Музей волшебств. Том 1

Фола

Посвящается мужчине, который стал главным учителем моей жизни.

Глава 1. Коридор

Видела, что она нервничает. Учителя всегда нервничают, когда я открываю витрину с оружием. Но мальчишек больше всего впечатляет эта часть экскурсии, и мне не хотелось лишать их удовольствия. Как не хотелось лишать удовольствия себя: в каждом классе встречается изгой и тот, кто его травит, — почему бы не изменить расстановку сил?
— Посмотрите сюда, — я подняла копья повыше, чтобы видели задние ряды. — Девочки, не отвлекайтесь. Это деревянные тренировочные копья.
— Похожи на палки, — с презрением произнёс стоявший передо мной мальчик в блестящем тёмно-сером пиджаке. Этот пиджак вроде большой уличной рекламы: сообщал, что у его владельца много денег, мало совести и напрочь отсутствуют манеры.
— Согласна, сейчас они выглядят как отшлифованные заострённые палки, но посмотрим, как они поведут себя в бою.
Я протянула копьё мальчику в дорогом пиджаке. На крохотное мгновение он растерялся, после чего с готовностью принял оружие и вызывающе сощурил глаза.
— Это не опасно? — не выдержала молодая учительница. Её весёлое, даже смешливое лицо под большими очками сделалось бледным и испуганным. Классная растолкала учеников и протиснулась вперёд, поближе к будущему бойцу.
— Не переживайте, они не заточены. Тем более я проведу инструктаж.
Второе копьё я передала белобрысому мальчику в свитере с молнией на растянутой горловине:
— А это тебе.
Белобрысый напрягся. Он стоял с самого края, недопущенный мальчишечьей сворой в первые ряды и единодушно оттеснённый в сторону шумными девчонками.
— Бери, бери, я расскажу, что делать.
Когда третьеклашки выкатились в коридор и, разделившись на два лагеря, сформировали нечто вроде прямоугольного ринга, я расставила бойцов на разных концах коридорной арены и объяснила правила:
— Думаю, фехтовать палками вам приходилось. Копьями сражаются иначе, но техника в данном случае не важна. Можете биться, как привыкли. Удары по рукам, корпусу и ногам допускаются, в голову — нет. Хоть одна попытка ударить в лицо, — я задержала взгляд на мальчике в блестящем пиджаке — теперь задира стоял в белой рубашке навыпуск, — и я применю к нарушителю весь набор ядов из коллекции музея.
— Не посмеете, — огрызнулся богатей, прокручивая копьё и очерчивая его концами ровный круг в воздухе.
— Посмею, — твёрдо произнесла я и направила взгляд в нагло сощуренные глаза. Дождавшись, когда на красивом, обезображенном ухмылкой лице поугаснет уверенность, я отвернулась.
Классная руководительница стояла со стороны маленького наглеца и обеспечивала безопасность толкающимся за её спиной детям. Я пошла к другой стороне «арены», где вставали на цыпочки, выглядывали друг из-за друга и шушукались человек двенадцать.
— Спину ровнее, — проходя мимо белобрысого, я сжала его плечо и, понизив голос, добавила: — Не будешь бояться, копьё тебе поможет. Доверяй себе, понял?
Белобрысый кивнул и крепче стиснул древко. Разволновавшаяся толпа шумела, мальчишки на том конце стали подбадривать нахала Витьку, предрекая ему быструю победу. Я улыбалась.
— Начали!
Стоило мне дать команду — Витька полез в драку. Белобрысый сделал два несмелых шага навстречу врагу, неумело отбил первый удар и третьеклашки дружно охнули. Как только копья коснулись друг друга, их концы овеяло бледным мерцанием. У Витьки — голубым, у белобрысого — розовым.
— У тебя даже палка девчачья, — поддразнивал Витька, ударяя справа и слева, пытаясь добраться до белобрысого, но пока безуспешно.
— Эти копья показывают эмоции бойцов и учат контролировать себя. Голубое свечение означает, что боец в себе уверен, — на этих словах мальчишки уважительно загудели, — розовое — что боится, — третьеклашки дружно протянули «у-у-у», осуждая белобрысого. — Суть упражнения с копьями в том, чтобы преодолеть страх и обнаружить слабину противника, — продолжала я экскурсию под щёлканье палок. — И сейчас мы увидим, как легко можно сбить с толку даже сильного соперника.
Я наклонилась к трём подружкам, нетерпеливо топтавшимся слева от меня:
— Хотите волшебство? — шепнула я, и из-под густых чёлок жадно посмотрели три пары широко раскрытых глаз. — Тогда нам нужно поддержать проигрывающего мальчика. Как его зовут?
— Коля, — произнесла самая мелкая из подружек.
— Тогда сейчас вы начинаете скандировать его имя.
— Но мы с ним не дружим, — с сомнением проговорила высокая с длинным лицом.
— Вам и не надо. Просто иначе волшебство не сработает.
Девчонки переглянулись, чуть-чуть помедлили, но когда Коля получил очередной неприятный удар по корпусу, несмело завели:
— Коля! Коля! Коля!
Растерявшийся Коля пропустил ещё удар, сместился назад и, наконец, начал хитрить. Первое время он просто кружил вокруг Витьки, примечая, куда тот целит, и ставил блок копьём. Но чем громче и чётче звучало его имя, подхваченное новыми голосами, тем увереннее становилась позиция. Коля попробовал атаковать раз, другой, прощупывая врага. Розовое свечение бледнело, переходя в голубое. Школьникам это нравилось. «Коля!» звучало всё громче и с бо́льшим азартом. Палки с голубыми маячками на концах мелькали в воздухе, сшибаясь и расходясь.
— Может, достаточно? — подала голос учительница, пытаясь перекричать шум.
— Закончили! — скомандовала я, чтобы не трепать нервы явно подуставшей классной.
Как это всегда бывает, ни один ни другой мальчишка меня не услышал. Пришлось подойти к ним, и, уворачиваясь от ударов, скомандовать громче:
— Брейк, говорю!
Запыхавшиеся, растрёпанные бойцы остановились. Какое-то время они смотрели друг на друга, продолжая драку в головах. Дав им время очухаться, я выдернула из рук копья и показала учительнице, что экскурсия завершена. Поправив очки и облегчённо отбросив назад упавшие на лицо волосы, она позвала детей в зал музея за вещами. Витька присоединился к возбуждённо говорившим мальчишкам и ушёл с ними. Коля долго приходил в себя, стоя на месте: идти ему явно было не с кем.
— Ты молодец, справился, — похвалила я.
Коля с сомнением посмотрел на меня и зашагал к двери, подальше от возможных неприятностей.
— А в чём было волшебство? — спросили девчонки, которых я подговорила побыть Колиной группой поддержки. Держа друг друга под руки, они остановились рядом со мной и с интересом наблюдали, как я выравниваю погасшие копья.
— Дело в том, что, когда проигрываешь, перестать бояться очень сложно. Нужно обладать сильным духом — только тогда можно собраться и победить. Кстати, ваш Коля вполне мог выиграть, но, боюсь, сердце учительницы не выдержало бы, продлись бой ещё хоть минуту.
— Он не наш, — сказала маленькая, кокетливо улыбнулась и потянула подружек в зал.
«Теперь ваш», — подумала я и пошла убирать экспонаты на место и прощаться с посетителями.

Я ставила стулья друг на друга, готовясь унести их обратно в фонд, когда в зал влетел Валерка.
— Опоздал? — выпалил он и начал валиться на пол, изображая неподъёмное огорчение.
— Как видишь. Ты же знал, что школьная группа придёт в три.
— Блин, просто бабушка запретила выходить из дома, пока не сделаю уроки. И не поем. И я опять просмотрел драку. Была ведь?
— Была, была.
— И ты опять болела за лоха, да, Фол? Почему ты никогда не поддерживаешь классных парней?
— Таких как ты? — засмеялась я. Претензии Валерки на взрослость не переставали меня веселить. — Он не лох. Кстати, я просила так не говорить, а то дед тебя ко мне пускать перестанет; скажет, это я тебя научила. Просто у этого мальчишки друзей меньше.
Последнюю фразу я специально произнесла серьёзно, предупреждая начало нашего извечного спора. С тех пор как мы с Валеркой подружились — а это произошло года два назад — он не перестаёт меня убеждать, что я зря выбираю неудачников. Согласно его богатому двенадцатилетнему опыту, если человеку не повезло родиться уверенным в себе красавцем, а лучше сразу богатым, — надеяться не на что.
— Бери стулья и выноси в коридор, — велела я, на что Валерка послушно скинул ярко-голубую куртку, вязаную шапку и толстый свитер, устроил их на вешалке у входа и схватился за ближайшую пару деревянных стульев, уложенных валетом.
Вообще-то, Валерка носит гордое звание внука директора дворца и, как сам утверждает, приглядывает за порядком. Но если учесть, что дворец таковым является только по названию — Самарский Дворец детского и юношеского творчества — то грубая мужская работа Валерке ничуть не повредит: крепче будет. А раз уж «Музей волшебств» делит с дворцом территорию, то порядок в музее — всё равно что порядок во дворце, так пусть следит.
Закончив выносить в коридор стулья, я закрыла выставочный зал на ключ и подвесила к ручке табличку.

