волосами в пучок и с разинутым ртом. Лицо на картоне задвигалось рывками, как в анимации, изображая то гнев, то изумление. Впрочем, звук остался прежним.

— Зачем продукты переводишь? А с миской что? Хватить придуриваться, не хочешь жрать, иди помоги отцу!

Мать шлёпнула его рукой по предплечью, и он ощутил, как картонная ладошка слегка приложилась к коже.

— Ай! — картонка схватилась за запястье. — Вымахал лось...

— Приснится же такое, — ухмыльнулся Андрей и ткнул картонку в живот. Снова на лице побежала рябь кадров: удивление, ужас, страдание. Из дырки посыпалось красное конфетти.

Мать со стоном сложилась пополам, заваливаясь набок. Андрей сначала подумал, что она рухнет плашмя, а сзади будут подпорки какие-нибудь, но тело оставалось плоским, словно для каждого момента падения делали новый картонный макет. Андрей попытался обойти, посмотреть с другой стороны, но как бы он ни менял ракурс, изображение матери оставалось плоским.

Самым ужасным был звук. Стон вышел совсем натуральным, будто и правда кто-то умирал. Андрей попятился в коридор. И так спешил уйти подальше, что не заметил, как смял дверной косяк плечом. Толкнул входную дверь, она прорвалась с треском, как лист кальки.

Дома огромными декорациями окружили Андрея со всех сторон. Изображая перспективу, плоские пятиэтажки теснились вокруг. И всё тот же странный эффект, какой Андрей наблюдал на кухне: как бы он ни обходил объекты: машины, прохожих, собак — всё казалось плоским и картонным, но постоянно меняющимся.

— Это мультик какой-то, — бормотал себе под нос Андрей, шлёпая босиком по асфальту.

Двинулся через дорогу, не обращая внимания на сигналы машин. Одна из них остановилась, чуть не задев его колено нарисованным бампером. Из окна высунулась картонка с изображением лысеющего мужика. Его нарисованный рот зашевелился, выдавая матерный поток слов. Андрей ухмыльнулся и со всей дури жахнул кулаком по капоту. Машина подпрыгнула, сворачиваясь в морщинистую воронку. Картонный водитель с перекошенным лицом невнятно захрипел. Его грудную клетку сдавило, лицо превратилось в сливу, из нарисованного рта посыпалось тёмное бумажное кружево.

— Круто! — восхитился Андрей. Приподнял ногу и топнул. От ступни изломанными полигонами пошли вмятины. Гудящие машины образовали затор. Кругом голосили, сигналили. Андрей поправил наушники и включил, наконец, плеер, чтоб не слышать адскую какофонию улицы.

Сначала ему преграждали путь, пытались толкнуть, но он легко раздвигал муляжи людей, сминая и корёжа их. Вскоре вокруг образовалась пустая область, некоторые бросились прочь, но большинство плотной массой сопровождало Андрея на безопасном расстоянии. Снимали на телефон, Андрей даже помахал несколько раз, будто эту процессию организовали в его честь.

— А вот и полиция, — сказал Андрей, услышав издалека звук сирены. Очень странно было наблюдать, как картонные мигалки испускают свет.

Во рту было вязко, противно после каши, Андрей давно хотел пить. Он направился к ближайшему продуктовому. На пути его встала машина с голубым огоньком. Из неё выкатились картонные полицейские, направили на него кружочки дул. Даже сквозь музыку Андрей услышал мегафонный голос с угрозами.

Ему стало смешно: бумажный мир сражается с монстром! Он пнул машину и она комком отлетела в зевак, которых еще не успели оттеснить на соседние улицы. Из толпы брызнул алый серпантин. Недолго думая, Андрей прошёл сквозь витрину, увлекая за собой прозрачные обрывки легчайшей паутины стекла. В спину тюкнуло несколько раз. Андрей обернулся — в него летели кружочки пуль. Вернее, долетали, шлёпались о футболку и откатывались в сторону, не причинив никакого вреда. Андрей заржал.

Новый день

Гладь озера проносилась подо мной, сверкая бликами. Глубокие тени манили у восточного берега, заросшего соснами до самой кромки воды. Я ныряю в них, чтобы потом снова скользнуть под розовые лучи. Громадное облако рассекли потоки света, и стало видно парящих в небе летунов.

Пришло уведомление: мама встала. Я решил посмотреть, что она делает, и закрыл глаза. Под веками возникло изображение: мама стояла у зеркала, расчёсывала длинные волосы. Густые пряди красиво стекали по плечам до самого пояса. Я вывел ей на табло дюжину смайликов и пожелание доброго утра. «Блинчики будешь?» — «Ага».

«Тестируешь новое крыло?» — это Джек. В его часовом поясе уже за полночь, засиделся за проектом. У меня на экране побежали строчки кода и графиков. Я замечаю ошибку и машинально ставлю редактуру в чертеже. «Ага, спасибо, глаз замылился уже» — «Иди спать, завтра допишешь, время есть ещё». Джек шлёт сонный смайл и закрывает проект. Под ногами у него крутится голодный кот.

Мог бы и автоматический дозатор корма поставить, думаю я, заходя на посадку. Конечно, я этого не скажу никогда. Но можно будет послать ему как подарок на ближайший праздник.

Посадка прошла не очень удачно: ногой зацепился за куст и свалился в траву, сминая каркас. Вязкое слово чуть не сорвалось с губ. Дыхание со свистом просочилось из лёгких, будто сдулся проткнутый шар. «Чистота мыслей — чистота поступков», — тут же всплыл баннер перед моим лицом. Он появляется с тех пор, как я запросил доступ к библиотеке доцифровой эпохи. И да, то слово я узнал из старых книг и теперь боюсь, что оно нечаянно вырвется.

На экран тут же выскочило предупреждение: поднялось сердцебиение и давление, уровень пота скакнул до критической отметки. «Братишка?» — «Сын?» — «Ваня?» — посыпались уведомления от тех, кто подписался на отслеживание моей жизни. «Приземлился неудачно, всё в порядке!» — сделал я рассылку сразу всем, но сообщения продолжали мельтешить перед глазами, перекрывая обзор. Теперь весь посёлок будет смотреть, как я сворачиваю крыло и плетусь пешком, потому что оставил машину на том берегу. Летуны, ещё оставшиеся в небе, слали шутки и ободряющие сообщения. Кто-то предложил подвезти, но я отмахнулся поблагодарив.

Мне срочно нужна комната Уединения. Я хотел было забронировать, но график показал, что в текущем месяце это будет второй раз. Дешевле пройтись по лесу пешком. Да и лишние вопросы ни к чему, ещё отправят на тестирование, а проект передадут кому-нибудь другому. Справлюсь сам. Вдох-выдох. Вдох.

* * *

С тех пор, как вживили чипы всему населению Земли, мир стал прозрачным. Каждое действие, каждое слово, поступок становились мгновенно известными множеству лиц. Глобальная сеть человеческого разума объединилась и очистила постепенно саму себя от мутных незрелых умов. Люди избавились не только от засовов, но и от самих дверей. Утратили смысл понятия «обман», «воровство», «насилие». Под неусыпным надзором общества выросло новое поколение чисто мыслящих людей.

Никто не отлынивал от работы или учёбы. У каждого был свой график отдыха и занятий. Люди мгновенно коммуницировали и объединялись для решения общих задач. Да, были изгои, которых изолировали от общества, но незначительный процент.

* * *

Коридор тянулся далеко, размеченный лишь лампами вдоль стен. Впереди показалась стальная дверь. Сопровождающий мягко придерживал Ивана под локоть. На табло возник запрос ключа. Сопровождающий провёл ладонью с чипом и дверь отворилась.

«Мне кажется, или этого уже приводили? — высветилось у него на внутреннем табло в сетчатке глаза. — Тот самый парень…» Сопровождающий послал огорчённый смайл. «Ага, тот самый конструктор. В исследованиях наткнулся на запрещённую библиотеку. На этот раз форматируем полностью».

Совы небесные

У соседа вчера умерла сова. Ангел покинул его, как говорят.

Вечером Андрюха выскочил из своей квартиры и принялся колотить во все двери. На вопросы не отвечал, от рыданий не мог связать и двух слов, лишь тянул ослабевшими руками к себе домой. Вой вырывался из его глотки, тонкой спицей вкручиваясь в мозг Пашки.