Перерыв 15 минут

Вырезанные на дереве буквы были залиты тёмным лаком.
— За семь ходок управимся, — подвела я итог, оглядев стоявшую в беспорядке мебель.
Если бы выставочный зал, состоявший из двух совмещённых комнат бывшего особняка министра земледелия Наумова, был побольше, я бы каждый раз не носила стулья из фонда и обратно в дни, когда приходят группы. Но другого дворец творчества предоставить не мог, а я не могла за это другое заплатить. Оставалось довольствоваться тем, что есть. Радовало, что в частой утомительной беготне со мной был Валерка — добровольный и добросовестный помощник.
— Фол, вот скажи, — произнёс он, отдуваясь. Валерка огибал стульями металлический крюк перил узкой подвальной лестницы, — почему у тебя только одна табличка на пятнадцать минут? А если мы за десять уложимся или, наоборот, провозимся дольше?
— Так это же универсальное время, — я с грохотом поставила стулья у двери фонда и, отдышавшись, продолжила. — Если мы вернёмся раньше, посетитель порадуется, что удачно пришёл. Если позже — будет думать, что зал закрыли ровно перед его появлением. Никто же не знает, когда начались эти пятнадцать минут. Поэтому папа сделал табличку долговечной, а не как в ларьках: на картонке и от руки.
— Умно.
— Папа вообще умный, жаль, вы с ним не сдружились, он бы тебя многому научил.
— Да чёт я не уверен, чтобы он мне понравился. Тётя Надя говорит, он больно суровый.
— А ты её больше слушай.
— Чё не слушать-то, вы ж соседями были, — прошептал Валерка, видно, побоявшись меня обидеть. Отвечать не стала. Отчасти тётя Надя права, но Валерке об этом знать не обязательно.
Со стульями было покончено в двадцать минут. Прихватив из фонда заготовленную коробку для смены одной из витрин, мы с Валеркой поднялись на первый этаж и обнаружили посетителя, в ожидании гулявшего по тёмному коридору.
— Здравствуйте, Вениамин Юрьевич, — без всякой вежливости поприветствовала я. — Снова ко мне. Что теперь?
Больше лысины и фланелевой клетчатой рубашки юриста меня раздражал только его голос: вкрадчивый, приторно-спокойный — голос льстивой змеи.
— Здравствуйте, Виолетта Сергеевна. Сами знаете, всё то же.
— Музей не продаётся. Ни за какие деньги, — отрезала я, начиная кипятиться от одной мысли о споре с этим унылым, пахнущим сигаретами человеком.
— Вот о деньгах я и хотел поговорить. Видели последний выпуск «Будней»?
— Не читаю.
— Вы бы посмотрели. Я договорился, чтобы статью о вашем музее разместили. Такая реклама — повод запросить цену повыше.
Холков говорил мягко, почти по-отечески, но от его слов у меня хрустело на зубах и кислило во рту, как от разжёванного без воды «Юпи».
— Вы до сих пор не уяснили, что продавать музей я не буду, сколько бы ни предложил ваш патрон?
— Мне кажется, вы напрасно торопитесь, — Холков задумчиво погладил округлый, гладковыбритый подбородок. — Времена тяжёлые, прогнозы не радуют. Вы утонете с этим грузом.
— А давайте я без вас как-нибудь выплыву, — начала я повышать голос, не в силах обуздать внутреннее бурление. — Да и с какой стати вам мне помогать, рекламу в газету давать? Вы мне не друг, и я вам не плачу. Так что шли бы вы кого-нибудь другого дурачить.
Холков опустил глаза на поставленную мной на пол коробку. Обдумывая следующий ход, он непроизвольно собирал катышки с воротника перекинутой через руку поношенной дублёнки. Я гоняла по ладони ключ, ожидая конца разговора.
— Виолетта Сергеевна, — снова начал юрист, но докончить не успел.
— Она не Виолетта, а Фиолетта, — вмешался Валерка, — и она уже сказала, что вам пора, — Валерка присвистнул, — на выход.
Холков открыл рот и приподнял руку, очевидно, собираясь поставить мальчишку на место, но Валерка не дал:
— Не уйдёте сами, позову директора.
Мягкие, ещё сохранившие привлекательность, черты лица Вениамина Юрьевича заострились. Юрист готов был ответить, но вновь опоздал.
— Вы посетитель музея? — пошёл в атаку Валерка. — Нет. Служащий дворца? Нет. Привели ребёнка на занятия? Опять нет. Так что делать вам здесь нечего.
Валерка наступал. Стоявший позади всё время разговора, он выдвинулся вперёд и пошёл на Холкова. Остановился, только когда отгородил меня от дотошного юриста.
— Вы, молодой человек, смотрю, в рыцаря любите играть. Или кто ныне у молодёжи в моде? — нежно кольнул Холков, скрыв под спокойствием тона мелькнувшее во взгляде бешенство.
— Терминатор. Шли бы вы.
— Виолетта Сергеевна, — Холков поднял на меня глаза и заговорил по-деловому, — вам нечего мне сказать?
Я скрестила руки на груди и не ответила.
— Думайте пока, — вместо прощания произнёс Холков и пошёл к выходу.
— Не будет она... — крикнул ему вслед Валерка, но я легонько шлёпнула его по затылку, чтобы замолчал.
— Тихо ты. И так лишнего наговорил.
— Ты чё, боишься его? Он же размазня.
— Бояться не боюсь, но кто знает, какой он, — больше для себя сказала я, провожая юриста взглядом до светлеющего в конце коридора холла.

Глава 2. Валерка

Праздничного настроения как ни бывало. Канун Нового года — это всегда школьные группы, сопровождающие любое движение пылающими взглядами. Дальше каникулы: приходят семьи с отцами-скептиками, мамами, не смеющими поверить в чудо, и вездесущими детьми, которых легко очаровать, а ещё иностранцы, благодарно удивляющиеся всему и всегда. Для меня эти дни волшебны. Время веры, что следующий год точно будет лучше предыдущего. Но вкрадчивые речи Холкова разметали последнюю хлипкую надежду.
— Фол, ты чего молчишь? — не выдержал давления тишины Валерка.
Сколько минут я убирала сосуды с жидкостями из витрины, освобождая место новым экспонатам, и продолжала повторять в голове слова Холкова: «Вы утонете с этим грузом»? Возможно, Вениамин Юрьевич казался бы мне более симпатичным, не будь он всё время так отвратительно прав. Этот музей беспощадно тянул ко дну с тех пор, как попал в мои руки; но закрыть глаза и представить, что ничего не происходит, проще, чем признать истину.
— Фол, ты когда-нибудь ответишь?
— Сходи в фонд, там у порога рога лежат, — произнесла я противно осипшим голосом. — Хотя... сама схожу. Ты здесь покарауль.
Валерка, катавший по рабочему столу ластик, бросил своё дело.
— Почему ты никогда меня не пускаешь? Я почти все экспонаты знаю, переношу аккуратно. Чё, неужели до сих пор не доверяешь?
Валеркина претензия подействовала как пощёчина, выбив из головы напущенный юристом дурман. Я опустила стекло витрины и повернулась. Валерка обхватил себя худыми руками, отвернул голову к окну, нахмурил блондинистые брови и обиженно выпятил губы — достойная выставки демонстрация оскорблённости. В его угловатой фигуре, по-детски одетой в футболку с дурацкой картинкой, проклёвывалась мужественность, и говорить хотелось по-взрослому. Я подошла к окну и села на подоконник, загораживая вид.
— Не доверяю.
Валерка фыркнул и отвернулся к двери.
— Папа говорил, полностью доверять можно только себе. В нашем деле иначе нельзя, понимаешь? — мне не в первый раз хотелось рассказать Валерке или кому-нибудь ещё, что из себя представляет музей. Объяснить, что за фокусами, которые я показываю, стоит настоящая магия. Не всегда предсказуемая, не всегда понятная, часто опасная. Только другим знать эту тайну не полагалось. И Валерка, к сожалению, как почти все люди на свете, относился к этим «другим».
— Не понимаю. И вообще, чё ты папой прикрываешься? — Валерка рывком встал, вышел из-за стола и остановился напротив меня. Он всплёскивал руками, поправлял съезжающие широкие часы с калькулятором и обличал. — Вот скажи, я тебя хоть раз подвёл?
— Нет.
— Перед дедом тебя сколько раз выгораживал. И когда посетители допоздна, и когда Юлька на рабочий звонит. А кто помог уговорить деда дать комнату в подвале, когда ты квартиру продала, не я, хочешь сказать?
— Ты.
— А чё тогда ты мне про папу свистишь? Сама не веришь, а на него валишь. Или типа я младше тебя и со мной, как с мелюзгой можно? Я между прочим...
— Стоп! — напрасно Валерка напомнил о возрасте. Уж чего-чего, а детских истерик я терпеть не собиралась. Два года после совершеннолетия — весомый аргумент, подтверждающий моё право затыкать распоясавшихся юнцов. — Холкова хватило.
Валерка отвернулся, постоял немного, видимо, ожидая извинений, и пошёл к вешалке забирать свои вещи.
— Чего надулся? — пошла я на попятную. — Нельзя никому в фонд заходить, такое правило.
— Кто его придумал, интересно? — пробубнил Валерка, стягивая с вешалки свитер, но как-то уж очень медленно. Щемившая сердце тоска откатила: Валерка ещё со мной.
— Папа придумал. Если не веришь, можешь у тёти Нади спросить. К нам даже домой никому приходить нельзя было, — Валерка перестал тянуть свитер, но пока не оборачивался. — Я как-то в первом классе подружку из школы привела поиграть, так после этого папа ключи на месяц отобрал. Приходилось у тёти Нади до вечера сидеть, она разрешала.
— Кукухнутый он у тебя, — уже бодрее проговорил Валерка.
— И это, я так понимаю, ты по нему слабо прошёлся, — невесело усмехнулась я.
— А то.
Валерка развернулся, лицо светилось хорошо знакомым выражением подловатого озорства. Пришлось сразу осадить:
— Тормози. Обсуждать папу мы не будем. Ясно?
— Понял, не дурак. Папа — святое, — на последних словах Варелка задрал острый подбородок к потолку и поднял руки с раскрытыми ладонями. Мир восстановился.
— В общем, сиди здесь, приглядывай, — распорядилась я. — Сейчас в фонд сгоняю, рога принесу.
Я вернулась к пустой витрине, взяла коробку с зельями, для верности ещё раз заглянула в принесённую из фонда и оставленную на полу коробку и пошла к выходу. Витрины на замке, в коробке мелочь, из которой я собиралась сделать выставку на тему «Символы года», — ничего опасного. Так что Валерка вполне может посидеть здесь без меня.
— Я пока книжку возьму? — вопросом поймал меня на пороге Валерка. Сам он полулежал на столе, продолжая гонять ластик от края к краю.
Я поколебалась, но решила не возрождать только что потушенный конфликт. Опустив коробку, повозилась с ключами, отсоединяя один от книжной витрины.
— Держи, — вытянула я руку, — только чтобы, кроме неё, ни к чему не прикасался.
— Я, по-твоему, тупой, что ли? — хорохорился Валерка, но уже совершенно безвредно.

Когда я принесла в зал загнутые рога с костяной бахромой понизу, Валерка сидел лицом к двери, забросив одну ногу на другую, и рассматривал книгу. Написанная неизвестными мне знаками, она содержала множество картинок с разными сюжетами, которые Валерка любил разглядывать. Выполненные на тонких металлических листах рисунки при открытии страниц превращались в своего рода барельефы из тончайшей, умело расписанной фольги. Это была книга-панорамка, но какого-то запредельного уровня, созданная магами неизвестного мне мира.
— И чё они умеют? — спросил Валерка, оторвав взгляд от страницы и переведя на рога в моих руках.
— Да ничего. Положу поверх витрины, будут говорить, что приносят удачу тому, кто их потрёт. Следующий год как раз год Быка, вся Ленинградка фигурками бычков завалена, а эти как раз на бычьи похожи, — объяснила я назначение нового экспоната, дотаскивая и грохая его на стол.
— Я бы на твоём месте не стал.
— Чего не стал?
— Про удачу говорить, — Валерка перехватил мой вопросительный взгляд и с деловым видом пояснил, — люди сейчас больше всего денег хотят. Сдалась им удача.
Я задумалась. Кое в чём Валеркиному мнению можно доверять: родители его работают «челноками», пригоняя баулы с разносортным товаром в Самару из крупных городов ближнего зарубежья — ему ли не знать о цене денег. Ради них Валерку часто оставляют на попечение бабушки и деда, вознаграждая при возвращении редкими игрушками, как эти часы с калькулятором, например. Валерка никогда не жаловался на родителей, но я-то знаю, что значит обходиться без мамы и папы.
— Ладненько, тогда будут приносить богатство, — утвердила я Валеркино предложение.
— Чё у тебя ещё есть? — спросил Валерка, имея в виду коробку, оставленную у пустой витрины.
— Перо звёздного петуха.
— Прям звёздного?
— Вообще, перо белое, на павлинье похоже, но будет петуха. Растёт на свету и уменьшается в темноте, — предупредила я вопрос «что умеет». — Потом, браслет из сцепленных обезьянок, но его я доставать из витрины не буду: хрупкий, — соврала я.
Судя по записям, браслет делал носившего его необузданно радостным, при этом лишал настроения тех, кому не повезло оказаться поблизости. Нужно будет придумать для браслета складную легенду, и пусть себе лежит под стеклом.
— Ещё кнут. Не очень подходит под тему, но ничего лучше нет. А так хоть что-то касаемо года Лошади.
— Его тоже показывать не будешь?
— Твой дед не разрешит. При ударах выбивает искры — весь линолеум прожжёт.
— Ого. Дашь попробовать? — готовый начать прямо сейчас, Валерка закрыл книгу и положил её на край стола.
— Сиди, где сидел. Приходи на каникулах и попробуешь во дворе. Сейчас занятия идут, тебя оба этажа увидят.
— Так круто же! Прикинь, сколько народу придёт.
— Да, только дворцовых детей я принимаю без оплаты, забыл, что ли? А мне сейчас не до них.
— Точно. Тогда первого числа. Если меня отпустят. Больше ничего нет?
— Шкура дракона. Не боится огня. Её тоже покажу на каникулах, — жестом остановила я привставшего Валерку.
На самом деле кусочек желтоватой шкурки принадлежал змее из Безымянного мира. Вынужденные жить в степях с частыми пожарами, эти животные научились противостоять огню. Шкуру можно демонстрировать: поджечь, дать погореть и потушить.
— Почитай пока, отвлекаешь вопросами, — попросила я.
Валерка плюхнулся обратно на стул, снял со стола книгу и, полистав немного, начал:
— Он всегда в чёрном, и только стальной меч отливает серебром.
— Это про кого, про наёмного убийцу? — спросила я, примеряя экспонаты к узкому пространству витрины. Валерка часто рассказывал мне истории по картинкам из книги-панорамки, перевирая их на свой вкус.
— Погоди, ты не дослушала. Не наёмный убийца, а сын императора. Его с детства учили владеть оружием. Строгий наставник тренировал дни напролёт, и вот однажды, император поручил ему командовать войсками, — рассказывая, Валерка понижал голос, пытаясь добавить речи глубины и мрачности.
— Короче, очередной везунчик, — внесла я сатирическую нотку в серьёзный Валеркин сказ.
— Фола, ну чё ты? — обиженным тоном предъявил Валерка. — Сама просила рассказать. Ничего он не везунчик. И, вообще, я только начал.
— Ладно, ладно, — я примирительно подняла свободную руку, — больше не вмешиваюсь. Как его зовут хоть?
— Поди пойми.
— А этот Поди-пойми красивый или так себе?
— Да они тут все на одно лицо нарисованы.
— Пусть тогда будет Поди-пойми без лица. В маске, например.
Валерка наградил меня сердитым взглядом, и я умолкла, изобразив, что закрываю рот на замок и прячу ключ в карман брюк. Недовольно посопев, Валерка вернулся к рассказу.
— У него был отряд. Небольшой. Но даже с таким он сумел отбить захваченный бандитами город.
— Как, интересно?
— Заставил солдат притворяться больными. А когда бандиты открыли ворота, чтобы добить, с остатками войска ударил с фланга.
— И, конечно, победил.
— Само собой, победил. Ты, Фол, как будто боевики не смотришь: хорошие парни всегда побеждают, даже в одиночку.
— А Поди-пойми, выходит, хороший. И что у него, никаких изъянов?
Я свернула кнут и устроила его на светлой ткани, ища лучший вариант композиции. Валерка перелистнул несколько страниц, подбирая подходящую картинку.
— А, вот, — указал он сам себе. — Он слишком независимый, за что его постоянно ругает отец.
Я подошла взглянуть на героя истории. На картинке изображались люди с довольно бесформенными лицами в цветных халатах, окружавшие трон. На троне сидел император в чёрных одеяниях с серебряными рисунками на ткани, грозно поднимал руку и морщил широкий лоб. Перед троном стоял мужчина в чёрном. Голова его была опущена.
— За что император ругает его сейчас? — поинтересовалась я, возвращаясь к витрине.
— За то, что отказался от предложенной ему жены.
— Почему отказался, она ему не нравится?
— Ему никто не нравится.
— Вот как, — я не выдержала и заулыбалась. — Такой привередливый или считает себя лучше всех?
— Зря смеёшься, — сделал противный голос Валерка, но сразу вернулся к своему сказу. — Просто однажды он увидел богиню, живущую в запретных лесах, и мечтает встретиться с ней снова. Только обычному человеку туда не попасть, вот он и мучится.
— Грустная у тебя какая-то сказка, — больше не пытаясь поддразнить Валерку, произнесла я. — Что ему теперь, так и быть одному до конца дней?
— Я ещё не придумал. Может, богиня сама выйдет к нему. Может, нет. А пока он будет сражаться как лев, чтобы она обратила на него внимание.
От Валеркиной истории мне стало необъяснимо тоскливо. Закончив раскладывать «символы года», я закрыла витрину и приладила замок. Оставалось только перенести рога с рабочего стола на деревянные рамы витрин, примыкавшие друг к другу, и выставочная зона была бы готова. Я приблизилась к Валерке и ещё раз заглянула в книгу. У дерева стояла женщина с длинными, раскрашенными тушью, волосами. Волосы гладкими прядями ниспадали на землю, развевались за спиной, будто подхваченные сильным порывом. В отличие от остальных фигур, «богиня», как окрестил её Валерка, была вдавлена в страницу, а не выпирала из неё. От этого женщина выглядела недоступной и далёкой, будто призрак или мираж.
— Сдаётся мне, она никогда не обратит внимания ни на одного смертного, — высказала я то, что пришло на ум. — Какое ей дело до людских страданий.
— А если её заколдовали и она ждёт, когда кто-нибудь отважится разрушить колдовство? — скривил тонкие губы Валерка, довольный, что вовлёк меня в своё сочинение.
— Тогда у них будет много-много проблем, — наставительным тоном завершила я рассказ. — Темно уже, иди домой. Я тоже закрываюсь, — предупредила я поток возражений. — Завтра можешь не приходить. Желающих в канун Нового года вряд ли будет много, а мне ещё к празднику готовиться, так что музей завтра выходной.
Пока Валерка одевался, я ещё раз проверила все замки на витринах, подёргала ручки окон, убеждаясь, что рамы закрыты, и погасила люстры. Слабый свет дежурного фонаря просачивался сквозь короткий тюль с лапшичной набивкой и падал на массивный подоконник и пустое пространство пола под ним, превращая унылый линолеум в загадочную поляну. Если бы волшебство ночи можно было сохранить подольше... Но стоит щёлкнуть выключателем на стене или безразличному зимнему солнцу выползти из-за горизонта, как очарование комнаты пропадёт. Вместо таинственных великанов, поблёскивающих ледяными боками, останутся старые советские витрины из тёмного дерева, вместо зависших в неподвижности инопланетных тарелок появятся запылённые рожковые люстры. А доставшийся мне в наследство «Музей волшебств» вновь обратится неподъёмным бременем, а не сказкой, которую обещал мне папа.
— С Новым годом, Валер, — попрощалась я.
— Тебя тоже, — ответил он и протянул руку для рукопожатия. — Но первого я приду. Ты же будешь здесь?
Мы скрестили большие пальцы правых рук и обхватили кисти друг друга.
— Буду. Юльки-то нет, встречать не с кем.
— Ладно, покеда, — блеснул глазами Валерка, выбросил вперёд руку, чем-то царапнул меня по шее и, поспешно расцепив рукопожатие, помчался по коридору.
Я схватилась за оцарапанное место, подозревая какую-нибудь проказу, и обнаружила под воротником блузки открытку размером со спичечный коробок. «С Новым годом, Фиолетта», — прочитала я не слишком ровную надпись, когда раскрыла открытку со снеговиком. Очевидно, подарок нёс в себе другое послание: «Ты мне нравишься», — что не было для меня новостью. Я взглянула на почти добежавшего до конца коридора Валерку, ещё раз на снеговика и хмыкнула. Скоро Валерка повзрослеет, разглядит в какой-нибудь из одноклассниц ту самую и начнёт меня сторониться, а пока он мой единственный кавалер. Кавалер, которого я могу не опасаться. Рыцарь, как выразился Холков. Но, к сожалению, рыцарь без оружия и доспехов. И раз так, защищаться придётся самостоятельно, но открытка — всё равно приятно.