Пашка давно не заходил к соседу, потому был неприятно удивлён обстановкой. Продвигаясь вглубь квартиры, он пробирался между башнями книг и журналов на божественную тематику. Все стены у Андрюхи были обклеены постерами ангелов, в разных ракурсах и разных масштабах. Люди, которых охраняли совы, были уведены в тень, обезличены. Словно не имело значения, кто ангела выкормил.

Переступая через хлам, Пашка вышел к открытому балкону. На тонких прутьях перил болталась серая ветошь, с которой облетели последние перья. Непонятно было, где хвост, а где голова, огромные глаза исчезли, словно выпали после смерти ангела.

Ничего так вымахал, с овчарку размером, и это в домашних условиях! Пашка хмыкнул, покосился на своего ангела, парящего в полуметре над его головой. Кошка драная, а не ангел. «Чем ты его кормишь?» – спрашивали знакомые на улице, самодовольно поглаживая своих упитанных сов. Пашка уходил от ответа. Он старался поменьше общаться с религиозными фанатиками. Сова ему нужна, только чтобы выжить.

Мужик из квартиры напротив вызвал ангельский патруль. Спустя три минуты на пороге Андрюхиной норы уже стояли два молодца в чёрном, с непроницаемыми лицами. «Гражданин, покиньте место происшествия».

Сосед маялся в стороне, тихий и бледный. Босой и обросший, он был похож на бомжа. Патрульные подхватили его под руки и осторожно проводили Андрюху до своей машины, словно боялись, что он рассыплется по пути. Весь двор вышел посмотреть.

По сути, он не жилец. Сова даётся только раз, и если потерял её, то всё, не вознестись уже. Если в следующие три дня не сойдёт с ума, то первое же несчастье или болезнь прикончат его. И закопают тело в землю, как в старые времена.

– Как же так-то? – запричитала рядом с Пашкой баба Дуся. – Хороший был человек, набожный. И на тебе. Надо будет свечку в храме поставить.

Баба Дуся поглаживала ласково прильнувшую к её плечу толстую, почти круглую, сову. Перья лоснились и радужной рябью играли на солнце. От тёмных глаз, выглядывающих из-под век, бросало в дрожь. Пашка на свою сову смотреть не мог без страха, а чужие и вовсе вгоняли в тоску. И как Андрюха уморил соглядатая?

– Смотри, как бы тебя следом не увезли! – баба Дуся повернулась к Пашке, оглядела его тощую сову. – Еле дышит ангел твой.

***

В дверь позвонили, резко и неприятно. Пашка глянул на сову, та сжалась в углу комнаты под потолком и будто бы дремала. Значит, ничего опасного.

За дверью стояли трое парней из четвёртого подъезда. Андрюхины друганы.

– Разговор есть, – буркнул главный и, подвинув плечом Пашку, вошел внутрь. Не вынимая рук из карманов, прошёл на кухню и оседлал табурет. Сова на его плече, тёмная и незаметная, как тень, переглянулась с Пашкиной совой.

Считается, что ангелы общаются телепатически между собой. По крайней мере, люди никаких звуков от них никогда не слышали.

Пашка присел к столу, обхватил кружку с недопитым чаем. Двое друганов встали в дверях, словно на страже.

– Признавайся, ты грохнул Андрюхиного ангела?

– Зачем мне это? – Пашка поболтал ложечкой, разгоняя радужную плёнку.

– Ну, ты ж из этих... Кто не верит в пришествие богов. Думаете, инопланетное вторжение, все дела.

– И что? – Пашка поднял взгляд и уставился в выпученные бесцветные глаза гостя. Тот погладил недавно обритую голову, с которой еще не сошли коросты порезов. Краем глаза Пашка заметил, что его сова перелетела поближе и села за спиной лысого.

– Как что? Разве не вы втихаря ангелов мочите? На этой неделе уже третий.

– Я б тогда со своего начал, разве нет?

– А вы их тоже ангелами зовёте? – продолжал лысый, словно не слушал его. – Или как? Соглядатаи Высших? СоВы?

– Какая разница, как называть? Главное, что они от несчастья людей берегут. Ангелы они или инопланетные захватчики — что от этого изменится? Без совы человек гибнет, а уж что там после вознесения с телом происходит – какая разница? Мёртвым уже всё равно.