Глава 3. Канун

Последний день года у всех нормальных людей проходит в хлопотах и беготне. Раньше мы с папой, под стать другим, штурмовали магазины, выстаивая в очередях и придумывая, чем заменить ингредиенты в намеченных блюдах, когда полки уже опустели. Я отвечала за украшение ёлки и развешивание сделанных ещё в начальной школе гирлянд из бумажных колечек. Для папы на кухне работало радио, а я могла позволить себе посмотреть праздничную программу по телевизору. Позже частью праздника стала совместная готовка под длинные рассказы папы о прошлом. Теперь всё это казалось невозможно далёким, будто давний сон.
Папа пропал чуть больше двух лет назад. Ни записки, куда отправился, ни намёка в словах. Подождав его возвращения, я, как положено, объявила розыск. Понятное дело, папу не нашли. Я не считала, что он исчез в нашем мире: не тот человек, чтобы оказаться в нехорошей ситуации и не выпутаться, не тот, чтобы резко потерять память или пережить сердечный приступ, не тот, чтобы отчаяться и наложить на себя руки. Что-то случилось с ним в одном из открытых камнями миров. Знать бы, в каком, ведь все известные мне камни переходов лежали в фонде на обычных местах. Но папа учил доверять только себе. Мог ли он скрыть от меня ещё одну пару камней? Мне казалось, что мог. И от этого на душе становилось противно. «Доверяй только себе и больше никому», — когда папа раз за разом вбивал это в мою голову, про себя я умудрялась делать оговорку «и своей семье». Но чем больше дней проходило с папиного исчезновения, тем чаще я думала, что оговорки не предполагалось. Мне он тоже не доверял до конца, лишь настолько, насколько считал возможным.
И если первые два Новых года без папы мне как-то удалось скрасить Юлькиным присутствием, то в этот раз моральной подмоги нельзя было ожидать даже от неё. Юлька уехала в Новый Уренгой следом за своим Володей. Собственно, с ней я и собиралась поговорить, ожидая вызова в телефонную кабинку на почте. Юлька презирала запрет Валеркиного деда использовать рабочий телефон в личных целях, и частенько звонила в директорский кабинет, чтобы оставить для меня сообщение. На этот раз недовольный Филипп Мартынович лично принёс мне бумажку с указанием времени, когда Юлька будет звонить по почтовому аппарату, — «в качестве исключения в преддверии большого праздника» — как он объяснил своё снисхождение. Благодаря такому жесту даже вызова на почту ждать не пришлось — он наверняка бы запоздал.
Я топталась у продуваемого окна, напряжённо вслушиваясь в объявления операторов и боясь пропустить свою фамилию. На почте стоял такой же невообразимый гомон, как в магазинах: все хотели созвониться с родными именно сегодня — и ни днём позже. Опоздавшие несли посылки с подарками, бабули закупали календари на будущий год, тщательно выясняя у операторов, какой из двух-трёх предложенных вариантов лучше. Прошло уже минут пятнадцать, когда я, наконец, услышала:
— Старцова! Новый Уренгой! Кабинка номер три.
Испытав облегчение, я подошла к стене из четырёх кабинок-гробов, обхватила отполированную частыми прикосновениями круглую ручку, зашла в плохо освещённое пространство и осталась один на один со стоявшим на столике телефонным аппаратом. Суматоха за дверным стеклом меня больше не интересовала. У меня было четыре, может быть, пять минут, чтобы поговорить с подругой.
— Алло, Юль? — проверила я связь, поднеся тяжёлую трубку к уху.
— Привет! Рассказывай, волк-одиночка, как живёшь, — услышала я в ответ хрипловатый голос и заулыбалась.
Рассказывать и спрашивать всегда хотелось больше, чем хватало времени. Но минуты стоили денег, нетерпеливые посетители почтового отделения толкались у прозрачных дверей кабинок, напоминая, что они тоже ждут кого-то важного на той стороне телефонного провода, и задерживаться, а уж тем более продлевать разговор крайне нежелательно.
— В общем, он продолжает уговаривать, чтобы я продала музей, — заканчивала я описывать проблему с Холковым.
— Слушай, может, он прав? Сколько ты ещё с этим музеем нянчиться будешь? Время идёт. А так, правда, продала бы и уехала, как я, — бодро, но всё-таки с сомнением проговорила Юлька.
— Ладно, подумаю.
Чувствуя, что время заканчивается, я выпалила, не желая тратить драгоценные секунды на унылые разговоры:
— Ты Новый год с кем встречаешь?
— С Володькой, дурёха, с кем ещё. К друзьям его пойдём. А ты?
Ответить я не успела, связь разъединилась и послышались короткие нервирующие гудки. Растерянная, я вышла из кабинки, раздвигая стоявших в очереди охотчиков передать новогодний привет голосом. Меня удручал не разорванный разговор, а отсутствие ответа на заданный Юлькой вопрос. С кем, где и как я буду встречать Новый год? Невообразимо было помыслить, что я проведу грядущую ночь в своей новой «квартире» на цокольном этаже дворца творчества в полном одиночестве. Не так я хочу провести следующий год, значит, и встретить его нужно иначе.

На улице темнело, начинались ранние декабрьские сумерки. Вечер выдался не морозным и даже не слишком ветреным, но от долгого хождения лицо, пальцы рук и особенно ног начало пощипывать. На последнем отрезке пути у самого дворца творчества я чаще стала перекладывать полиэтиленовый пакет с новогодним рисунком из одной руки в другую, отогревая освободившуюся кисть в кармане тяжёлой цигейковой шубы. Поравнявшись с монументальным особняком, порадовалась свету в одном из пяти арочных окон второго этажа. Иногда мне нравилось воображать, будто особняк Наумова полностью принадлежит мне, и кто-то ждёт меня там. Осталось перебежать дорогу, подойти к высокой арочной двери со стеклянными вставками, и я буду почти дома. Правда, фантазия тут же разобьётся о каменные колонны, обрамляющие парадный вход. Дверь в моё временное жилище находилась во дворе, как, наверное, было у наумовской прислуги.
Я уже стояла на сгребённой к обочине горке из грязного снега, как из дворца вышла тётя Надя и махнула мне рукой, показывая, чтобы я не переходила. Грузная тётя Надя, несущая бесформенные сумки-мешки, медленно пересекла дорогу и протянула мне руку, прося помощи. Я помогла покорить снежно-грязевую вершину, но даже этот небольшой подъём, проделанный с моим участием, вызвал у тёти Нади одышку.
— Спасибо, Фолочка, — отдувалась она, стоя на узкой тропинке.
Пока тётя Надя приходила в чувство, несколько прохожих с недовольными лицами пытались обойти нас.
— Подвинулись бы, — пробурчал один из них. Кто-то схватил меня за плечо, стараясь пробраться по самому краю тропинки и не утонуть сапогом в рыхлом снегу.
— С наступающим, — бесстрастно произносила я, чтобы не тратить время на выяснение отношений с незнакомыми людьми. Тётя Надя явно хотела что-то сказать, а я хотела послушать, не отморозив при этом пальцы.
Наконец, тётя Надя отдышалась, и мне удалось увести её с проходного места. На время разговора я забрала её тряпичные сумки, навесила их на запястья и спрятала руки в карманы: к этому часу тонкие варежки совершенно перестали греть.
— Фолочка, я что-то закрутилась, забыла спросить, ты с кем Новый год встречаешь? — начала тётя Надя, поправляя на голове своё достояние — меховую шапку-кубышку.
— Одна, наверное, — нехотя ответила я.
На мои слова тётя Надя резко махнула рукой, будто отгоняла надоедливое насекомое.
— Выдумала! Тут, что ли, будешь сидеть? — качнула она головой в сторону особняка. — Ко мне приходи. Сама знаешь, я женщина одинокая. Алёшка с Веркой самое раннее завтра придут, у них там свои семьи да товарищи. Посидим с тобой, телевизор посмотрим, я тебя хоть нормальной горячей едой накормлю.
Я засмеялась:
— Тёть Надь, горячее я ем.
Тётя Надя опять отогнала невидимое насекомое.
— Что ты там можешь есть? Плитка на две конфорки: на одну чайник поставить, на другой — суп сварить. Или вон пельмени эти резиновые, — тётя Надя неодобрительно посмотрела на пакет с новогодним рисунком. Под полиэтиленом даже в темноте угадывалась картонная коробка купленных в честь праздника пельменей. — Собирайся и приходи, нечего говорить.
Я знала, что тётя Надя жалеет меня. Будучи нашей соседкой и хорошей знакомой мамы, она с раннего возраста возилась со мной, пытаясь хоть чем-то заменить маму, которую я даже не помнила. И всё же проводить Новый год в такой компании мне не хотелось. Не только из-за разницы в возрасте, я не сомневалась, что тётя Надя опять начнёт возмущаться по поводу папы. Он всегда ей как-то по-особенному не нравился. С самого детства тётя Надя жужжала, что папа маму не любит, меня воспитывает неправильно. И даже делала намёки, будто это он свёл маму в могилу.
— Не буду обещать, — постаралась увернуться я. — Нужно подсчёты за весь год сделать. Если поздно не будет, забегу.
— Как будто на каникулах нельзя. На кой тебе на ночь глядя бухгалтерию вести, да ещё в Новый год?
— Так, знаете же, все важные дела нужно в текущем году закончить, чтобы в следующий не тащить, — отбалтывалась я, понимая, что вру неубедительно.
К счастью, поднявшийся ветер сдул с деревьев сухой снег, колючие снежинки полетели в лицо. Тётя Надя поначалу отвернулась, попыталась защитить тонким платком шею, а после сдалась.
— Приплясываешь уже от холода, бедолага, — нашла она повод завершить разговор. — Давай сюда мои авоськи, пойду. А ты скорей заканчивай и приходи. Беги, пока не простыла.
Я согласно кивнула, отцепила от рук врезавшиеся в запястья мешки, передала их тёте Наде и взобралась на снеговую обочину. Для себя уже точно решила, что к тёте Наде не пойду. Загляну в первых числах, чтобы поздравить, этим и ограничусь.

Когда врёшь, нужно хоть немного соответствовать вранью. Сказанная неправда не давала покоя, и я взялась за бухгалтерскую книгу, чтобы утихомирить угрызения совести. Говорила, что буду подводить итоги, вот и буду.
Возня с цифрами заняла не так много времени. Усвоенная от папы привычка ежемесячно подсчитывать деньги позволила быстро свести доходы с расходами. Как я и ожидала, ничего нового увидеть не удалось. Доходы музея еле-еле покрывали скромные ежемесячные расходы, не считая аренды помещений. Деньги от продажи квартиры, хранившиеся на сберкнижке, таяли с каждым приходом в кассу банка. На сколько их ещё хватит? Можно было бы устроиться на работу. Но куда сейчас пойдёшь архивоведом, к тому же без официального опыта? Можно было бы мыть полы, как тётя Надя, или продавать в магазине, как Юлька, но тогда музей больше не будет принимать посетителей, папа бы этого не хотел. Признаться, я уже давно перестала понимать, чего хотел папа. Первое время я ждала, что он вернётся, и жизнь потечёт по-старому. Наверное, поэтому сохраняла созданный им уклад. Я закрыла бухгалтерскую книгу и положила поверх неё другую — инвентарную. Папин мундштук, зажатый между страницами, горбил мягкую обложку: даже мундштук я хранила там, где оставил его папа.
Большие настенные часы с гнутыми металлическими завитками отщёлкивали время, приближая стрелку к девяти. Нужно было что-то решать. Следующий год не может быть таким, как два предыдущих. Согласиться на предложение Холкова? Продать музей, стать немыслимо богатой и совершенно свободной. Уехать куда-нибудь, найти работу, выйти замуж, забыть нищенскую жизнь — какие красивые картины рисовал этот серый человек своими словами. Холков прав, мне посчастливилось родиться наследницей уникального музея, получив тем самым приданое, как у какой-нибудь заграничной принцессы. Всё, что нужно, — превратить наследие в деньги. Несколько минут я позволила себе помечтать.
Потом вернула инвентарную книгу на край квадратного стола, где всегда хранил её папа, отнесла в шкаф бухгалтерскую и из стоящей на полке шкатулки вытащила четыре камня в мягких чехлах. Есть и другая возможность поддерживать пульс музея — продавать израсходованные камни переходов. Папа использовал именно этот способ. До этого дня мне было страшно расточать переходы любого из миров: вдруг папа застрял именно там, и однажды я сумею его отыскать. Исчерпать и продать камни, значит закрыть дверь со своей стороны и надеяться, что у папы найдётся «ключ», открыть её снаружи. Купить камни на замену я бы в своём положении не смогла.