– Ты не пра-ав, – щека у лысого задёргалась, рот перекосился. – Как теперь Андрюха вознесётся? Ты ему ангела одолжишь? Он в земле будет гнить! А ты, гнида, на небо, да?

– Я его сову не трогал, – спокойно сказал Пашка. – Он вообще из дома давно не выходил.

Лысый поднялся, навис над столом. Парни у порога напряглись, кулаки сжали, словно перед дракой. Пашкина сова боком зашла и встала между гостем и хозяином, раскрыла крылья. В глазах потемнело.

Пашка затряс головой, прогоняя туман, словно оглох и ослеп на минуту. Когда зрение вернулось, парней на кухне не было. Если у тебя есть сова – никто не причинит вред, злой умысел пресекается на корню.

***

Как и все верующие, Андрюха дверей не запирал. Зачем – ведь теперь все под защитой ангелов. В первые годы после пришествия богов, были люди, которые отказались от сов и могли причинить кому-то вред. Но вскоре мир очистился от тех, кто сов избегал или уничтожал. В семье Пашки так погиб отец. А мать вознеслась одной из первых. На момент пришествия она уже была больна.

Сова её очень быстро выросла, когда мать обратилась к богу. Она везде ходила с ангелом в обнимку, и Пашке перед смертью успела сказать, чтоб ангела своего берёг. Пашка тогда школу заканчивал, мать не смел ослушаться, хотя сову к себе не подпускал, держал на расстоянии. Он, как и отец, считал, что это пришельцы, с неведомой целью захватившие людей. То ли опекать, то ли изучать. А кто-то говорил, что это приборы слежки, что они просто собирают информацию. С появлением сов исчезли преступность и насилие, и люди начали сов обожествлять.

Пашка пробирался в темноте на ощупь. Что-то пробудило его среди ночи, смутное желание толкнуло проверить, что осталось от совы соседа.

Код 038

Кондуктор прошел, даже не взглянув на неё. Черный плащ скользнул по ноге, словно приятельски похлопал, намекая: сейчас я прошел мимо, но я слежу за тобой и могу подойти в любую минуту.

Настя сгорбилась и поджала ноги еще сильнее. Ее безучастный взгляд провожал за окном электрички призрачную рощу берез. Они стояли как хатифнатты, тонкие, безмолвные, вечно ищущие неведомо что. Хатифнатты из книжки Милы.

Настя почувствовала, как ком подступает к горлу, и слезы, будто снежная лавина, готовы вот-вот сорваться вниз.

Она не должна была брать дочь с собой. Пашка будет ждать на вокзале её одну, без Милы.

Настя нащупала в кармане куртки клочок бумаги с цифрами.

«Если меня не будет на вокзале, позвони по номеру 038», − у Пашки голос был глухой, напряженный, − «Все устроится, все будет хорошо. Найдешь работу. Тихий город. И никакой войны».

Голос в трубке прерывался, потрескивал. Настя стояла у таксофона, наверно, единственного в мире, и молча глотала слезы. Мила держала ее за руку и все время повторяла: «Мама, не плачь!»

Настя лишь крепче сжимала маленькие пальчики, не в силах остановить страх и жалость к себе, что выплескивались из ее глаз соленой водой.

«Он обрадуется, − думала она, − конечно, обрадуется! Ведь последний раз видел дочь два года назад, она была совсем крохой, только встала на ноги».

Напротив сидела старуха с лицом, как иссушенная глина. В складках морщинистых век пропали глаза. Настя никак не могла разглядеть, куда старуха смотрит. Ей все время казалось, что под скамью, где пряталась Мила. Когда они садились в поезд, он казался пустым и заброшенным: лишь машинист да Настя с дочкой. Но постепенно, проезжая поселки и городки, вагоны наполнялись сутулыми фигурами. Настя замотала Милу в шарф, нахлобучила шапку, свой растянутый свитер - сделала все возможное, чтоб дочь была похожа на кучу тряпья, а не на ребенка.

Но старуха смотрела под скамью. Выдаст? Настя не знала, что будет, если дочь обнаружат. Ссадят их с поезда? Накажут?

Мила зашевелилась, легко погладила ее по ноге. Настя наклонилась, будто поправлять шнурки. Из-под шапки блестели глаза Милы.

«Хочешь в туалет?» − одними губами спросила Настя.

Девочка покачала головой. «Пить».

«Потерпи, скоро приедем к папе».

Настя разогнулась и встретилась взглядом со старухой. Веки поднялись, каменные кандалы сковывали выпуклые бесцветные шарики глаз.

Настя замерла, не в силах отвести взгляд. «Заметила!»

Старуха мелко покивала, или это голова у нее затряслась? Уставилась в окно.

Она кивала, что-то бормоча, а Настя чувствовала, как по спине стекает пот. Ей хотелось кричать, плакать, умолять, но она сидела, замерев. Скажет старуха кондуктору или нет, от нее это уже не зависит. Может и не скажет. Может, слепая, выжившая из ума? Главное, чтоб до конца дороги больше никто не подсел, никто не узнал ее секрет.

Электричка замедлила ход, показалась станция с аккуратно выбеленными домишками в паутине голой сирени, пустыми клумбами, заборчиками.

В их вагон зашли двое, один сразу сел у входа. Второй, крупный мужчина с брюшком, уверенным шагом бывалого прошел почти весь вагон и сел напротив Насти.

− Первый раз едете? − заулыбался зубастым ртом, оглядывая Настю. Старуху он подвинул, не заметив.

Настя повела плечом, стараясь смотреть в окно.

− А я с работы еду, представляете? − сказал мужчина, слегка касаясь Настиного колена, − командировка! Люблю, знаете, пошалить после работы. Захожу в дома, двигаю мебель, роняю посуду.

Пассажир хохотнул. Настя поежилась, вежливо улыбнулась уголками рта.

− Как вас зовут? − не отставал мужчина.

− Я замужем, − сухо ответила Настя.

− В Городе это уже не важно. Ну, ничего. Привыкнете. А муж где? Уже там, в Городе?

Она кивнула, глядя в окно.

− Вот увидите, это будет не важно, − повторил пассажир, пошлепал губами, − главное, найти хорошую работу. Не ходите на завод, там быстро обесцветитесь. Давайте лучше к нам! Командировки по всему миру, путешествия, свет живых, опять же.

Мужчина засуетился, зашарил пухлыми руками, будто ловил в пиджаке мышь. Выудил белый квадратик визитки. Настя, не глядя, сунула её в карман.

− Спасибо.

− Звоните, если будет плохо,− вдруг серьезным тоном сказал пассажир.

И Настя только сейчас заметила, какие у него темные, тусклые глаза. Как черные дыры, они затягивали в себя окружающий мир. Это глаза древнего чудовища, а не человека. Настю пробрал озноб.

Мужчина поднялся, встряхнулся.

− Если будет хорошо, тоже звоните, буду ждать, − на лицо мужчины вернулись сверкающие зубы.

Когда за ним хлопнула дверь между вагонами, Настя выдохнула. Руки дрожали, и женщина спрятала ладони между колен. Поезд медленно отъезжал от станции.

Как подъехали к Городу, Настя не заметила. Только что тянулись поля, перелески, и вот уже замелькали дома, новостройки, люди. Ни одной машины на улицах не было. Поезд, как заноза из другого мира, вкатился на вокзал, зашипел.

Их полупустой вагон быстро обезлюдел. Настя ждала, когда уйдут все, но старуха напротив продолжала сидеть, глядя в окно. По перрону шли бесконечные шеренги из военных вагонов. Солдаты в разных формах, с разными флагами шли плечом к плечу, исчезая в дверях вокзала, вливаясь в Город. Мила зашевелилась под скамьёй, Настя прижала дочь ногой, не двигаясь с места.

« Ну что ты сидишь! Уходи же!» − хотела она крикнуть старухе в лицо.

Поезд дернулся: перецепляли тепловоз. Скоро он тронется в обратный путь.

А старуха продолжала сидеть. Настя вскочила. «Все равно она уже знает!»

Заглянула под скамью. Мила спала, свернувшись клубочком.

«Девочка моя», − с нежностью и болью подумала Настя и стала тормошить ребенка. Мила проснулась, потянулась на руки. Настя обняла дочь, подхватила. Холодные пальцы вдруг стиснули ее запястье. Старуха смотрела на девочку со страхом и изумлением.

− Прячь! − проскрипела она, загораживая Милу.