Я стояла перед зеркалом, закреплённым на внутренней стенке шифоньера, и заплетала волосы. Коротковатые для косы, непослушные и густые, они вырывались из-под пальцев, нервируя меня сильнее с каждой минутой. Шерстяное платье кололо через грубую нижнюю сорочку, особенно под поясом, стягивающим эту необъятную шерстяную красоту на талии. Когда отправляешься в хорошо изученный мир, важно соответствовать принятым в нём порядкам. Дорогу в Толло проложили ещё два поколения назад, мне не раз доводилось бывать там с папой. Синее шерстяное платье и белый ненавистный мне чепец были в этих переходах обязательными атрибутами.
Закончив с волосами, я придирчиво оглядела себя в зеркале. Без косметики лицо казалось довольно широким, от носа разбегались по щекам бледные зимние веснушки, серые глаза смотрели внимательно, будто ждали подвоха. Я примерила чепец, пряча под него тёмные косу и чёлку. Результат мне не понравился, и я решила, что надену чепец уже в Толло, а пока накину на голову капюшон. В Толло осень, плащ с капюшоном там сейчас никого не удивит, а мне позволит меньше привлекать внимания.
Двери выставочного зала и фонда были закрыты на ключ и обработаны невскрытином — зельем-замком, требующим для открытия парного зелья-отмычки. Я лишний раз проверила, есть ли в замочной скважине фонда свечение, которое распознает только обученный глаз, и успокоилась. Теперь всё было готово. В простой мешковидной сумке, привязанной для удобства к поясу, лежали монеты, которые пригодятся мне в Толло, ключи и зелья от музея, чепец и, главное, две пары переходных камней. Один переход ведёт в Толло, другой — в Безымянный мир. В Безымянном мире мне делать нечего, но папа велел всегда брать с собой резервный вариант.
Я поднялась по узкой лестнице на первый этаж и на мгновение задержалась у двери, ведущей во двор особняка. Камни для Толло используются давно и уже покрылись серебристой сеткой беспорядочных линий, делающих камни уникальными, а, значит, дорогими. Переходов пять-шесть, и ворота в Толло закроются. Но торопиться я не буду. Попробую узнать что-нибудь о папе. Мы часто закупали магические безделушки на главной площади города, останавливались на одном и том же постоялом дворе: кто-нибудь запомнил папу.
Полная решимости, я вышла на маленькое крыльцо с разбитой балюстрадой, заперла дверь на ключ и прислушалась. С улицы долетел слабый шум одинокого автомобиля. Сюда, в полностью закрытый двор с единственным узким проходом между зданиями, гул моторов почти не просачивался. Окна особняка давно погасли, бледный свет падал только от закреплённого на стене дежурного фонаря, не освещавшего почти ничего. Я вглядывалась в темноту. Мне показалось, я расслышала хруст снега под ногами. Звук донёсся из дальнего угла двора и сразу затих.

Глава 4. Незнакомец

Постояв какое-то время, я начала осторожно спускаться по лестнице. Глаз с неосвещённого угла не сводила. Если там кто-то есть, кто это может быть? Бездомный? Беглый преступник? Маньяк? Нормальному человеку здесь делать нечего.
Прятался кто-нибудь во дворе или нет — план нужно было менять. Папа всегда использовал двор особняка для совершения переходов именно из-за закрытости. Здесь некому увидеть исчезновение или появление человека. Но в такой сомнительной ситуации, как сейчас, думать о камнях нечего. Вернуться тоже не вариант: пока я буду отпирать дверь, окажусь спиной к возможной опасности. Значит, нужно попробовать выбраться из двора и совершить переход в каком-нибудь безлюдном месте подальше отсюда.
К концу пятой ступеньки, когда моя нога коснулась скользкой тропинки, я уже не сомневалась, что не одна. Скрывавшийся во тьме ничем себя не выдавал, но я кожей чувствовала опасность. Эта зимняя ночь будто превратилась в сгусток энергии. Злой, неизвестной мне энергии.
Как бы я ни хотела побыстрее покинуть двор, лезть по сугробам означало загнать себя в ловушку. Тропинка же вела вдоль длинной стены, а из-за груд снега отклонялась к центру двора. Слишком узкая, слишком скользкая, освещённая грёбаным фонарём, делающим меня лёгкой целью. Я сделала с десяток шагов, и угол заговорил низким мужским голосом.
— Я пришёл забрать то, что тебе не принадлежит.
Я замерла, ожидая продолжения. Судя по тону, говоривший настроен недоброжелательно, а нечёткое «р» наводило на мысль об иностранце или человеке с дефектом речи. Я всё ещё не понимала, чего ждать.
— Выйди, чтобы я тебя видела! — крикнула я, и холодный воздух обжёг горло.
Снег вновь захрустел, и темнота двора явила мне своё детище: мужчину в чёрном, почти как в моём, плаще. Лицо скрывалось под капюшоном, но я чувствовала, что глаза держат меня под прицелом. Я быстро окинула взглядом незнакомца, пытаясь понять, кому противостою. Несовременно одетый, чёрный, как ниндзя, поверх одежды поблёскивает тонкий металлический пояс с крупными подвесками. Ему бы меч — и получился Поди-пойми из Валеркиной сказки. К счастью, оружия видно не было. Но расслабляться рано. Спускаясь вниз по пугающей фигуре, я заметила то, что привело меня в ужас: человек осторожно ступал по высокому нехоженому снегу и не проваливался. Наста быть не могло, в этом я уверена, значит, мой визави либо не человек, либо маг.
— Чего ты хочешь? — сорвался с моих губ вопрос, как стрела с тетивы запаниковавшего лучника.
— Разве я не сказал? Ты хранишь то, что тебе не принадлежит и что твоя семья не посчитала важным вернуть. Я явился забрать, — незнакомец говорил медленно и спокойно, но угроза звучала в каждом звуке.
— Не понимаю, о чём речь. Ничего чужого у меня нет, — я отвечала дерзко, так, как говорила с Холковым, и всё-таки голос забирал слишком высоко, выдавая страх.
Человек в чёрном остановился шагах в шести от меня и положил два пальца правой руки на подвеску, болтающуюся на поясе, и тогда до меня дошло, что безобидные на вид цилиндрики могут оказаться чем угодно, если передо мной, правда, маг. Я тяжело сглотнула, пытаясь сообразить, что делать дальше.
— Не желаю тратить время на пустые разговоры. Открой музей, Старцова.
— Кто ты такой? — ошарашенно произнесла я, делая полшага назад. Этот человек знал моё имя. На миг у меня возникла надежда, что всё это розыгрыш; нанятый тем же Холковым актёр, который должен меня запугать.
— Я не представляюсь ворам и бесчестным людям, — процедил незнакомец и сжал пальцами придерживаемый до этого цилиндр.
Сталь клинка блеснула поверх чёрных одежд, и я попятилась. Всё взаправду: превратить подвеску в меч может только тот, кто знаком с магией. И этот меч, пока ещё прижатый к бедру, теперь медленно надвигался на меня. Я сделала ещё два шага назад, промахнулась мимо тропинки и по щиколотку утонула в снегу. Охвативший ногу мокрый холод помог собраться.
— Хотя бы ключ я могу достать?
Капюшон кивнул. Я полезла в сумку. У меня были доли секунды, чтобы произвести точный расчёт. Один камень выронить у ног. Второй бросить на тропинку как можно ближе к себе, но дальше от незнакомца. В два-три шага я одолею переход, и меня здесь не будет. Если незнакомец замешкается хоть на немного, он не успеет дотянуться до меня. Я нащупала в сумке два округлых предмета в бархатках и стиснула зубы. Раз, два, три.
Выдернула руку, разжала указательный палец, и первый камень полетел под ноги. Быстрое подбрасывающее движение, и я уже бегу через снег. Камень приземлился в сугроб, но это не важно, я вижу чёрную дырочку в снегу — конец моего путешествия. Последний прыжок. Ледяной металл касается правой руки, запястье пронзает боль, но это уже не имеет значения, тьма перехода поглощает меня. Я сбежала.

И ошиблась. Падая, успела задрать голову и прикрыться левой рукой. Врезалась грудью в снег, лицо обдало фонтаном холодных брызг. Инстинктивно потянулась протереть запорошённые глаза, но правую руку что-то держало, блокируя движение. Я перевернулась на спину, высвободила левую и обтёрлась влажным рукавом: теперь могла видеть. Надо мной было серое, никогда не темнеющее до черноты небо без звёзд, подо мной — снежная подушка, на ветру шептались головки сухостоев — такие же, как у меня в коллекции трав. Я в Безымянном мире. Но я не одна.
Слышала дыхание того, кто на меня напал. Можно было не проверять. В Безымянном мире нет людей, значит, незнакомец сумел переместиться со мной. Нужно было действовать быстро. Правую руку по-прежнему тянуло, запястье саднило. Приподняв кисть, чтобы выяснить, в чём дело, я опешила.
Тонкая блестящая верёвка бежала от моей руки к чёрной фигуре, барахтавшейся в снегу. Мне повезло упасть на каменистый участок предгорья, снег здесь достаточно твёрдый и не слишком глубокий: не увязнешь. Незнакомец же приземлился ниже, у самой кромки необъятной пустоши, и вертикально ушёл в сугроб. Над белой серебрящейся поверхностью торчали голова в капюшоне и метавшаяся рука, расшвыривающая по сторонам снежную пыль. Мой обидчик увяз, заточив в снегу другой конец державшей меня верёвки.
Я попыталась вскочить на ноги. Не получилось. Верёвка гнула книзу, удалось лишь встать на колени. Если быстро развязать узел, можно перейти в Толло, оставив незнакомца здесь, — первое, что пришло на ум. Я истерично ощупывала запястье, пытаясь найти бугорок, но узла не обнаружила. Металлическая верёвка будто сплавилась на руке, превратившись в тесный серебристый браслет. Я подсунула под него пальцы. Это ничего не дало. Потянула зубами — бесполезно. Верёвка слушалась только хозяина, в этом не приходилось сомневаться.
— Развяжи меня, я не могу встать! — потребовала я.
Незнакомец остановился, посмотрел в мою сторону и проговорил настолько тихо, что мне пришлось прислушаться:
— Не шуми. Подползи ко мне и помоги освободиться.
Во мне поднялась волна негодования: он хочет, чтобы я ему помогала, да ещё вот так, с почти обездвиженной рукой и на четвереньках. Но тон, которым говорил незнакомец, звучал как-то странно. Настороженно, напряжённо. Чёрный человек по-прежнему смотрел на меня... или за меня?
Я обернулась и почти окончательно потеряла самообладание. По незапорошенным снегом камням круто выраставшей из земли горы мягко ступал огромный белый кот с костяными шишечками на шкуре. Барсорог, как именовал папа. Не самый большой хищник этих мест, но поохотиться на человека умения и силы ему хватит. Дыхание перехватило. Сейчас мы были не просто лёгкой добычей, мы походили на связанных за лапки кур, готовых к разделке.
— Ползи ко мне, — вновь распознала я слова незнакомца среди шептания сухостоя.
И вдруг мне послышался детский голос, говоривший по-лакийски:
— Яблочка не хотите?
В первый момент я подумала, это из-за степных трав. Их сложные головки на ветру создают звуки, очень похожие на человеческие голоса. Но этот голос звучал слишком отчётливо, и он не шептал. Страшная догадка осенила меня. Я полезла в сумку, вытащила на свет оставшиеся камни переходов и одеревенела. Фиолетовый и жёлтый. Камни непарные. Мы оказались в двух мирах сразу.
Я посмотрела на незнакомца, он озирался, насколько позволяло его положение, наверно, тоже расслышал голос. При других обстоятельствах разделение на два мира было бы худшим, что могло произойти, но сейчас это был шанс.
— Сосредоточься на ребёнке, — громко поясняла я. — Он выведет тебя в другое место. Так мы сможем спастись. Закрой глаза и представь, что хочешь ответить.
Сама я проделала то же самое. Закрыла глаза и произнесла где-то в глубине головы:
— Благодарю тебя, я не голодна.
Открыв глаза, обнаружила себя в узком проулке хорошо знакомого мне города Толло. Передо мной стоял мальчик семи-восьми лет, просто одетый, нечёсаный, любопытный. На камнях мостовой лежали красные яблоки. Светило редкое для Толло солнце. Незнакомец стоял рядом и медленно водил головой из стороны в сторону. Что же, по крайней мере, ему удалось сосредоточить сознание на этом мире. Прохладный браслет связывающей нас верёвки по-прежнему сжимал запястье, что не укрылось от вездесущего взгляда мальчишки.
— Пойдём, — обратилась я к незнакомцу, перейдя на русский. — Долго оставаться в переулке нельзя, мы и так привлекли много внимания.
Прежде чем двинуться к центральной улице, я оглядела неровно торчащие из земли булыжники. Красные яблоки, видно, просыпались из корзины торговца и покатились по склону проулка. Посланный собирать их мальчишка усердно ползал под ногами и складывал плоды в подогнутый подол верхней накидки. Где же камень? Тёмно-фиолетовый аметист, обшитый фиолетовым бархатом — один из камней перехода, он должен быть где-то здесь.
— Ты звала меня идти и медлишь.
Сосредоточившись на камне, я совсем забыла, кто рядом со мной. Оказавшись в безопасности, незнакомец вновь обращался ко мне с какой-то брезгливостью в тоне. Но если слова я могла пропустить мимо ушей, то стоило чёрному человеку дёрнуть верёвку, я вышла из себя:
— Не смей тянуть меня, — я запнулась, побоявшись произносить оскорбление. Меч всё ещё висел у незнакомца на поясе. — Я тебе не лошадь, чтобы водить меня в поводу.
Напряжение, исходившее из-под капюшона, подсказывало, что незнакомец тоже желает ответить, но почему-то сдерживается.
— Выведи меня отсюда, — наконец прозвучало его требование.
— Не смогу, если не найду камень.
Я вновь взялась осматривать грязную дорогу. Булыжник за булыжником, щель за щелью. Мальчишка, заинтересовавшийся перепалкой, с любопытством изучал нас. Я старалась не обращать на него внимания. И так неизвестно, сколько времени мы живыми изваяниями стояли у стены; как давно заметил нас мальчик. Добавить сюда, что говорим мы на чужом для лакийца языке, связаны верёвкой и в открытом виде держим при себе оружие — даже ребёнок поймёт, насколько мы подозрительны. Чем быстрее растворимся в толпе, тем лучше. Но сначала нужно найти камень.
Мальчишка вдруг заволновался и с особым рвением взялся подбирать последние яблоки, лежавшие на этом конце проулка. Я посмотрела в одну и другую сторону, боясь, что ребёнок увидел торговца, идущего ругать его за нерасторопность, но никого не обнаружила. Зато оживился незнакомец. Он сделал быстрое пружинистое движение, буквально отскочив от стены, и схватил мальчишку за шиворот.
— Что ты делаешь? — взвизгнула я.
— Он нашёл камень и скрывает его. Вели ему отдать. Предупреди, что иначе я задушу его.
Незнакомец крутанул кистью, и горловина мальчишкиной туники сузилась. Я поспешила передать слова незнакомца, опустив угрозу. Но язык жестокости понятен во всех мирах без дополнительных разъяснений. Если в первое мгновение мальчишка пытался вырваться, то стоило незнакомцу сдавить ему шею, затараторил:
— Я не знал, что камень принадлежит господам. Я взял его поиграть. Отпустите меня, я отдам.
— Отпусти его, — потребовала я.
— Прежде пусть вернёт.
Мальчишка копался в кучке яблок, которую держал в подвёрнутом подоле. Перебиравшая яблоки рука дрожала и не слушалась.
Видно, устав ждать, незнакомец ударил мальчишку по кисти, которой тот придерживал край подвёрнутой накидки. Яблоки вновь посыпались на мостовую, а вместе с ними упал камень. Незнакомец оттолкнул мальчишку, забрал камень и спрятал у себя под одеждой.
— Идём, — проговорил он и пошёл к ближайшей улице. Дважды звать не потребовалось, верёвка натянулась и повлекла меня за собой.
— Отдай камень, — сказала я.
Как бы я ни старалась, уверенности в моих словах не было. Сцена с мальчиком здорово меня впечатлила. Вот так этот чёрный человек со мной и поступит: задушит воротом платья, если я не передам ему то, что он желает получить.
— Отдай мне камень, — повторила я.
— Пусть хранится у меня, вероломная.
Последние слова вогнали меня в ступор. Секунду назад незнакомец готов был задушить ребёнка, а сейчас обращается ко мне, будто герой из старого романа. После всего пережитого я несколько минут не могла собраться с мыслями.
Мы уже некоторое время шли по улице, зажатой между рядами двухэтажных оштукатуренных домов. Из открытых окон верхних этажей слышались ругань и крики детей. Похоже, сегодня был рыночный день: за всё время, что мы шли, встретили только двух мужчин и одну женщину. Увидев на голове женщины чепец, я вспомнила, что не привела себя в порядок, так и иду с откинутым капюшоном и непокрытыми волосами. А ещё вспомнила, в каком направлении мы движемся — к городским воротам, где стражам будет интересно узнать, как незнакомец пронёс в город оружие и почему мы связаны, будто пленники.
— Нам нужно свернуть, — сказала я, заметив впереди боковую улочку.
Незнакомец не возражал, он свернул в указанном направлении и остановился. Вонючая улочка оказалась тупиковой и, похоже, часто использовалась как туалет.
— Для чего нам здесь быть? — в голосе незнакомца зазвучало раздражение.
Мои ладони зудели: так хотелось влепить ему пощёчину. Разве не по его вине мы оказались в опасной ситуации? Не в его ли интересах помогать мне?
— Для того, чтобы хоть чуть-чуть стать похожими на местных. В противном случае мы не только не спасёмся от барсорога, но и загремим в каталажку.
— Не все слова из твоей речи мне ясны. Я понял, что ты хочешь выдать нас за жителей города. Зачем? Разве не вернее возвратиться в музей?
— То, что ты забрал у мальчишки — камень перехода, — пустилась я в объяснения.
— Как действуют камни переходов мне известно.
Я осеклась, удивившись такому ответу, но теперь стало ясно, каким путём незнакомец попал в наш мир. Очевидно, у него имеются свои камни.
— Так вот, у меня с собой было две пары камней. И когда ты напал, я случайно выбросила непарные. Таким образом, мы с тобой находимся в двух мирах сразу. Здесь и там, где нас хочет съесть барсорог.
— Барсорогом ты называешь животное, что кралось по камням?
Я кивнула. Дабы не терять время даром, выудила из поясной сумки чепец и стала прилаживать его на голову, подбирая под кромку разметавшиеся волосы.
— Теперь нам нужно собрать все камни и сделать обратный переход правильно. Так мы устраним раздвоение. Но прежде нужно разобраться с барсорогом, который прямо сейчас жаждет сожрать наши обездвиженные тела.
— Ты говорила, что, переместившись сюда, мы спасёмся. Вновь обманула?
Несмотря на давно бившую меня дрожь, я вскипела:
— Нет! Я просто предположила, что здесь мы сможем найти что-нибудь, и это позволит отвлечь барсорога. А если ты не начнёшь помогать, у нас не получится. Так что верни мне камень, развяжи верёвку и спрячь меч, пока нас не арестовали.
— Я тебе не верю.
Волна гнева затопила сознание. Я держалась из последних сил, чтобы не перейти на крик.
— Послушай, что звучит у тебя в голове, — проталкивая каждое слово через зубы, произнесла я. — И спроси себя, почему под палящим солнцем тебе не хочется распахнуть плащ. И, прежде чем ты это сделаешь, я отвечу. Потому что ты всё ещё там, в снегу, вокруг гуляет ветер и шепчут травы равнин. И барсорог прямо сейчас медленно спускается к тебе с горы.
Незнакомец напряг полные губы — единственное, что позволяла отчётливо разглядеть тень капюшона, — и коротко кивнул. Очевидно, чёрный человек решил прибегнуть к моему совету. На какое-то мгновение он замер, обхватив перед этим рукоять меча. Тонкий прямой меч, заточенный с одной стороны, заканчивался в районе колена резким ровным срезом и вызывал во мне липкий страх. Из-за него я держалась от незнакомца настолько далеко, насколько позволяли верёвка и возможность говорить, не повышая голоса. Но так продолжаться не могло. Мой план по спасению от барсорога предполагал выход на площадь, я не могу пойти туда на поводке, словно собачонка.
— Твои слова верны, — произнёс незнакомец.
Я порядком удивилась, до чего у него подвижный ум. С первого раза усвоил, что для переброса сознания нужны «гвоздики», за которые можно цепляться. И проделал процедуру без моей помощи. Дважды проделал: проведал барсорога и вернулся. И всё это невероятно быстро.
— Почему то животное не изменило своего положения? — спросил незнакомец.
— Время в этом и том мире различно, — ответила я, устало опускаясь на стоявший у стены дырявый бочонок. — Там время течёт медленнее, чем здесь. Но если ничего не делать, барсорог всё равно нападёт, так что нам нужно поторопиться.
— Ты знаешь, как поступить?
Меня вновь разозлила жёсткость, с которой говорил незнакомец, будто я его подчинённая, и он отдаёт мне приказы. Страх на время отпустил, я вскочила с бочонка и направила на незнакомца указательный палец.
— Для начала спрячь меч. В торговые города нельзя заходить с оружием. Если бы мы пришли как путники через ворота, меч пришлось бы сдать на хранение стражам. И если увидят, как ты разгуливаешь по улице с шашкой наголо, ничем хорошим это не закончится.
— Говори дальше.
— Второе, мы сейчас пойдём на рынок и купим большой кусок мяса, чтобы накормить барсорога. Будем надеяться, пахнущий кровью кусок заинтересует его больше, чем подвижная добыча. А для этого убери верёвку, мы не можем появляться на людях связанными. Это вызывает вопросы.
— Верёвка останется.
— И как ты себе это представляешь?
— Ты знаешь местный язык. Если спросят, скажи, что мы дали обет и должны оставаться связанными. Лицом и одеждами ты похожа на людей здесь. Схожи ли ваши взгляды на богов?
Я сжала кулаки от бессилия так, что ногти впились в ладони. Схожи ли наши взгляды на богов? Схожи, и история с обетом вполне может прокатить, только меня это не устраивает.
Пока я бесновалась, незнакомец отпустил рукоять меча, и тот будто втянулся внутрь цилиндра, болтавшегося на поясе.
— Чтобы тебе было спокойнее, — пояснил он.
— А верёвка?
— Останется. Если нельзя говорить про обет, придумай то, что будет похоже на правду.
— Ты не понимаешь, мы выглядим, словно ты водишь на привязи рабыню, а рабы здесь запрещены.
— Тогда иди рядом, а не позади.
Я не знала, что ответить. Дальше спорить не имело смысла, время уходило, барсорог не будет спускаться вечно.
— И ещё, — продолжила я спокойнее, — сейчас жарко, хоть ты этого не чувствуешь. Сними капюшон, так будет меньше вопросов.
Незнакомец в очередной раз коротко кивнул и откинул чёрную материю. Я так и застыла с приоткрытым ртом.

Глава 5. Рынок

Какое-то время я смотрела на незнакомца и взвешивала, какой из вариантов хуже. Оставить его в капюшоне или без него. Покрытая голова хороша, когда идёт дождь или холодно, но приковывает взгляды в ясный день. Тем более что незнакомец буквально излучает агрессию: кто-нибудь обязательно захочет рассказать о подобном путнике стражам. Но с такой внешностью этот чёрный человек будет производить эффект привезённой циркачами обезьянки: абсолютно каждый пожелает рассмотреть его поближе. Как тут остаться незамеченными?
— Почему ты так смотришь? — спросил незнакомец, когда молчание слишком затянулось.
Из-под чёрных почти без изгиба бровей, будто оставленных взмахами широкой кисти, на меня смотрели тёмные глаза с узким восточным разрезом. Прямой нос, высокие скулы, проявляющиеся, когда незнакомец напрягает губы с сильно сглаженным губным желобком — всё до последней чёрточки противоречило канонам красоты лакийцев.
— Повернись, — попросила я, предчувствуя новый сюрприз, — хочу взглянуть на твои волосы.
Вероятно, вид у меня был настолько серьёзный, что незнакомец не противился. Он встал ко мне боком, и я увидела то, чего боялась. Чёрные волосы были собраны в узел немногим ниже затылка. Более примечательной внешности нельзя было придумать.
— Ты очень отличаешься от местных жителей, — подытожила я свои наблюдения. — Все вокруг будут тыкать в тебя пальцем. Возможно, дразнить. Могут даже чем-нибудь запустить. Тебе придётся вести себя так, будто ты странник из далёких земель, который решил повидать мир, так что не надо душить любого, кто тебе не угодит.
— Я понял тебя. Из-за незнания здешних обычаев мне придётся полагаться на твои слова. Теперь мы можем покинуть это гнилое место?
Оставив вонючий тупик, мы прошли ещё немного вниз по улице, потом по косой улочке, круто забиравшей вверх, и выбрались на широкий Купеческий тракт, соединявший ворота и центральную площадь. Возчики понукали лошадей, тащивших за собой телеги; не пожелавшие платить за место на площади торговцы жались к стенам расписных домов и оттуда громко зазывали посмотреть их добро; торопившиеся на торжище жители протискивались между телегами, лошадьми, ящиками и бочонками. Мы влились в людской поток. В прежние рыночные дни мне нравилось оказываться здесь: толкотня и общее волнение создавали ощущение праздника. Папа тащил меня за руку, огибая замешкавшихся людей, подгонял, а я всё равно успевала улучить мгновение, чтобы зажмурить глаза и представить, как растворяюсь в бушующей вокруг реке жизни. Я бы и сейчас поступила так же, если бы не незнакомец. Выяснив, куда нам нужно, он шёл впереди, даже не пытаясь подстроиться под мой шаг. Мне приходилось поспевать за ним, чтобы как можно меньше растягивать верёвку. До выхода на Купеческий тракт мы шли рядом, я заметила, что чем ближе мы оказываемся друг к другу, тем короче становится верёвка, и наше общее «украшение» делается почти незаметным.
— Тормози, а? — окликнула я незнакомца, когда окончательно выбилась из сил. — Я не успеваю.
Чёрный человек обернулся, оценил моё запыхавшееся состояние, пристроился у ящика зеленщика и дал мне отдышаться.
— Так не пойдёт, — сказала я. — Ты бежишь впереди, а я вынуждена обходить людей, чтобы они не цеплялись за верёвку. Давай пойдём под руку.
Незнакомец недовольно раздул ноздри и слегка отвернул от меня лицо.
— Не считаю твою мысль разумной.
— Да на здоровье, считай или не считай, как хочешь. Отвяжи верёвку, и весь разговор.
Незнакомец помолчал, после чего выставил локоть, чтобы я могла зацепиться. «Так, значит», — раздражённо подумала я, цепляясь за его руку повыше локтя и прикрывая рукавом блестящую верёвку.
Вдвоём мы шли медленнее, и можно было поговорить.
— Теперь, когда ты не угрожаешь мне оружием, хочу спросить, чего ради ты явился ко мне, да ещё на ночь глядя? Откуда ты? — начала я.
— Ты напрасно считаешь, что я не угрожаю тебе прямо сейчас, — стало первым ответом. — Откуда я и для чего пришёл тебе известно, можешь не притворяться.
— Я не притворяюсь!
— Твой побег красноречивее тебя, вероломная. И не рассчитывай обольстить меня улыбкой.
Я растерялась. На самом деле с тех пор как мы пошли под руку, я широко и показательно улыбалась: пыталась смягчить осуждение во взглядах, которые бросали на нас окружающие. Но вместо того, чтобы понять, я из кожи вон лезу, изображая радушную хозяйку, показывающую иноземцу город, незнакомец трактовал это по-своему. «Сдался ты мне», — легло на язык, но я смолчала, подумав, что на крайний случай идея не самая плохая. Помнится, у кого что болит, тот о том и говорит.
Разговор прервался, толпа становилась плотнее и постепенно замедлялась.
— Старая мать, там! — выловила я из гула голосов детский возглас.
Мы как раз пропускали повозку, и у меня было время оглядеться. Из любопытства я обернулась. Это был тот самый мальчик из проулка. Он дёргал обвязанную платком толстую бабку за рукав и указывал в нашу сторону. Перед бабкой стояла бочка с красными яблоками. Я поспешно отвернулась и, не дожидаясь, когда повозка освободит дорогу, потянула незнакомца вперёд, желая отгородиться от обиженного мальчишки высоким белокурым мужчиной, идущим поблизости.
— Живей, живей, — шептала я, расталкивая говорливых женщин в солидных чепцах с множеством оборок.
Далеко уйти не удалось. Чем ближе мы подбирались к площади, тем многолюднее становилось на улице. Торговцы у стен стояли уже в два ряда, и места для пешеходов почти не оставалось. Возницы, правящие дорогими экипажами, вставали на козлах, громко кричали и трясли над головами кнутами, распугивая упёртый люд, норовивший перегородить проезд. Снова и снова мы переходили на медленный шаг и останавливались.
— Что заставляет тебя торопиться? — спросил незнакомец в очередную передышку.
— Мальчишка, которого ты чуть не придушил, узнал нас.
— Что с того?
— Он пожаловался своей бабуле, а она, в свою очередь, может пожаловаться городским стражам. Не мог полегче?
— Я не вполне понимаю твою речь, но твой вид говорит, что ты недовольна. Считаешь несправедливым то, как я обошёлся с вором?
— Ещё как считаю! Зачем было на него нападать, он же ребёнок?
— Я заметил блеск в его глазах и поспешность, с которой отпрыск собирал яблоки, когда осознал, что ты что-то ищешь. Он желал присвоить камень. У мелкой и испорченной души нет возраста.
Я зло зыркнула на безэмоциональное лицо, надменно повёрнутое ко мне в профиль даже при разговоре.
— Говоришь ты ой как витиевато и красиво, только теперь шансов нарваться на проблемы стало на один больше. А что до жадности, мальчишка беден, и, конечно, посчитал за великое счастье найти на дороге обронённый кем-то магический предмет. Готова поспорить, он надеялся продать находку как магическую безделушку и выручить денег на сладость. Стоило ли из-за этого угрожать ему? А по части мелких душонок, сейчас у тебя, а не у меня и не у него за пазухой спрятан чужой предмет.
Незнакомец отмолчался. Когда встретившиеся на дороге экипажи разъехались, он двинулся вперёд, увлекая меня за собой.

На главной площади настроение сразу улучшилось. Папа говорил, определить, что создано гильдией лакийских магов очень просто. В таком месте обязательно встретится какой-нибудь чудесный предмет, и установится определённое настроение. Чудесный предмет на площади имелся, хоть за многочисленными спинами его сейчас не разглядишь: фонтан-чаша в центре, менявший своё наполнение в зависимости от сезона. Зимой он подбрасывал вверх снежинки, весной — воду, летом — белые и салатовые цветы, а осенью должны быть разноцветные листья. Не торопись мы, я бы обязательно дошла до фонтана, в осеннем «режиме» видеть мне его не приходилось. Что касается настроения, гильдия магов задавала каждому месту своё эмоциональное звучание. На площади, где устраивали торг и праздники, пришедшим полагалось быть сговорчивыми, приветливыми и впечатлительными. Правда, действовала магия на всех по-разному. Кто-то слегка улыбался, а кто-то, как сейчас в глубине площади, где шло устроенное акробатами и актёрами зрелище, восторженно кричал и громко хлопал.
Деревянные настилы на козлах служили торговцам прилавками. Козлы стояли один за другим, повторяя очертания площади. Один кольцевой ряд сменял другой, покупатели и любители поглазеть ходили по оставленным между рядами проходам. Товары всегда располагали согласно определённой логике. Я остановилась у прилавка со специями и задумалась, пытаясь воскресить в памяти расстановку. Темнолицый торговец, блестя белыми зубами, нахваливал товар, стараясь уговорить на покупку не только присматривающихся к мешочкам кухарок, но и нас. Я стояла с рассеянной улыбкой и вспоминала. Специи и благовония располагают по внешнему кольцу, чтобы перебивали запах рыбы, мяса, сырой кожи, пахучих красок и разных смесей, которые продаются близко друг от друга. Во втором кольце должны быть умеренно дорогие товары: одежда, утварь, инструменты и так далее. Центральное кольцо для магических предметов, украшений и обработанных мехов. У самого фонтана «сцена» для выступающих.
— Пойдём, — потянула я незнакомца за рукав, сообразив, в каком направлении двигаться.
Незнакомец не тронулся с места. Я посмотрела, в чём дело. Он склонился к прилавку, будто принюхивался к связкам сушёных трав и плодов, лежавших рядом.
— Кыш, образина! За это уже уплочено! — гаркнула кадушкообразная женщина с покрытыми красной сыпью щеками.
Дальше произошло то, чего я боялась. Женщина хорошо отработанным движением выдернула из-за пояса какую-то тряпку и стеганула незнакомца по лицу. Не знаю, как в этом ковбойском поединке на скорость «Тряпка против меча» мне удалось схватить отпущенную до этого руку незнакомца и сжать окаменевший бицепс.
— Ты обещал не реагировать, — выпалила я, особо не надеясь на успех.
Незнакомец дышал нарочито размеренно, не иначе пытаясь усмирить разбушевавшийся пульс, и давил взглядом обидчицу.
— Чего вылупился? Думаешь, подпалишь меня своими угольками? Маловаты больно! — женщина задрала подбородок и засмеялась, демонстрируя щербатый рот. Привлечённые шумом покупатели загоготали следом.
Переводить сказанное я не собиралась, но и без пояснений всё было яснее ясного. Боясь того, что может произойти, я изо всех сил вцепилась в руку незнакомца, но судя по напряжению в мышцах, он этого не замечал.
— Наш враг барсорог, — напомнила я упавшим голосом.
Удары сердца отбивали мучительные секунды.
— Дрянная баба, — выругался незнакомец, справившись с потрясением. Дальше он произнёс длинную фразу на цокающе-звенящем языке, и хохочущая кадушка притихла.
Пока не появилось новых желающих продолжить представление, я потащила незнакомца в сторону ратуши. Ориентиром мне служили две тонкие башни, оканчивающиеся шпилями.
Десяток-другой шагов мы шли молча, поспешно удаляясь от расшумевшейся толпы. Удерживаемая мною рука по-прежнему хранила напряжение.
— Она подумала, ты испортишь её покупку, — попробовала я разъяснить ситуацию, — а хорошими манерами здесь мало кто отличается.
Незнакомец молчал.
— Спасибо, что прислушался.
Я старалась говорить как можно мягче. Незнакомец молчал.
— Можешь считать, что ты отомстил. Она, наверное, подумала, ты наслал на неё проклятье. Теперь неделю будет бояться выходить за порог, — пыталась я оживить шагающую рядом со мной каменную скульптуру.
Незнакомец дёрнул плечом, стряхивая мою руку. Только тогда я заметила, что так же яростно впиваюсь в его мышцы потерявшими чувствительность пальцами. Я ослабила хватку, но отпускать руку побоялась: слишком здесь людно.
— Извини, — нехотя произнесла я. Ответом мне послужило неизвестное словосочетание на том самом языке. — Меня ты сейчас тоже проклял? — попробовала пошутить я.
— Принял твою благодарность, — произнёс незнакомец и надолго умолк.

Глава 6. Серьги

Мясные прилавки отыскались у второго входа на площадь — вдали от парадной ратуши и величественного шестибашенного собора, смотревшего на неё через площадь. Подходящий кусок говядины тоже имелся, но проку от него было мало. В третий раз пересчитав деньги, я сунула монеты в сумку-мешок и отвернулась от радушного мясника, готового продать мне всё, что я пожелаю.
— В чём причина несмелости? — спросил незнакомец после длительного молчания.
— Мясо свежее! Нарубим и нарежем! — голосил невдалеке конкурент моего мясника.
— Мне нечем заплатить, а времени мало, — произнесла я и прицокнула языком, продолжая обдумывать прерванную мысль. — Можно продать твою верёвку: она наверняка стоит баснословных денег с такими-то свойствами. Здесь магические предметы в цене.
— Нет, думай ещё.
— Что нет? — взбеленилась я. — Оружие ведь продать не предлагаю. И тебе тоже не мешало бы подумать, как нам выпутаться. Или ты жить не хочешь? У меня ничего сто́ящего с собой нет.
— Табак курительный бери и голову береги! — донёсся очередной рекламный лозунг.
Я засунула палец под надоедливый чепец, под которым путались и щекотали волосы, почесала, где смогла достать, и, зацепившись за серёжку, сообразила, как поступить. Надетые на мне серьги в виде толстых полуколец с двуцветным напылением вполне можно выдать за редкость. Ценности они не представляют: купленные на Ленинградке дешёвки. Но для лакийского государства серьги уникальны, а значит, можно попробовать выручить за них хорошие деньги.
— Пойдём, — потянула я незнакомца, радуясь, что нашла решение.

— Булки пухлые, румяные в твои просятся карманы! Сыр, молоко, творог! В одном месте всё покупай на пирог!
Торговцы и их помощники стремились перекричать друг друга. Рот наполнялся слюной от одних упоминаний вкусностей, не говоря уже о пропитавших воздух ароматах. Сердце, в тон желудку, ныло от осознания, что праздник жизни, как скорый поезд, проносится мимо. Впрочем, к этому мне пора бы привыкнуть.
Прорвавшись через толпу, жующую пышную выпечку, мы оказались у третьего торгового кольца. Ушей коснулись утешительные, хоть и лживые, возгласы:
— Кольца серебряные, золотые, разные! Хочешь с сапфирами, хочешь с алмазами!
Высокая широкоплечая женщина в горчичном платье ходила вдоль рядов с подвешенным на шею лотком. На лотке лежали украшения из нескольких видов металлов и, что важно, с камнями. Яркий наряд, нависающие над лотком внушительные формы, приличной стоимости украшения и бегающая по пятам девчонка-помощница — всё в торговке говорило, что предприятие её успешно. У такой должны водиться деньги.
— Что желаешь, красавица? — ответила торговка на мой заинтересованный взгляд.
Серьги я сняла заранее и обернула в фиолетовую бархатку от оставшегося у меня камня перехода. Я положила серёжки на деревянный лоток и спросила:
— Сколько дашь?
— Ишь, шустрая. Ты б купила чего, а то своё предлагать. У меня добра и без твоих железок хватает.
Я постаралась не показать, что расстроена. Торговка взялась круто сбивать цену, чего допустить было нельзя. И всё-таки я замешкалась с ответом. Девчонка-помощница поднялась на носки и с любопытством разглядывала мои серьги.
— Что она говорит? — поинтересовался незнакомец.
— Не хочет брать, — признала я поражение и, забывшись, потянулась за серёжками правой рукой.
От зоркого взгляда торговки не ускользнула блеснувшая на свету верёвка. Женщина качнула подбородком, отдавая приказ девчонке. Та шустро присела, и, ещё не распрямившись, заверещала, что верёвка завязана на руке мужчины. Услышав новость, торговка оценивающе наклонила голову и заговорщически улыбнулась.
— Лучше его продай. Такую диковинку на привязи водишь. Колдуна пленила? — вслух рассуждала она. — Да даже если нет, всё равно возьму, больно потешный.
Я тяжело вздохнула: торг принял совсем не тот оборот, что мне хотелось. Незнакомец, внимательно наблюдавший за происходящим, не спеша полез за пазуху. У меня сжалось сердце. Уж не собирается ли он предложить камень перехода? Вместо крупного аметиста мой спутник извлёк из-под одежды квадрат бумаги размером пять на пять сантиметров и положил на лоток.
— Скажи, что твои серьги обладают магической силой. Они способны вселять в сердце храбрость, а душу наделять стойкостью. Нужно прочитать заклинание, написанное на бумаге. Слов она не поймёт, я произнесу их, чтобы запомнила, — дал указания незнакомец.
Отбросив колыхнувшееся внутри сомнение, я повторила сказанное по-лакийски. Торговка свела густые красивые брови и снова качнула подбородкам, приказывая девчонке показать бумагу. Взволнованная помощница худыми пальцами неумело развернула сложенный в несколько раз квадрат и дала хозяйке рассмотреть. Я тоже взглянула на отогнувшийся край листа, изображая скучающий вид. Успела заметить два ряда символов, напоминавших начертанием квадраты с вписанными в них сложным набором чёрточек. Торговка поманила рукой, приглашая выложить на лоток серьги. Я поспешно исполнила её желание.
— Говори слово, колдун, — обратилась торговка к незнакомцу. Я перевела.
Незнакомец посмотрел торговке прямо в глаза и низким голосом произнёс сложную для моего уха фразу. Женщина растерялась. Незнакомец повторил первые несколько слогов. «Жо-шан-вей-чжань...» — произносила я про себя, пытаясь зафиксировать в памяти звенящую манеру произношения. По моим ощущениям, начни я это говорить вслух, получилось бы не лучше, чем у торговки. Как только она заканчивала говорить заучиваемый кусочек, незнакомец повторял его снова, замедляясь там, где у женщины совсем не получалось.
Обучение продлилось несколько минут. От усердия или пронизывающего взгляда чёрного человека щёки торговки начали розоветь. Посчитав фразу выученной, незнакомец замолчал, слегка раздвинув уголки губ в улыбке, и на секунду-другую склонил голову.
— Можешь назвать цену, — обратился он ко мне.
Судя по растерянному виду торговки, незнакомец оказывал на неё гипнотическое воздействие. Я поторопилась выставить цену, равную стоимости приглянувшейся мне говяжьей ноги. Торговка с трудом отвела взгляд от лица недавнего учителя и рассеянно согласилась.
Припрятав полученные монеты в сумку (удивительно, что незнакомец не отобрал их у меня) и отойдя подальше, я не выдержала и спросила:
— Это правда было заклинание?
— Нет. В моём мире нет заклинаний, ты должна знать.
— А что тогда?
— Наставление, которое написал для меня энши.
— Кто такой энши? — продажа серёг в сочетании с действием лакийской магии подняли в душе волну радости. Я ощущала себя ребёнком, которому только что купили стаканчик мороженого, а сейчас ведут в кино, и так хочется заранее узнать сюжет фильма.
— По-твоему, как учитель.
— И что означают слова?
— Не следует чрезмерно радоваться победе в сражении, если не победил себя.
Я задумалась. На мой взгляд, получалась полная бессмыслица. Фразу ещё как-то можно понять, но зачем носить её с собой? Или этот энши умер и бумага — память о нём?
— И давно энши написал её? — полюбопытствовала я.
— Прежде чем я отправился в дорогу.
— Зачем?
Незнакомец поднял правую руку и направил сжатые пальцы наискосок вверх. Насколько я поняла, это был вежливый способ сказать «отвали». Впрочем, вовремя: мы как раз приближались к мясному ряду.